10
13 января 2020 г., 23:03
Мы многое не произносим вслух, не объясняемся и делаем то, что считаем правильным. Только каждое действие имеет последствие. Каждое принятое нами решение меняет каждую последующую минуту нашей жизни. Меня учили нести ответственность за свои решения, но не учили, как отвечать за действия других людей. Я не должна была даже задумываться об этом, но стала делать это все чаще, по мере того, как атмосфера между нами накалялась.
— Пожалуйста, останься, — эти слова мой предел. Они почти равносильны: «Я люблю тебя».
Чонгук опускается передо мной на колени и разводит мои руки в стороны, чтобы я перестала скрывать от него свои слезы. Мне больно и он знает об этом. Теперь я уверена, что с этой болью существовать только мне. Ждать его возвращения, битыми часами изводя себя, следовать его инструкциям и верить словам, что все скоро закончиться.
Вместо ответа, он позволяет мне обнять себя. Но ни моих сил, ни боли, даже любви, не хватит, чтобы остановить его. Хотела бы, чтобы все было по-другому. Раньше, моей опорой по жизни были всего три желания и человек, который этим желанием был. А теперь, во мне растет жадность. Раньше, я не хотела ничего, а потеряв единожды того, кто был для меня всем, стала желать большего. Но разве не все люди такие?
Разве можно назвать эгоизмом мое желание, чтобы Чонгук был в безопасности?
Уверена, что не существует правильного ответа на этот вопрос. И не существует того, чего я могу изменить прямо сейчас.
Все больше начинаю ненавидеть слово долг. Все меньше понимаю себя и чего я хочу. Меня будто поработил страх. Липкой жижей на коже, на всей поверхности тела, медленно заползающий уже и внутрь…
— Я вернусь, — целует меня в лоб и уходит.
Каждый день, как прощание.
Два дня до Рождества.
***
Он возвращается, спасая наше сегодня. Нас. Прямо сейчас. Не помню, когда успела уснуть на диване, не умывшись и не переодевшись. Сложно вспомнить, когда я ела в последний раз. Когда была на учебе и вспоминала о своих подругах. Чонгук трясет меня за плечо, и я медленно открываю глаза. Он собирает сумки, нашу одежду. Мы снова уезжаем. Моя жизнь быстротечно превращается в самый настоящий Ад. С ним. Говорят, любовь слепа. Мы едем по знакомой мне дороге, туда, где хочется быть меньше всего. Юнги открывает дверь быстрее, чем мы успеваем подойти к порогу его дома. Я не смотрю в его сторону, даже не здороваюсь, потому что рассыпаюсь от того, что ничего не могу в своей жизни контролировать сама. День до Рождества.***
Он просит остаться, но почему-то вспоминаю о его желании, когда уже иду в сторону больницы. Она выглядит чужой. Уже не тем пристанищем, где я ощущала себя своей. Бреду по коридорам так, чтобы встретить как можно меньше больных и людей из персонала. Минджи смотрит на меня яростно, кажется, что ее глаза метают в меня молнии. А после обнимает так крепко, будто хочет самостоятельно раздробить каждую кость во мне. Спустя час на столе лежит моя справка, которую она делает для меня — мой билет к исправлению. Прибегает и Сора вместе с Чимином, но, увы, даже вся эта поддержка и забота с их стороны, не позволяет мне сказать им правду. «Проблемы в семье» — становится моим оправданием. Моей главной ложью для тех, кого люблю. Может, я не так далеко и ушла от Чонгука, в его инстинктах защищать. — Готова взять несколько ночных смен? К примеру, на Рождество, на которое я собираюсь ужраться в хлам и даже лишиться своей лицензии, — пытается разбавить напряженную атмосферу Минджи. — Ты не можешь этого сделать, — мы произносим с Сора это в унисон. Так даже лучше, ведь я не могу произнести это с тем же притворным ужасом, что и она. — Поэтому, Джилэй, должна быть со мной. Тормозить меня. — Хорошо, — спокойно произношу, зная, что это обещание вполне смогу сдержать. Мы прощаемся ближе к обеду, когда Минджи нужно идти на обход пациентов, а Сора вообще здесь находиться противопоказано. Чимин предлагает первым подвезти меня, когда говорю о том, что мне нужно вернуться домой за вещами и немного поспать. Я отказываюсь, но при этом даже не вызывая волну вопросов от своих друзей. Мне кажется, что они знают меня куда лучше, чем думала, но никто из нас не делится этим вслух. Достаю связку ключей, такую увесистую и никому ненужную. Хочется выбросить все эти ключи от тех мест, в которые я больше не вернусь. В доме тишина. Ничего не трогаю, даже шторы, которые не позволяют просочиться свету внутрь. Мне незачем здесь что-то менять, потому что это место не принадлежит мне. Незначительное количество вещей помещаю в свою спортивную сумку, с которой когда-то пришла к Чонгуку и вновь проверяю свой телефон. Тишина. Отсутствие новостей — тоже новость. С этими мыслями завожу будильник на час и ложусь поверх заправленной постели прямо в верхней одежде. Мой разум давно сломался на том, что правильно, а что нет. Мне снится свобода, одно из ее проявлений. Когда есть возможность возвращаться к тому, человеку, который является домом. Когда прочное крепление не позволят отклониться от курса счастливой дороги. Я в его руках, объятиях. Длинные пальцы и теплые ладони, медовая кожа красиво контрастирует с кофейным свитером, пастельного оттенка. Наши пальцы идеально переплетаются в замок, когда его щека касается моей. Мне хочется обернуться, чтобы узнать, кто является моим счастьем, но все покрывается коркой пепла. Реальность выводит ото сна, без звона будильника, а с шелестящими шагами Юнги. Я могу различить его шаги, потому что они отличаются от уверенных, принадлежащих Чонгуку. Жара душит, и я отрываюсь от постели, на ходу снимая с себя лишнюю одежду. Умываюсь в ванной, заодно и принимая быстрый контрастный душ. Спускаюсь на второй этаж, держа сумку с одеждой в руках и пакет с формой. Мин Юнги пьет. В одиночестве. В честь праздника, которые, не уверена, что существуют, в обеих наших сферах деятельности. — Ты куда, намылила ласты? — спорить с манерами Юнги, также бесполезно, как и отвечать на этот вопрос, на который он ответит отказом. — Я возьму твою машину, раз за руль ты все равно не в состоянии сесть, — беру ключи со стола, который в отличие от многих других дней, девственно чист. Избавлен от любых улик. — Можешь попробовать сбежать, но я быстро бегаю, даже в пьяном состоянии. — Не сомневаюсь, — пропуская мимо ушей, безразлично отвечаю. — Джилэй, положи свои вещи и иди в комнату, — теперь он угрожает мне, преграждая дорогу к выходу. Он действительно быстр, несмотря на то, что глаза его стеклянные, а зрачки ненормально увеличены. Такого не случается от спиртных напитков, скорее, от приема чего-то посложнее. — А не пойти бы тебе в жопу, Мин Юнги, — почти срываюсь, зная, что делать этого совершенно нельзя. Не тогда, когда он в таком состоянии. — Какого хера, я должен вообще возиться с тобой, когда… — он обрывает фразу и его глаза округляются, будто он вспомнил то, о чем успел забыть. — Когда что? Юнги? — Блять! — он сбивает содержимое хлама, валяющегося на тумбе в коридоре, а после стремительно направляется вглубь квартиры. — Положи свои вещи, Джилэй, у меня еще есть дела на сегодня. Если бы Юнги был тем, кому так же могу безоговорочно поверить, как это делает Чонгук, я бы так и сделала. Но Мин для меня не был таким человек, хотя и не вызывал той злости, которая постоянным позывом взрывалась во мне по отношению к Намджуну. Делаю фактически то, чего он просит, только, все же, бегу к его машине, которая похожа на смятый кусок железа, неприглядного цвета жженого сахара. Завести эту рухлядь, на которой весьма небезопасно ездить, мне удается с первого раза. Она пыхтит, также, как Мин Юнги, который дарит мне в спину проклятия. Знаю, что единственное, что могло взволновать Юнги — это Чонгук. Возможно, в нас обоих есть хоть одна точка пересечения во взглядах. Вместо того, чтобы предупредить Минджи, что не приеду, я набираю номер Чонгука. Тяжелые гудки ложатся на слух одним потоком плохих мыслей. Знаю, о чем вспомнил Юнги. О бое, который должен был стать последним. Этот разговор состоялся между ними пару дней назад, когда мы приехали к Мину и Чон думал, что я сплю. Его недоверие не страшит меня. Мне страшно, что я поступаю опрометчиво, намереваясь поехать к нему самостоятельно, но отпускать Юнги под наркотой — самое последнее, что мне хотелось бы сделать. Асфальт усыпан белой крошкой, на которых следы от шин автомобилей почти не видны. Любое идеальное преступление совершается ночью, но на часах всего семь вечера. Зимой, идеальные преступления расширяют диапазон своего свершения. В моей голове слишком чисто, чтобы я была напугана тем, куда собираюсь идти. Мои ботинки с хрустом оставляют следы подошвы. В этот раз не прячу своего лица, но в моем кармане пистолет, который так некорректно хранит в бардачке своей машины Юнги. Я слишком много видела, и знаю, чтобы не понимать, что все может закончиться плохо, но это последнее о чем хочу думать. Если бы сила мыслей — действительно была мощным оружием против всех бед, люди бы не умирали в больницах, чудесным образом исцелялись от неизлечимых болезней… Жили бы дальше. Знали, что такое жизнь. Если бы силой мысли и своим воодушевленным настроем мы могли ограничиться попаданием в свои же оплошности по несколько раз — мы бы все стали счастливчиками. Если бы, одно желание, могло сделать меня сильнее, я бы не знала, что такое отчаяние. В моей голове нет шума, и в ушах никаких слов и музыки, даже когда меня пропускают внутрь. Тут, люди-животные делают ставки, шлюхи ищут наживу на одну ночь и короли ринга, которые получают деньги за насилие. Остальные — масса, почти подтанцовка, на которой все это место держится. У меня одна наводка, как красная кнопка, горящая в мозгу и реагирующая только на Чонгука. Как я могла не заметить, что вчера он не вернулся «домой»? Что уже более двадцати четырех часов, не получила от него даже жалкого «я в порядке», «я скоро вернусь». Даже не знаю, что скажу ему при встрече, когда он будет предельно зол, чтобы объясниться. И за этим незнанием и отрешенностью, решаю, что мне будет достаточно просто его увидеть. Уеду, оставив все, как есть. Я не знаю, вернусь ли обратно, и что будет дальше, но прямо сейчас мне нужна доза. Доза чувств и того, что с ним все в порядке. Наркоманов обычно держат в лечебницах. Я же, такую, прописываю себе сама. Он на ринге, под прожекторами. Сетка смазывает его лицо, но я знаю, что он сосредоточен на своем противнике. На Тэхене. Ведь у Чонгука есть лишь один противник и это… он сам. Мне не понять, потому что никогда ни с кем не боролась, даже Намджуна я кое-как, но приняла, не желая как-то исправлять этот факт или раскрыть правду, которая никому не понравится. У этих двоих своя история. Свой длинный и тернистый путь. Но могу понять Чонгука, потому что он, как и я не может избавиться от пустоты внутри, которая образовалась с потерей близкого человека. Его отца. Мы не говорили об этом, но в его словах-подтверждении слов Юнги, проскользнуло слово из-за него. Из-за Тэхена, это не то, что значит, что он был тем, кто это сделал. Я вижу разницу, а Чонгук нет. Провожу аналогию и понимаю, что дело, над которым работает его отдел — не мелкое и скорее всего, связанное с деятельностью Кима. Прикрываю веки лишь на секунду, чтобы после открыть глаза и пойти к выходу, но застываю на месте, когда вижу Намджуна. Его спину. У меня есть всего пара секунд, чтобы уйти с поля его зрения. В тоже время, я могла бы закончить это все прямо сейчас. Ощупываю пистолет, металл которого холодит мою горячую ладонь. Только не могу. Не могу действовать вразрез с тем, чему меня учили. Накидываю на голову капюшон и подхожу по другую сторону барной стойки. Нас разделяет всего четыре места, два из которых заняты. За баром работает другой парень, не Чимин, и я рада, что никто не произнесет моего имени. Очень надеюсь и на то, что у Намджуна отсутствует на меня радар и здесь не бродят его люди, которые могли бы узнать меня в лицо. Бой заканчивается, вижу, как Тэхен победно поднимает кулак вверх. Мой желудок сжимается, когда я понимаю, что Чонгук не в том состоянии, чтобы позаботиться о себе. Но меня останавливает то, что Тэхен идет в нашу сторону. И потом, его не тихое: «Ты должен был убрать его», приводит меня в крайнюю степень ярости. Я могу все закончить прямо сейчас, сделав несколько незаметных шагов в их сторону, когда слышу: — Спровоцируй его, когда он выйдет, а после, все само закончиться. Они уходят в противоположенную сторону, а я должна идти к нему. Предупредить, помочь. Но вместо этого начинаю соображать над тем, что может сделать с Чонгуком Намджун, который не хочет запятнать свои грязные руки. Стою у стены, на выходе из здания, возле того самого, через который меня всегда выводил Чонгук. Звоню Юнги и рассказываю ему все, что слышала, поступая в этот раз, как хорошая или же бесполезная девочка. Он обещает, что ему нужно всего пять минут, чтобы оказаться возле меня и надрать мою задницу, от чего я морщусь, все еще не воспринимая его слова или же принимая их за чистую монету. Вижу, как несколько машин с тонированными стеклами выезжают с заброшенной территории. И в одной из таких, скорее всего, сидит Намджун. Оружие, наркотики, убийство — не совсем то, что я хотела бы когда-то принимать в своей реальности. Я уже даже не могу понять, которая из них принадлежит всецело мне. Прежде, чем осознать, что я уже не одна, чувствую запах никотина. Черные джинсы облепляют его ноги, как вторая кожа, а на толстовку сверху накинута кожаная куртка не по погоде. Его влажные волосы уже через пару минут покроются коркой инея. И я представить себе не могу, почему все это интересует меня прямо сейчас. Почему я не хочу от него убежать и почему не боюсь, по крайней мере, чуть меньше, чем Мин Юнги. — Долго будешь смотреть на меня? — бархатный глубокий голос обволакивает мои нервы вновь, натягивая их словно струны. Помню, как он уверенно держал в руке свой пистолет, и каким взглядом смотрел на меня. С забавой, заинтересованностью, голодом. Но этот его взгляд никогда не пугал, потому что после того, как я смотрела на него в ответ, мы каждый раз будто спрашивали друг у друга: — Почему? — в этот раз произношу этот вопрос вслух. Он поворачивается ко мне корпусом. Все еще осознает, сопоставляет что-то в своей голове. Я все еще прикрываю свое лицо, останавливаясь на этом «почему». Почему мне кажется, что я знаю тебя? Почему, каждый раз, когда вижу тебя, чувствую чертову вину? Мне хочется узнать. За что? Но я спрашиваю об этом «почему», значение которого нам обоим неизвестно. Он приближается так стремительно и быстро, что я успеваю только опустить руку в свой карман, когда он срывает с моей головы капюшон. Обескуражен? Удивлен? Или в его глазах, наконец, смогу прочесть ответ на этот вопрос. Тэхен — не убийца. Тэхен похож на сломленного ребенка, которым легко манипулировать, которого легко направить в темную сторону реки, знаменитую тем, что в ней люди тонут. В его глазах тоже можно утонуть, когда он смотрит осознанно, без лишней агрессии или же опустошенности. Будто узнает, будто видит в моих глазах себя, как другого человека. — Уходи, — говорит и не двигается. А я все еще не могу оторвать себя от стены, потому что сделав это, уже лишусь всего. — Зачем? — тихо спрашиваю, думая, что если бы я даже смогла его удержать, это бы ничего не решило. Да и смогла бы я… — Уходи, — повторяет, все еще продолжая стоять в шаге от меня. Он не уходит первым, но просит это сделать меня. Именно просит, будто сожалеет о чем-то. Жаль, что не всех людей я умею читать между строк, но по какой-то из причин, это распространяется на Тэхена. Возможно, все началось еще тогда, когда он рассказал мне о своей травме, следе из прошлого. — Мне некуда идти. Знаешь это чувство, когда находишь того человека, который может заменить тебе дом? — Не знаю, — коротко бросает он. Я смотрю на него, отмечая каждую черту его лица, правильную, манящую, очень красивую. «Лицо Ангела» — так я подумала впервые, когда увидела его. — Если уйду, то потеряю свой дом, — я не лгу, когда говорю это. И живая реакция Тэхена — не ложь. Реакция, подкованная осознанием моих слов. И только когда между нами встревает Чонгук, осознаю, что только что стала тем самым третьим компонентом. Спровоцируй его, когда он выйдет, а после, все само закончиться. Провокацией. Все происходит быстро. Даже не успеваю сделать два глотка воздуха, как он ведет меня в сторону своей машины. Машины. Поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Тэхена еще раз. Возможно, в последний раз. Я действительно умею читать между строк. — Я поведу, — останавливаю Чонгука, прежде чем он скажет мне подождать его. Для того, чтобы после он не думал жалеть о своих словах. Он отдает мне ключи, сдерживая слова, которые сдавливают его грудную клетку от досады. Знаю этот его взгляд, который пропитан злостью на самого себя и разочарованием. Любовь разочаровывает. — Лэй! — оклик Тэхена, заставляет Чонгука почти зарычать. Я беру его за локоть и почти шепотом прошу дождаться Юнги, но это так не работает. Для Чонгука ничего не закончено, но мне не хочется, чтобы он думал, что все произошедшее будет виной Тэхена. — Я люблю тебя, — мои слова заставляют его обернуться. Но мы словно в аквариуме, где любой звук превращается в вибрацию, не имея своей тональности и силы звуков. Немая сцена, которая подобна прощанию. Тэхен не скажет, но догадывается о том, что должно произойти и пока я не превратила это все в реальность… Ухожу к машине и вместо пассажирского сидения, сажусь за руль. Так странно, что, только нажав на газ, не могу выдавить вторую педаль. Машина сразу же набирает скорость, позволяя мне за считанные секунды выехать за территорию того места, в которое точно больше не вернусь. Включаю радио, делая громкость песни на максимальную. В салоне пахнет Чонгуком. Я могу ехать, пока бак не опустеет, долгие километры. До самого конца, но скорость увеличивается, несмотря на то, управляю я ей или нет. Мне остается только крутить руль и обгонять машины, не успевая даже менять передачи, что тоже кажется уже бессмысленным. Мой телефон вибрирует в кармане, но я не уверена, что хочу отвечать и вообще прибавлять к каждой своей мысли слово «последний». Не страшно, как если бы уже сделал все дела и сказал всем своим близким людям, что любишь их. Мне кажется, что потерять что-то во второй раз — не так уж и больно, но это ведь ложь. Хотя, больнее, терять себя, когда все становится безразличным. Потеряла ли я себя, когда села в эту машину? Думаю, что так и произошло, потому что вряд ли, сошла бы за группу спасателей или добровольного смертника. Машина рядом сигналит и под всем этим шумом, не сразу осознаю, что этот сигнал предназначен для меня. Выключаю музыку и опускаю стекло, запуская внутрь морозный, свежий воздух. Я действительно сошла с ума, если сейчас думаю лишь о том, как люблю зиму. И о том, что смогу не дожить до рождества. — Не дергайся, когда я встану впереди тебя, — кричит мне Тэхен. Это бессмысленно, но следующие десять минут, он неотрывно едет рядом, пытаясь обогнать. К большому удивлению, дорога, на которую он манипуляцией заставляет меня повернуть, пустует. Становится страшно, когда нос машины в которой я еду, врезается во внедорожник, в котором находится он. Мой телефон звонит без перебоя, и в этот раз поднимаю лишь тогда, когда на экране высвечивается незнакомый номер. — Я попробую сбавить скорость, но пока просто не позволяй машине унести тебя в сторону. Возможно, услышать голос ангела перед смертью — это знамение. — Может мне прыгнуть? — совершенно не контролируя себя, уточняю. — А ты не привыкла истерить, да? — слышу его улыбку, через этот вопрос и тоже улыбаюсь. — Но прыгать не нужно. Какая у тебя скорость, сейчас? — Сто тридцать, — как можно безразлично говорю, хотя сама в полном ужасе, потому что давно перестала смотреть на спидометр. — Плохо. — Плохо, — повторяю за ним. Он больше ничего не говорит. И я молчу, пытаясь следовать за ним. Дорога становится и вовсе неосвещенной, редкие фонари проскакивают, как редкие светлячки и быстро растворяются во тьме. Дорога, будто и вовсе заканчивается. — У меня всегда было три желания, а после не осталось ни одного, — начинаю говорить, почему-то вспоминая о брате. — Они все исполнились? — просачивается из динамика телефона. — Они умерли вместе с тем человеком, который мог бы их исполнить. — Мне жаль, — после небольшой паузы, отвечает он. Мы съезжаем на мост, длинный мост с односторонним движением, который полукругом должен вывести нас на магистраль. По левую сторону от меня — пропасть. Страшно. — Тэхен? — Не бойся, — будто чувствуя мое состояние, говорит он, но это не успокаивает, когда я еле справляюсь с управлением. — Что если бы у тебя был бы шанс начать жизнь заново? — в панике спрашиваю у него. — Я бы не смог это сделать, Лэй… Он был единственный, кто называл меня Лэй… — Но ты бы могла использовать этот шанс. Не уверена, что слышу. В моем горле застрял крик. Его имя. Перед глазами горизонт, а я словно на качелях — падаю, но уже не поднимаюсь. Отдача действует крутой болью во всем теле. И слово «последний», уже не является просто прибавлением, к какой либо мысли или действию. После смерти — ничего нет.
Примечания:
получи и распишись, Чайка)
