Природное повиновение

Это плохо, это очень плохо. Ты едва ли помнишь дорогу обратно к поместью. Уже в середине пути ты утыкаешься в самый угол пассажирского сиденья, закрыв глаза и пытаясь сосредоточиться на знакомом запахе очистительных средств, которыми был пропитан весь салон автомобиля. Всё что угодно, лишь бы отвлечься от терпкого запаха альфы, оставленного Исаной на твоих перчатках и въевшегося как паразит в мех куртки. Это едва ли помогает. В голове шум, перед глазами расплываются разноцветные круги, давящие на череп. Ты едва ли способен стоять на ногах, когда пытаешься выбраться из машины. Ноги забиты ватой, одно неверное движение — и ты уже заваливаешься и летишь на землю. Твёрдые руки вовремя подоспевшего Хроностазиса в последний момент подхватывают твоё тело. Он тут же помогает встать, закинув одну из твоих рук себе на плечо и притянув за пояс. Раньше бы ты возмутился подобной близости и тут же оттолкнул как можно дальше, но единственное, на что ты сейчас способен, — это сжать со всей силой его белый плащ в надежде оставить под ним, на его коже, синие отметины ногтей. Зачем? Выразить злость. Прижаться, вцепиться в единственный спасательный круг и оставить метку. Метки оставляет альфа. Сейчас ты похож на него меньше всего. Путь до твоего кабинета тянется мучительно медленно. Несколько раз спотыкаешься. И каждый раз, с одинаковым терпением и бережностью, Хроностазис не даёт тебе упасть. Кажется, он шепчет что-то подбадривающее, продолжая настырно тянуть тебя вперёд словно мёртвый груз. Краем мысли замечаешь, что на этом долгом мучительном пути вы не встретили ни одного из участников группировки. Оно и к лучшему. Увидь они тебя в таком состоянии, ты бы переработал их в кровавое месиво. Ранее едва заметный запах чего-то сладкого, но при этом горького становится сильнее. Запах обеспокоенной, взволнованной беты, обещающий безопасность любой отчаявшейся омеге. Ты чувствуешь запах Куроно впервые за много лет. В отличие от аромата альфы, он заставляет тебя довериться. Даже если ты этого не хочешь. Наконец-то добираетесь до твоего кабинета. К этому моменту чувствуешь, как начинаешь непривычно много потеть. Капля за каплей пропитывают твою рубашку. Стекают по лбу, щекочут шею. Твой нос зудит чуть ли не в самом центре черепа, от чего на глазах собираются чёртовы ненавистные слёзы. То, что это может наблюдать Куроно, уже достаточно. Ты не хочешь, чтоб это запечатлел хоть кто-то ещё. Мимик в виде плюшевой куклы находится прямо на твоём рабочем столе. В первые секунды он даже не замечает вашего прибытия, что-то озлобленно бурча себе под нос и продолжая настырно то набирать, то сбрасывать номера на телефоне. — Твою мать, Хроностазис, я не нанимался работать секретаршей и обзванивать всех этих упырей, — рычит Иранака, даже не обернувшись, скорее всего узнав Хроно по запаху. У него всегда был удивительный нюх, даже бету учуять для него раз плюнуть. — Но результатов по нулям. Все как один твердят, что Астель сейчас на какой-то чёртовой конференции в Америке и он будет не в зоне доступа ещё несколько следующих дней. Кстати, что за аромат? Только после этого он оборачивается, выразительно принюхиваясь. И застывает, боясь пошевелиться. — Босс?! — удивлённо лепечет Мимик, делая несколько неуверенных шагов назад. Он чует. Он прекрасно чует, а теперь и знает. Твои пальцы невольно сжимаются, и перед глазами невольно мелькают кадры, как ткань плюшевой куклы превращается в ничто. Лишь мимолётная мысль, но столь яркая и броская, что на мгновение сбивает с толку. Приходится тут же закрыть глаза и отвернуться. Твоё состояние — котёл бурлящих инстинктов, делающих тебя импульсивным, глупым. Так поступают только звери. Ты не должен совершать ошибок. Куроно всё равно, с присущей для него внимательностью, замечает твой секундный порыв. Перестраховывается. Кладёт одну из своих рук на твою ладонь и слегка давит, успокаивающе водя большим пальцем. В этом нет нужды, но ты ценишь его готовность, пусть его излишнее беспокойство и раздражает. — Уйди, — выкашливаешь слова из своего горла, оказавшись около стола. Хроно отпускает тебя. Мимик послушно перепрыгивает на диван, сохраняя как можно дальнюю и почтительную дистанцию. Но его запах всё равно запечатлеется на твоих вещах. Пригоревшее масло. Альфа. Почти все твои заветы — альфы. — Босс, вы пахнете по-другому, — нервно, через смех произносит Мимик. Он явно хочет узнать, что происходит, но слишком напуган. Игнорируешь его слова, как и его присутствие, но не можешь игнорировать его запах. Отвратительно. Снимаешь маску и тут же начинаешь рыться во всех своих выдвижных шкафчиках. Перебирать дрожащими руками свёртки. Открывать все шкатулки и пепельницы. Последние были, даже несмотря на то, что ты никогда не курил. Никому из своих приближённых тоже не дозволял. Ты знал, что искал, знал, где хранил, но мысли были настолько спутаны, быстры, что смешивались в один мутный водоворот. Вытянуть из своей головы единственную нужную информацию — пытка. Но всё же ты находишь нужное спустя минуты, больше. Вываливаешь все баночки и упаковки с подавителями, блокаторами, гормонами и маскировщиками на середину стола. Всё то, что ты исправно принимал последние десять лет. По расписанию, планам, рецепту. Тогда почему они перестали работать?! Не задавай столь глупых вопросов, Чисаки. Ты догадываешься. Твоих медицинских познаний человеческого организма достаточно, но ты так напуган, что теперь будешь пытаться избегать правды до самого конца. Так по-детски, не находишь? — Что по поводу доктора Астеля? — переспрашиваешь ещё раз, параллельно открывая по каждой баночке, собирая ежедневную порцию лекарств. В глазах двоится, из-за чего в ладони оказывается на несколько пилюль больше. Едва задумавшись, добавляешь ещё несколько сверху. Так, на всякий случай и для более быстрого эффекта. — То, что уже сказал, босс, — замявшись, отвечает Мимик. — Он сейчас в Америке, на какой-то научной конференции. До него не дозвониться, а вернётся он только завтра или того, послезавтра. Слушаешь его отчёт, параллельно закидывая в рот спасательную горсть препаратов. Тут же запиваешь водой. Вся горсть таблеток скребёт по твоему пищеводу словно комок грязи, тяжело оседая в желудке. — Есть ли у нас другие способы связаться с ним? — Нет, босс. Это плохие новости. Доктор Астель был врачом высшей степени, который всегда был в курсе всех современных достижений и открытий медицины. Он также был в курсе твоего особого положения и располагал твоим полным доверием. Лечил твоего отца. Это под его надзором ты принимал курсы все эти годы. Если кто-то и мог прояснить ситуацию и дать последующий план действий, чтоб всё вернулось на круги своя, — то только он. Сейчас же тебе остаётся только надеяться, что повышение дозы уменьшит проявление симптомов или, ещё лучше, купирует твой приступ хотя бы на следующий день… два. Тогда можно будет сразу записаться к нему на приём. После — скрыть все улики произошедшего. Мимик и Хроностазис — надежны, их слова, их действия на стальном поводке. Исана… Исана — это уже другой вопрос. Чёртов альфа, пусть и разнюхал всё сам, но явно не намерен разрушать ваше сотрудничество. Он явно лелеет надежды получить тебя под своё распоряжение в качестве омеги и мечтает получить согласие на ранее сделанное предложение. Идиот. Не считая всех принесённых неудобств, его маленькие слабости и желание — козырные карты на твоих руках против него самого, которыми можно воспользоваться. Во рту появляется горький вкус желчи. Проглатываешь его вместе с приступом рвоты несколькими глотками воды. Несмотря на то, что ты опустошил уже целую бутылку, ранее едва заметная жажда лишь усиливается. Исана сказал, что ты пахнешь как омега перед самым нагревом. Лишь от одной этой мысли по твоей спине бежит стая мурашек. Невольно припоминаешь, что свою последнюю течку ты пережил лет в пятнадцать-шестнадцать. Вот только воспоминания о тех событиях настолько стёрты, размыты и исковерканы собственным желанием забыть, что тебе даже не с чем сравнить своё нынешнее состояние. Должно ли тебе быть так плохо? Нормально ли потеть как грязное животное? Хотеть пить без остановки или упасть на пол и не двигаться? И то, что теперь присутствие беты отражается на тебе даже сильнее, чем альфы? Единственное, что ты можешь вспомнить, — ощущение не проходящего жара, слёз и пустоты, бурлящей в твоём животе. Едва сдерживаешь очередной приступ рвоты. Хоть бы таблетки подействовали. Ты молишься, чтобы они подействовали. Ты не хочешь возвращаться в тот ад из своих кошмаров и детства. — Мимик. — Стоит тебе произнести его имя, как альфа вздрагивает. Его страх, что проскальзывает в его запахе, его покорность, даже когда твоя натура больше не секрет, льстит. — То, что ты сейчас видел, то, свидетелем чего стал, должно остаться в пределах моего кабинета. Только между мной, тобой и Хроностазисом. — Не беспокойтесь, босс, — Иранака вытягивается по струнке. — Мой рот на замке, а ваш секрет под надёжной охраной. — Замечательно, — рычишь ты, стирая капли пота со своей шеи. — Удостоверься, чтобы в пределах этого яруса не было ни одной живой души. Лишние носы, как и лишние проблемы, мне не нужны. Мимик утвердительно кивает. Снимаешь свою куртку и кидаешь её на стул. Без постоянного присутствия запаха Исаны рядом аж дышать становится легче. Вот только тебе всё ещё душно. Это похоже на лихорадку. Когда язык прилипает к собственному нёбу, мышцы ноют, а мысли липнут в общий грязный комок. Кажется, если ты сейчас не избавишься от лишней одежды и не получишь доступ к свежему воздуху, то растаешь на месте. Так чего медлишь? Почему не сделал это раньше? Едва ли задумываясь о том, что творишь, закатываешь рукава. Ослабляешь и скидываешь на пол галстук. Начинаешь неторопливо расстёгивать рубашку. Ты настолько сосредоточен на своих пальцах, выскальзывающих пуговицах и желании избавиться от этой проклятой ткани, что совершенно не замечаешь реакции окружающих. Мимик, уже готовый развернуться и скрыться за дверью, дёргается, словно от пощёчины. Останавливается, вцепившись взглядом в твою кожу. Он разрывается между тем, чтобы уйти, и тем, чтобы остаться, при этом неконтролируемо делая несколько выдающих его громких вздохов-выдохов. Хроно же, заметив это, быстрым движением хватает его как плюшевого медведя и, не церемонясь, кидает в сторону двери. Шипит ему, чтобы тот убирался. Иранака, неуклюже ударившись об стену, придя в себя, мгновенно вскакивает и семенит своими маленькими ножками к выходу. Стоит ему оказаться по ту сторону, громко хлопнув дверью, он сползает по стене на пол. Вцепляется руками в свою керамическую маску и пытается успокоиться. Мимик сам не заметил, как всего за пару мгновений запах, до этого лишь приятно щекотавший рецепторы, превратился в опьяняющую, кипящую смесь. Пара секунд. Понадобилась всего пара секунд. Запах босса поражает. Вызывает непозволительные мысли. Он был настолько сильный, интенсивный, необычный, что даже будучи в этом поддельном теле, Иранака на мгновение теряет самообладание. Запах Чисаки — жуткий коктейль, содержащий в себе так много различных феромонов, что все инстинкты Иранаки, пусть и на мгновение, взбесились и забились в бешеном припадке. Подобное было не нормально. Податься своим инстинктам — это уже в сравнении предательство. Мимик просто благодарен всем богам и случаям, что рядом оказался Хроно. Как хорошо, что беты справлялись с подобными ситуациями лучше. Куроно тем временем сразу бросается вперёд, чтобы остановить тебя от расстёгивания уже последней пуговицы. Прикосновение его холодных ладоней подобно ведру ледяной воды. Отрезвляет. Куроно снимает свою маску и отводит твои руки в сторону от одежды. Берёт твоё лицо в ладони и ловит твой вялый взгляд. Кажется, он что-то говорит. Спрашивает. Но ты не можешь сосредоточиться. Его голос словно с другой стороны толстого грязного стекла. Весь он по другую сторону. Размытый, нечёткий. Такой далёкий и близкий одновременно. Мираж или наваждение? Что уж точно реально, так материально ощутимо — его запах. Ты ещё никогда не чувствовал его запах так чётко. Ярко. Оказывается, он многослойный. И это не просто запах сладости и горечи. Оказывается, это запах миндаля. Это последняя мысль в твоей голове, прежде чем ты оказываешься на полу. Скручиваешься в кривую дугу, вцепившись тонкими пальцами в свой впалый, спазмирующийся живот. С громким хрипом выблёвываешь на пол всё содержимое желудка. Несколько раз неправильно вдыхаешь, давишься собственными слюнями и желудочным соком. Блюёшь ещё раз, остатками таблеток, последними каплями воды, что со всей силой выжимает из себя твоё тело. Пытаешься отдышаться, словно выброшенная на берег рыба. Стираешь стекающие по щекам слёзы. Мерзко. Это так мерзко. Желудок продолжает настойчиво сжиматься где-то там под кожей, а из горла доносится жалобный свист. Ты должен встать, добраться до ванной комнаты, пока очередной приступ не заставил тебя выхаркивать собственное содержимое. Должен умыться, привести себя в порядок, избавиться, избавиться от запаха, привкуса желчи. Хотя бы просто прополоскать рот. Но ты настолько слаб, что даже не можешь встать. На помощь снова приходит Куроно. Успокаивающе погладив тебя по спине, он берёт на себя тебя и твои проблемы. Бережно поднимает, ведёт словно слепого котёнка в душевую. Там, среди столь привычного запаха очистительных средств и антисептиков, усаживает на пол и садится рядом. Снимает рубашку. Вытирает влажным горячим полотенцем твоё лицо. Ты невольно льнёшь к его мягким рукам и успокаивающим прикосновениям, но это длится ровно до того момента, как очередной приступ рвоты накрывает твоё тело. Куроно помогает тебе добраться до унитаза, придерживая твою голову и плечи, пока ты громко давишься и хрипишь. Избавление от таблеток не приносит облегчения. Оно делает только хуже. Ты не контролируешь своё тело. Приступы дрожи идут волнами, пока тебя бросает то в жар, то в холод. И плевать уже на все рамки приличия, в которых ты держал себя всю жизнь. Теперь уже не до этого. Жалобно скулишь и припадаешь к коленям Куроно, вцепившись в его плащ. Едва ли понимаешь, зачем это делаешь. Когда разум плавится и не способен справиться с ситуацией, за тебя действуют старые инстинкты. Омега тянется к бете как к единственному источнику безопасности. — Боже, Чисаки, нам нужно вызвать врача, нам срочно нужно вызвать врача, — как мантру повторяет Куроно, прижимая тебя к себе. — Это не должно быть так. Даже если в ушах стоит сплошной гул и бешеная пляска собственного сердца, ты прекрасно слышишь его бормотание. Упоминание врача почему-то вызывает порыв злости, а злость невольно активирует причуду. Перчатки распадаются под твоими пальцами. Доверия заслуживал только Астель. Только ему дозволено знать. Только ему можно доверять. Все остальные ненадёжные. Чужие. Чужаки опасны. Их присутствие недопустимо. Но вместо слов из горла вырывается дикое первобытное рычание. Бета тут же вздрагивает и покорно возвращает руку тебе на спину, не пытаясь больше достать телефон. Вздрагиваешь и ты, пугаясь своего голоса. Стоп. Стоп! Ты должен прекратить всё это. Перестать вести себя как животное. Думать о Хроно как о бете. Должен наконец-то взять себя в руки. Встать, попытаться снова выпить таблетки. Да, таблетки. Они помогут, они всегда помогали. Держали в узде. Сковывали. Ставили в рамки и сажали на цепь. Но так было нужно, так было легче. Вы сидите на полу душевой несколько минут без попыток двинуться. Тебе кажется, что прошло больше часа. Всё это время пытаешься прийти в себя, успокоив дыхание и мысли. Выходит плохо. Через неведомые потуги и усилия тебе удаётся встать, дотянуться до раковины, прополоскать рот и брызнуть в лицо холодной водой. Совсем немного, но помогает. — Чисаки, как ты? Чувствуешь себя лучше? — тихо спрашивает Куроно. Его голос вырывает тебя из потока невнятных образов. На автомате киваешь головой и тут же, ведомый лишь смутной, уже затухающей идеей снова найти подавители, пытаешься идти. Куроно останавливает тебя. Закидывает твои руки себе на шею, обхватывает за пояс и уже под своим надзором и полным контролем ведёт обратно в кабинет. В первые секунды дёргаешься, но твоя тяжёлая голова сама находит его правое плечо. Носом так случайно утыкаешься в шею. Слышишь его взволнованное дыхание и скачущее сердцебиение. Какая-то прошлая часть тебя требует, чтобы ты отстранился, не допускал столь тесного контакта. Какая-то часть тебя находит это унизительным. Но также, почему-то, ты находишь это естественным. Бета приводит тебя в кабинет и укладывает на диван. Одевает на тебя какую-то футболку, уже без единой попытки сопротивления с твоей стороны. Говорит, что принесёт воды, и просит не пытаться встать, и исчезает из поля зрения. Ты хочешь, чтобы он остался рядом. Утыкаешься лицом в подушку, скрываясь от давящего на глаза света. Все твои анализаторы и органы чувств обострены просто до немыслимого предела. Всё так ярко, чётко, открыто, много. Слишком много. От этого больно. Хочется спрятаться, исчезнуть, уткнуться в угол. Но вместе с этим… Чего-то не хватает. Недостающего кусочка. Последнего пазла. Инстинкты бьются в истерике, заставляя тебя вертеться. Двигаться. Осматривать комнату. Принюхиваться. Искать, искать, искать… И тогда ты находишь. И всё становится на свои места. Защёлкивается подобно ждущему всё это время механизму. Исчезают вопросы, сомнения, причиняющий боль гул и тяжесть, сковывающая движения. Запах. Едва заметный старый-старый, почти выветрившийся, но несмотря на это почему-то важнее всего происходящего. Действительно важный. И он рядом. На паре белых перчаток, что висят на подлокотнике дивана. Перчатки твои. Кажется, ты приказывал их выбросить или стерилизовать, но теперь это едва ли имеет значение. Значим лишь запах ребёнка, втёртый в белую ткань. Привстаёшь и хватаешь одну из белых перчаток. Подносишь к своему лицу. До этого ты не мог понять, что вызвало у тебя такое беспокойство и внимание, но стоит принюхаться чуть сильнее, ответ обнаруживается сам собой. Запах ребёнка смешан с твоим. А ещё он смешан с запахом страха и крови. Ты не мыслишь прямо, не мыслишь здраво, но омега выстраивает самую простую и очевидную цепочку из всех. Воспоминания же подкидывают образы беловолосой девочки с большими красными глазами. Если запах ребёнка смешан с твоим — значит, этот ребёнок принадлежит тебе. Если он пахнет страхом — значит, он нуждается в защите. Охране. Заботе. После этого ты можешь думать больше ни о чём другом. Подаёшься этому старому как мир инстинкту. Предназначению. Оно же гонит тебя к ребёнку. — Чисаки? Что ты… Ты оборачиваешься к бете. Он же смотрит на перчатку, что ты продолжаешь прижимать к своей груди. Не задерживаешь на нём внимание больше нескольких секунд. Ты должен идти. Конечно же, бета пытается тебя остановить, но он не понимает, не чувствует, а у тебя нет времени на его заботу. Поэтому ты обнажаешь зубы и гортанно рычишь. Что-то подсказывает тебе, что такое поведение не свойственно омегам, но также ты знаешь, что он подчинится. Бета вздрагивает, делает шаг назад и покорно обнажает шею, больше не пытаясь к тебе прикоснуться. Самодовольно хмыкаешь и направляешься к двери. Каждый шаг всё ещё даётся тяжело, и тебя едва покачивает, из-за чего приходится придерживаться рукой за стену. Оказавшись в коридоре, осматриваешься и принюхиваешься, проверяя окружение. Всё ещё чувствуется запах альфы, от которого тут же чешутся зубы и раздражение скребёт в горле. Альфы в данный момент — помеха. Ты не собираешься церемониться ни с одним из них, если повстречаешь на своём пути. У тебя достаточно силы и власти, а ещё уверенности, что также как и бета, они не оспорят твоё требование. Кстати о нём. Бета выскакивает из кабинета следом за тобой. — Разрешите мне хоть проводить вас, — моляще просит он, смиренно прижимая к себе руки и опуская голову. Почтительно держится на расстоянии. Ждёт твоего разрешения. Осмотрев его с ног до головы, просто киваешь головой и сразу двигаешь вперёд. Воспоминания всё ещё размыты, но едва ли нужно прилагать усилия, чтобы вспомнить расположение нужной тебе комнаты. Кажется, ты не раз посещал её, но любые попытки ухватить более чёткие воспоминания и образы, связанные с ребёнком, тут же ускользали от твоего сознания, оставляя тяжёлое чувство недосказанности. Пока ты пытаешься не обращать на это внимание, но тревога и странное ощущение неправильности остаётся.