The Only Flaw — You Are Flawless

- Ну, ты ведь все еще можешь просто не прийти, верно? - Найл в который раз пересек гостиную Хаффлпаффа, несмотря на поздний час, заполненную учениками, как бывало обычно только днем. Сам Найл пребывал здесь на не совсем законных основаниях: гостиная Гриффиндора находилась в нескольких коридорах отсюда. Но не мог же Хоран оставить своего незадачливого лучшего друга одного на смертном одре. Правда, один бы он все равно не остался. Любопытных и нескольких неравнодушных к дальнейшей судьбе Гарри в гостиной сидела целая толпа. - Я согласна с Найлом. К Томлинсону лучше не приближаться вообще, а тут ты еще и разозлил его. Гарри, ты слышишь?.. - Тейлор положила руку Стайлсу на плечо, привлекая к себе внимание парня. Они с Тей подружились еще в первый год обучения их обоих. Поначалу девчушка выглядела тихой и скромной, даже слегка боязливой, совсем ни с кем не говорила, да и с ней заговорить никто не пытался. Ни в Хогвартс-экспрессе, ни после распределения по факультетам, ни после экскурсии и заселения в уютные спальни. Вплоть до первого занятия по Зельеварению. Когда новоиспеченных учеников попросили разделиться на пары для приготовления довольно сложной для первого курса настойки с множеством ингредиентов. Тейлор казалась совсем одинокой и потерянной среди галдящих однокурсников, каждый из которых уже успел с кем-то подружиться и завести себе верного товарища для парной работы. Гарри заметил напуганный взгляд Тей из другого конца кабинета, настолько сильно от него веяло безвыходностью и отрешенностью. Юный Стайлс не нуждался в напарнике: к этому моменту он уже познакомился с двумя мальчишками, каждый из которых настойчиво звал его к себе в команду. И все же ведомый неясным предчувствием, Гарри с виноватым лицом извинился перед ними обоими и уверенно пошел через толпу к девчонке с испуганными глазами и пушистыми светлыми волосами, облаком окутывающими ее плечи. - Привет, меня зовут Гарри! Примешь меня в свою команду? - произнес тогда хаффлпаффец, протягивая девочке руку для знакомства. - Тейлор, - коротко представилась она, осторожно пожимая ладонь Гарри. Голос был практически не слышным, словно шелест пожухлой листвы, а прикосновение слабым и неуверенным. - Почему ты хочешь быть моим напарником? Гарри отлично помнил, какие слова он сказал ей тогда. Все еще несильно сжимая пальцы новой знакомой, приблизившись к ней так, чтобы никто больше не мог услышать, он тихо, но твердо проговорил: - В жизни бывает непросто, и все идет не так, когда ты отдаешь так много, но этого всегда мало. - Тейлор слушала его, замерев на месте и, кажется, даже не дыша, словно зачарованная. - Не дай этому убить тебя, даже когда чертовски больно. Что бы ни разрывало тебя на части, не дай этому разбить тебе сердце. Слова шли из самой глубины души. Гарри чувствовал тепло девичьей ладошки в своих пальцах, которая вдруг сжала его руку сильнее. Он отступил на шаг назад, наконец разрывая рукопожатие. И когда Тейлор подняла на него блестящие глаза, в них больше не читался страх. - Я верю, что ты очень талантливая и сильная волшебница. - честно добавил Гарри. И он не ошибся. В тот день они были единственными учениками, которые приготовили смесь верно. За много лет Тейлор подросла и окончательно обрела уверенность в себе, завела много знакомых и друзей и превратилась в открытую и дружелюбную девушку. Гарри всегда мог обратиться к ней по любому вопросу, ведь ее точный ум и рассудительность помогали ему не раз. Тейлор можно было без тени сомнения назвать тихим голосом разума всего факультета. Но сейчас Гарри не мог к ней прислушаться, даже если хотел этого больше всего на свете. - Поверь, Тей, больше всего на свете я хотел бы отказаться... - Гарри зажмурил глаза и сжал пальцами переносицу. - Никто тебя не осудит, если ты не придешь на дуэль, - поддержал откуда-то справа голос Джоша Девайна, ученика Рейвенкло и близкого друга Гарри, который также не смог остаться в стороне. - Многим не хватило бы смелости даже повысить голос на Луи, тебя уже все боготворят! - Гарри, если ты продолжишь отпираться, мне на самом деле придется связать тебя и продержать здесь до Рождества. - угрожающе добавил Найл, на мгновение переставая нарезать круги по комнате и останавливаясь перед Стайлсом. - Да понимаю я все! - наконец не выдержал Гарри и яростно зашептал, отняв руки от лица. Говорить громко никто не решался: за окном стояла кромешная ночь, и, если бы хоть кто-то из учителей услышал звуки из гостиной Хаффлпаффа, влетело бы им всем, особенно ученикам с других факультетов. О дуэли можно было бы забыть. Как и о жалких остатках гордости Гарри. - Я знаю, что придурок. Что зря нарвался, зря сказал про дуэль. Но теперь ничего с этим не сделаешь. Я должен ответить за свои слова. А еще пора бы уже перестать ходить на цыпочках вокруг Томлинсона, не дай Мерлин, он разозлится! Гарри обвел выжидающим взглядом друзей, и все они как по команде отвели глаза. Им всем было сложно. Гарри было тяжело грубить дорогим ему людям, идти на дуэль, угрожающей ему смертью или хотя бы серьезными травмами, снова смотреть в эти льдисто-голубые глаза. Он боялся до чертиков, что не справится, ошибется, проиграет. А Найлу, Тейлор и Джошу было тяжело из-за страха за своего лучшего друга. Все прекрасно знали о том, что, когда речь заходит о Луи, у Гарри словно крышу сносит. До рассвета оставалось чуть больше получаса. Никто из них не мог сомкнуть глаз всю ночь. Гарри невозможно было переубедить: его друзья знали об этом с самого начала, пусть и никак не хотели воспринимать этот факт и частенько подвергали его сомнениям. Но вот Гарри повязал на плечи мантию, вот он засунул за пазуху волшебную палочку, мысленно повторяя все выученные когда-либо заклинания, вот он поправил выбивающиеся из прически и вечно падающие ему на лоб кудри чуть подрагивающими от напряжения пальцами. Несколько пар глаз смотрели на него с нескрываемым ужасом в полумраке гостиной, слегка освещаемой лишь палочками и тройкой произнесенных еще несколько часов назад: "Люмос!" Мерлин, чего они все так драматизируют? - Да расслабьтесь вы, - самым непринужденным тоном, который он только смог найти в своем арсенале, пробормотал Гарри, тут же почувствовав будто у него самого упала гора с плеч. - Не убьет же он меня, в конце концов. Помашет палочкой с высокомерным выражением лица, может, превратит меня в червя на пару часов. Его же хлебом не корми, дай только поиздеваться. На деле он обычный выскочка... Ободряющая (неизвестно, на кого направленная больше: на обеспокоенных учеников или на самого Гарри) речь оборвалась, когда маленькая стрелка тихонько щелкнула, перескакивая на витиеватую цифру пять, украшающую циферблат часов, висящих в гостиной. Гарри вздрогнул от неожиданности. Очевидно, ни он сам, ни Найл, ни Тейлор, ни Джош — ни один человек в этой комнате не поверил его словам. Никто не знал, чего ожидать от Луи. Никто не решался напомнить Гарри, что произошло в прошлый раз, когда Томлинсон по-настоящему рассвирепел. Никто не хотел помнить об этом сам, не говоря уже о том, чтобы обсуждать это с кем-то еще. - Пора. - отрезал все сомнения Гарри. В одно мгновение он собрался: ожесточились линии скул и челюстей, заострился всегда мягкий изумрудный взгляд, губы сжались в тонкую ниточку. Ничто в нем не выдавало прежнего испуганного мальчика. Он был натянут, словно струна, готовая лопнуть в любой момент и задеть ударной волной всех окружающих. Взволнованные происходящим ученики вышли в коридор, не издавая ни звука. Палочки погасли. Все, кто желал посмотреть представление, облачились в мантии, укрывшись ими с головой, стараясь стать менее заметными, невидимыми, неслышными. В коридоре, окруженном со всех сторон спящими людьми на картинах, нельзя было шуметь. Любой случайный звук, любой скрип, любой шорох могли разбудить чутко спящих жителей холстов. Небольшая процессия прокралась по коридору так тихо, что им могли бы позавидовать даже мыши. - Гарри, - Тейлор нагнала возглавляющего любопытных и встревоженные учеников Гарри и зашептала одними губами ему на ухо. - Мы все еще можем вернуться обратно. Подумай хотя бы о нас! Если нас поймают, достанется всем. Еще повезет, если это будет Макгонагалл, а вот если Филч... Он же сошлет нас в Запретный лес! - Ты можешь вернуться обратно в гостиную. - холодно перебил ее Стайлс. Он никогда прежде не разговаривал с Тей таким тоном. - Так и передай всем, кто боится наказания. Я не заставляю вас идти со мной. И он ускорил шаг, оставив девушку в растерянности позади.

* * *

- Ну, и где они? Я же говорил, Стайлс струсит, - недовольно заметил Лиам, скучающе рассматривая циферблат настенных часов. - Успокойся, еще целых десять минут. - отвлеченно пробормотал Луи в ответ, кажется, даже не до конца осознавая, что только что произнес его друг. Его голубые глаза стекленели, с каждой секундой все сильнее затягиваясь мутной дымкой. Очевидно, этому способствовал хрустальный кубок с терпкой янтарной жидкостью, зажатый у него в руке. Зейн знал, где можно достать отличный алкоголь: сливочное пиво из "Трех метел" уже давно перестало туманить рассудок Томлинсона. Чьи-то сладкие губы вторглись в его личное пространство, резко, без предупреждения. Ах да, она... Губы на вкус как детская клубничная зубная паста. Волосы цвета молочного шоколада, которые Луи в задумчивости вертел между своих пальцев вот уже полчаса. Задница, тесно обтянутая мини-юбкой, как бы невзначай елозящая по его штанам. Элеанор. Ее внешность, ее внутренность, ее напор — этого всего было слишком много. Луи задыхался под настойчивостью девушки, чувствуя, будто она занимает все пространство вокруг, притягивает к себя всеобщее внимание, забирает себе каждый взгляд и каждый вздох. Ее язык с таким упорством исследовал полость рта Луи, что складывалось ощущение, словно он спрятал там какое-то несметное сокровище, а она стремилась как можно скорее его отыскать. Ну и как, скажите на милость, заниматься таким на трезвую голову? Даже не открывая глаз, Луи был уверен в том, что взгляды слизеринцев прикованы к ним. Некоторые смотрели прямо, не стесняясь, как на представление, созданное специально для них и по их правилам; некоторые исподтишка, будто бы случайно скользя взглядом по тонким плечам, изящной талии, аппетитным бедрам, желая больше всего на свете, чтобы Эль сидела не на коленях Томлинсона, а на их. Луи улыбнулся сквозь поцелуй. Они все ему завидовали, потому что Элеанор была безупречной. Одной из тех девушек, которые ежедневно проводят время за громадным зеркалом, спуская все деньги своих парней на дизайнерские новинки, тут же доставляемые прямо в Хогвартс благодаря своевременной совиной почте. Благо, деньги у Луи были. Он мог себе позволить содержать такую девушку, как Колдер, в отличие от других. По правде говоря, он терпеть ее не мог. Он вполне успел бы выспаться перед дуэлью, как следует, но когда он вышел из душа поздно вечером, ероша полотенцем влажные волосы и игнорируя стекающие по обнаженному торсу капли воды, она уже была здесь. Лежала среди простыней без единого сантиметра одежды, которая обычно хоть немного скрывала ее шикарное тело. Чертила круги на своем бедре острыми ноготками. Их кончики утопали в податливой нежной коже, словно в клочке самого мягкого шелка, завораживая, возбуждая. Элеанор прикусывала пухлые губы. Смотрела на него снизу вверх игривым, но умоляющим взглядом, словно одновременно хотела уговорить Луи уделить ей время и уже заведомо знала, что он ей подчинится. Просто не сможет отказать. Луи действительно никогда не мог сдержаться, когда видел ее обнаженной. Каждый раз он закатывал глаза, несчастно вздыхал и повторял себе, как сильно ему не нравится то, что она так нагло нарушает его личное пространство, вламывается в его комнату, лежит на его кровати. Но в следующую секунду он боготворил уникальную возможность жить в собственной комнате. Не нужно было выгонять из общей спальни других слизеринцев, отвоевывать хотя бы несколько минут единения. Никто не мог им помешать в этот момент. Луи закрывал глаза на свою неприязнь, когда ложился на Элеанор сверху, когда капли с его живота смазывались о ее грудь, когда наманикюренные ногти больше не чертили неизвестные никому символы на ее загорелых бедрах, а впивались в чужие лопатки, до раздражения, до крови, до глубоких царапин. Элеанор тихонько двигалась, извивалась под ним, до крови прокусывая нижнюю губу. Элеанор откидывала голову назад, отчего ее волосы рассыпались по подушкам густыми волнами, в которых Луи путался пальцами и мысленно ругался на ее необъятную шевелюру. Элеанор тоненько выстанывала его имя, когда Луи увеличивал темп, сжимал зубы и жмурил глаза до разноцветных искр под опущенными веками. Когда сам он едва мог удержать так и норовящее сорваться с его губ чужое имя. Когда воображение рисовало ему отнюдь не лицо Колдер. И когда он вцеплялся пальцами в простыню, едва не разрывая ее на части, когда Элеанор под ним слабо билась, словно пойманная пташка, теряя волю от накрывшего их наслаждения, небо бросалось на Луи, сбивая его с ног, заставляя его забыть, кто он есть, кто перед ним, что он творит, оставляя одно лишь чувство. Всепоглощающее удовольствие, сокращающее мышцы и затрудняющее дыхание. А перед глазами все еще стояло лицо. Луи клал ладони на зажмуренные веки, пытаясь прогнать этот образ, молясь, чтобы тот не возвращался в его сознание никогда больше. Это, конечно, никогда не работало. Образ преследовал его каждый раз, стоило Луи расслабиться хоть на секунду, появлялся в его мыслях сначала навязчивой, хоть и смазанной идеей, позже настолько четкой, что казалось, это не просто плод его больного воображения — образ вполне реален. Следит сейчас за разбитым на части Луи, сверлит своими острыми зрачками, наблюдает за его жалкими попытками собрать себя заново. Смеется. Жестоко, неприкрыто. Взгляд перестает напоминать теплый августовский денек, когда на рассвете солнце знойной дымкой окутывает пшеничный луг, а над травой кружит мошкара, на траве наливается кристальная роса, под травой стрекочут наперебой цикады. В нем больше не хочется утонуть, как в теплом луче, падающем на кончик носа, как в чистом роднике, в который окунаешь руки по локти, чтобы затем плеснуть прохладной воды себе в лицо, смыть всю накопившуюся за сутки грязь, забыться хотя бы на секунду. Но этот взгляд все еще хочется выпить до последней капли, словно свежий нектар, словно вино из одуванчиков, о котором с таким упоением писал Брэдбери. Выпить вместе с каждой эмоцией, наполняющей его, забрать себе, не делиться ни с кем другим из чистой жадности. В тот вечер Луи достал из-под матраса припрятанный пузырек с таким нужным ему, самым действенным и туманящим как ничто другое зельем. Оставил Элеанор одну, исчез за дверями собственной ванной. Остался только он и алкоголь. Давние друзья. И тогда, содрогаясь от накативших на него чувств, вцепляясь пальцами в невероятно редко обитающий на его голове беспорядок, опрокидывая в себя глоток за глотком янтарную жидкость, он думал, как же сильно он ненавидит все это: Элеанор, учебу на Слизерине, весь чертов Хогвартс, себя, свою жизнь, образ в его голове, благодаря которому он всегда слишком быстро достигает пика удовольствия. Который не оставляет его мысли ни на секунду, который вгрызается в его мозги, перемалывает их в мерзкую кашицу, отчего он не может нормально учиться, общаться с людьми, даже трахаться с собственной девушкой... Она укусила его. Вот, что вернуло Луи в реальность. Нижняя губа сочилась кровью и болела. Эта стерва его укусила, он сейчас ее... Конечно, он ничего не сделал. Прижался к ней сильнее, отчего она тихонько захихикала. Элеанор прекрасно понимала, что она лучшая. Сам Луи Томлинсон трахается с ней. Да она же чертова звезда Слизерина! Она и правда лучшая. Луи знал об этом еще с тех пор, как его однокурсницы внезапно обзавелись сочными фигурами, поражающими воображение. Элеанор сочетала в себе все: и природную красоту, и начитанность, и высокие баллы за экзамены по каждому предмету, изучаемому в Хогвартсе. Именно поэтому он выбрал именно ее. Томлинсоны всегда получают все самое лучшее. Луи обхватил задницу девушки, слегка приподнимая. Эль плавилась в его ладонях, словно разгоряченный воск. Он чувствовал, что еще минута, и теснота в штанах станет невыносимой, и Элеанор снова возьмет над ним верх. Потому что только перед ней он слабый. Потому что она — да вообще никто — не знает, о ком он думает, когда ночью зарывается лицом в подушку, рыча, словно обезумевший зверь на последнем издыхании. И когда она шепчет грязные комплименты ему на ухо, когда она держит его за плечи, насаживаясь все сильнее, все грубее, когда он закрывает глаза и крутит между пальцев ее волосы, он может представить — хотя бы представить — ведь иногда она правда напоминает... Мысли не успели войти в рискованный поворот, способный унести голову Луи в придорожный кювет и раскромсать его череп о близстоящее дерево. На мраморном покрытии ступеней, ведущих в подвал — по совместительству гостиную Слизерина — отразились негромкие шаги. Луи силой оторвал от себя Элеанор и усадил ее рядом. Стер с губ последствия ее присутствия. Не вышло. Привкус клубники остался. Припухлость от жестких поцелуев осталась. Кровь — Луи завороженно остановил свой взгляд на алой капле, стертой с губ кончиками его пальцев — осталась. Гарри появился в гостиной Слизерина с видом стопроцентного победителя. Ну, или возомнившего себя непонятно кем дурака. Стоило сбить с его головы корону, которая должна была принадлежать только Луи. Окинув слизеринцев, вальяжно развалившихся на диване и со скучающим видом рассматривающих неприятных им гостей, Гарри отыскал взглядом Томлинсона. Как всегда одетого с ниточки, опрятного. Только на этот раз было в нем что-то не то. Элеанор Колдер, сидящая слева от него и, кажется, пытающаяся телепатически ему отсосать. Чуть смятая рубашка. Опухшие пожеванные губы. И этот взгляд. Стеклянный, равнодушный, как бы говорящий: "Ну же, покажи мне, на что ты способен, ничтожество". - Вау, я уж думал, ты слишком занят, чтобы прийти: трясешься от страха и вовсю планируешь побег обратно в свой маггловский мир, - на губах Луи расцвела привычная злобная усмешка. В толпе слизеринцев зазвучали смешки, а Гарри скривился. Он что, пьян? От всегда идеально выглаженного Томлинсона несло рассеянностью и горечью крепкого алкоголя. Гарри прекрасно помнил этот запах. Отец выпивал четыре раза в неделю, к выходным напиваясь так сильно, что окончательно терял рассудок. По вторникам бил мать, по пятницам — маленького Гарри. И пил. Пил так, что не мог подняться с пола, пил так, что иногда отказывали конечности, пил так, что его пару раз увозили на скорой, а маленький Гарри плакал, потому что думал, что больше никогда его не увидит. Потому что не хотел остаться без отца в шесть лет. Но он всегда возвращался. И все повторялось. По вторникам под горячую руку попадала мать, по пятницам — маленький Гарри. Будни кружили в своем бесконечном потоке работы, школы, дополнительных занятий, поздних возвращений домой. Учителя привыкли к тому, что Стайлс оставался в школьном фойе до наступления сумерек, делая уроки, обедая заботливо положенными мамой в рюкзак бутербродами и яблоком. Они не выгоняли мальчика на улицу и всегда с тяжелым сердцем провожали взглядом, когда мама забирала его домой. Иногда Гарри хотел остаться в школе на всю ночь. Лишь бы никогда больше не видеть яростных стеклянных глаз. Лишь бы никогда больше не чувствовать этот запах. Пожалуй, Гарри не дожил бы до письма из Хогвартса в таких условиях, если бы однажды под покровом ночи они с мамой не сбежали. Покинули дом всего с парой сумок, в которых быстро уместили все самое необходимое. Мама попросила своего коллегу по работе укрыть их, и он с радостью протянул руку помощи. Сначала на одну ночь, потом на неделю, а позже он признался маме в любви, и у них закрутился роман. Отчим любил Гарри, как собственного сына, а Гарри просто был наконец-то счастлив. Каждый раз, когда он упоминал родителей, он всегда имел в виду именно их с мамой. Родного отца он никогда больше не видел. И этот чертов запах... Гарри больше никогда в жизни не хотел бы его чувствовать. Не хотел видеть стеклянные глаза, которые сейчас смотрели на него с такой язвительностью. Сердце колотилось в его груди тяжелым набатом. Напоминало о непростом времени в жизни мальчика, когда он плакал ночами, думая о том, как сильно он хотел бы, чтобы его отца не стало, а потом виня себя за эти ужасные желания. Не мог заснуть от слез, смочивших наволочку так, что ее можно было выжимать. Не мог заснуть от мыслей, свалившихся на детскую голову, противоречивых до ужаса, переполненных одновременно и незаслуженной любовью, и вполне объяснимой ненавистью. Уверенность во взгляде Стайлса растворилась, словно ее и не было. Гарри нервно сглотнул, совсем позабыв об ответе на колкую насмешку, брошенную в него несколько секунд назад. Нельзя показывать слабость. Нельзя сдаваться. Нельзя дать своим страхам одержать верх. - Давай уже начнем. - тихо проговорил Гарри, надеясь, что ему удалось скрыть предательскую дрожь в голосе. Передав Элеанор опустошенный кубок, Луи поднялся на ноги. Пошатнулся. Он определенно был пьян. Это даже смешно. Всегда идеальный Томлинсон в день своего триумфа напился так, что еле мог стоять на ногах. - Томмо, ты точно уверен, что?.. - Лиам поднялся к парню, запутавшемуся в собственной мантии, на помощь, но Луи отмахнулся, ясно дав понять, что ничья помощь ему не нужна. - Я уверен, Лиам. - злость. Хищник впервые показал зубы. Лиам понимал это, как никто другой, поэтому покорно отошел в сторону, похоронил тревожный взгляд в носках собственных ботинок. - Итак, Га-арри Ста-айлс, - протянул Томлинсон, разворачиваясь к виновнику торжества. Снова собранный по кусочкам, хоть и все еще слегка покачивающийся, похожий на довольную гиену. - Дуэль будет проходить прямо здесь. Никто из твоих дружков в ход дуэли не вмешивается. Думаю, остальные правила проведения дуэлей ты помнишь. Луи рывком отвязал собственную мантию и швырнул ее на пол. "Как змея свою шкуру," - пронеслось в голове у Гарри. Он отзеркалил действие парня. Легкая ткань негромко прошелестела, осев за его спиной, словно спущенный парашют. Зрители отошли подальше от противников, устроившись по бокам от импровизированной сцены. Взгляды — любопытные, взволнованные, предвкушающие — неотрывно наблюдали за бессловесной схваткой двух учеников. Луи спокойно обошел диван по широкой дуге. Кто-то хлопнул его по плечу, кто-то ободряюще присвистнул, Элеанор пискнула: "Давай, Луи!" Гарри чуть не стошнило. Как Томлинсон сам не видит, что эти голодные стервятники готовы на все, лишь бы заслужить крупицу одобрения? Даже пресмыкаться под последними придурками. Они подняли палочки. Поклонились. Разошлись в разные стороны. Тишину в гостиной, казалось, можно было потрогать руками. В молчании — только их чеканящие шаги. Одновременно вытянули палочки. Несколько завороженных взглядов уставились на подрагивающие пальцы, сжимающие единственное орудие, которым можно было пользоваться на магической дуэли. Момент, на самом деле длившийся долю секунды, растянулся на непереносимую вечность. - Экспеллиармус! - Остолбеней! Луи был быстрее. Гарри запоздало понял, что палочка вылетела из его рук, завертелась в воздухе, приземляясь в подставленную ладонь Луи, и, вместо противника, заклинание полетело в него самого. Мощный заряд ударил Гарри прямо в грудь, отбросив на несколько метров, отчего парень со всего размаху ударился обо что-то твердое головой. Перед глазами возникло странное туманное облако, которое тут же начало въедаться в мозг, усыплять. Парень чувствовал себя по-настоящему беспомощным перед отдаленным, негромким звоном в ушах. Уже теряя сознание, Гарри видел затуманенным взором мельтешащие перед глазами тени, слышал топот и обеспокоенные голоса друзей, чувствовал что-то теплое, растекающееся под собственным затылком. И когда темнота почти сомкнулась над его головой, он вдруг осознал, насколько позорно он только что проиграл.