The Only Flaw — You Are Flawless

Прохладный воздух свободно гулял по коридорам Хогвартса. Люди на развешанных по стенам тут и там картинах мирно посапывали, склонив голову вниз или положив на плечо дремавшего соседа. Тишина, не нарушаемая ничем, кроме негромкого шума ветра за окнами замка, окутывала пространство хрустальным куполом. Одинокий парень, оказавшийся вне своей спальни в столь поздний час, затаился за углом, всем телом прижимаясь к холодному камню, покрывающему стены, стараясь стать как можно менее заметным, слиться с окружающей обстановкой. Честно говоря, у него это получалось ужасно. А точнее, не получилось вообще. Потому что ровно через мгновение кто-то положил ладони парню на глаза, явно решив поиграть в знаменитую игру "угадай кто" и едва не сведя беднягу с ума. - Дани, у меня чуть сердце не остановилось! Это не шутки, я ведь мог и закричать от неожиданности! - Лиам рассерженно обернулся, слегка сжимая в руках нежные девичьи ладошки. Однако злиться долго на нее он никогда не умел. Тут же расстаял, стоило Даниэль наброситься ему на шею, вовлекая в долгий поцелуй. - Я тоже рада тебя видеть, - смущенно улыбнулась гриффиндорка, спустя некоторое время отстраняясь от парня. Они только недавно решили ненадолго встречаться в коридорах Хогвартса по ночам. Когда не было вокруг ни учителей, строго глядящих поверх очков, ни учеников, пристально и насмешливо наблюдающих за каждым неверным шагом, ни осуждения, ни насмешек. Не было никого, кто мог бы им помешать. Он — слизеринец, подающий большие надежды спортсмен, прилежный ученик "змеиного" факультета. Она — тихая и скромная, практически ничем не выделяющаяся среди других девушек, не обделенная природной красотой и обаянием. Но учится на Гриффиндоре, да и к тому же грязнокровка. Запретнее союза придумать нельзя. Слизеринцы грязнокровок не любили. Когда Лиам впервые появился с Даниэль вместе, толпы змеиных товарищей глядели на них с таким презрением и угрозой, что хотелось сбежать поскорее, лишь бы их никто не видел. И это еще полбеды. Лиам с легкостью стерпел бы каждодневные издевательства однокурсников, но не мог позволить гриффиндорцам проявлять такое же уничижительное отношение к его возлюбленной. Решение пришло сразу и, несмотря на все предстоящие трудности, было принято единогласно. Перед другими учениками они даже не смотрели друг на друга, чтобы не вызывать подозрений, зато тайные свидания переполнились долгожданной нежностью и любовью. Они встречались во время уроков, договариваясь отпроситься покинуть кабинеты в одно и то же время; они пропускали обед для того, чтобы хотя бы раз в неделю провести вдвоем полноценный час; они сбегали в Хогсмиде подальше от толпы и усаживались в чаще леса пить заранее приготовленный согревающий чай с мятой и душицей. Они использовали каждую возможность увидеться вдали от жестоких глаз. Поначалу никто не подозревал о происходящем между двумя учениками. А затем об этом узнали Луи и Зейн. Случайно. Но Лиам чувствовал себя так, словно его подвели к гильотине и зачитали вслух приговор. Ведь с этого момента его спокойная жизнь официально закончится. Их дружба будет разрушена, а бывшие приятели вставят так много палок в колеса, что Лиам просто не сможет двигаться дальше. Они расскажут о его тайных отношениях с Даниэль остальным слизеринцам, они будут смеяться, издеваться, возможно, угрожать, они... ...неожиданно для Лиама поддержали его. И позже парень никак не мог понять, почему на секунду вдруг засомневался в товарищах. Луи и Зейн — его лучшие друзья с самого первого курса. И несмотря на порою сложный характер их обоих, они никогда не бросали Пейна, не оставляли один на один с трудностями. Совсем скоро Луи начал пускать отчаявшихся влюбленных на целую ночь в собственную отдельную комнату, а сам уходил спать на место Лиама, в общую спальню для мальчиков. За этот широкий жест Лиам был особенно благодарен другу, хоть и пользовался такой возможностью нечасто: все же сильно наглеть не хотелось. Именно поэтому, не находя иного выхода, Лиам и Даниэль договаривались о недолгих встречах в опущенных в полумрак школьных коридорах. Там всегда было пусто. Там никто не мог их осудить. Еще немного пообнимавшись и одарив друг друга нежными поцелуями в лоб, щеки и губы, они усаживались прямо на пол и начинали вполголоса разговаривать обо всем на свете. Даниэль рассказывала о том, как сильно на нее сегодня кричал профессор Снейп за неправильно приготовленное зелье, а Лиам жалел ее и отвечал историей о том, что тренировка к предстоящему матчу по квиддичу прошла весьма удачно. - Ли, мне так страшно, если честно. - внезапно призналась гриффиндорка, обхватив себя за плечи. Лиам обеспокоенно прижал ее дрожащую фигурку к груди, выслушивая ее переживания, успокаивающе поглаживая плечи, утешая. - В Хогвартсе творится что-то странное. - Все обязательно наладится, Дани. Я понимаю, что ты все еще беспокоишься из-за Оливии... - когда Лиам заговорил о пострадавшей хаффлпаффке, Даниэль ощутимо вздрогнула, и парень обнял ее еще крепче. - Но профессор Стебль нашла несколько видов растений, отвар из которых может помочь. Она уже вовсю выращивает их, помнишь? Я уверен, что общими силами совет преподавателей вылечит Оливию. - Но что, если все повторится? Что, если зелье не поможет?.. Лиам взял лицо Даниэль в собственные ладони, поглаживая ей щеку большим пальцем, заглядывая в широко распахнутые глаза. - Все будет хорошо, ты слышишь меня? У тебя есть я. А я ни за что не дам тебя в обиду. Я буду защищать тебя от любой опасности во что бы то ни стало. Дани, ты мне веришь? Девушка прикусила губу и медленно кивнула. Она не могла не верить Лиаму, когда тот выглядел настолько решительно. Наконец, вдоволь наговорившись (несмотря на то, что им обоим всегда было этого чертовски мало), они долго и медленно поцеловали друг друга на прощание и разошлись по комнатам. Лиам не мог заставить себя отпустить наконец хрупкую руку девушки. Он смог успокоить ее, но не себя. И каждый раз, как ему приходилось оставлять ее одну бродить по ночным коридорам Хогвартса, его самого́ вовсю обгладывало беспокойство за жизнь гриффиндорки. В последние дни, после того, как была найдена Оливия, Даниэль была сама не своя. Она заметно похудела, и цвет ее лица казался бледнее обычного. И все же Лиам верил в то, что рядом с ним Дани ничего не будет угрожать. Лиам вошел в гостиную Слизерина с тяжелым сердцем, но при этом наполненным искренней радостью от долгожданной встречи. Одна его часть была готова летать по комнате без всякой метлы, другая же терзалась страхом и волнением. Вынужденная скрытность представляла собой порой невыносимые, хоть и временные трудности, но все же прибавляла щепотку остроты в их отношения. Короткие встречи были наполнены горячей любовью, ни на секунду не утихающей в душе. Их дыхания сливались в одно целое, сердца стучали с одной заторможенной скоростью, и страсть разгоралась в них, словно дикий лесной пожар. Лиам ценил встречи со своей возлюбленной и отсчитывал часы до их следующего короткого свидания. И даже несмотря на наступившие в Хогвартсе темные времена, они приносили ему такое счастье, что это ощущение прямо-таки распирало его изнутри. Пружиня ногами на каждом шагу, Лиам чуть не налетел на стоящий посередине гостиной журнальный столик и с этого момента решил быть потише и поаккуратнее. Самые разнообразные и противоречивые мысли и эмоции не покидали голову парня: о том, чтобы лечь в кровать и попытаться заснуть, не могло быть и речи. Словно заведенный, Лиам навернул три круга вокруг кресел, а потом вдруг заметил приоткрытую дверь. В комнату Луи. Решив, что друг может не спать и составить Лиаму компанию в его ночных похождениях, парень просунул голову в щель и зловеще позвал в темноту: - Эй, Томмо... Зов остался без ответа. Но Лиам не привык так быстро сдаваться. Шепнув: "Люмос!", он осветил помещение волшебной палочкой. Луи здесь не было. Комната имела вид несвойственного Томлинсону бардака: одеяло наполовину сползло на пол, везде были раскиданы опустошенные бутылки из-под спиртного, на столе образовалась свалка из пергаментных листов, раскрытых учебников, птичьих перьев. Некоторые были длинные, изящные, предназначенные для письма, но некоторые, очевидно, принадлежали не так давно побывавшему здесь ворону, обычно приносившему Луи письма из отчего дома. Огонек на кончике палочки погас, и Лиам ощутил подступившее раздражение. Они с Дани рискуют быть замеченными (в лучшем случае, учениками) и пойманными (в худшем случае, преподавателями) вне своих спален, бродят по ставшим небезопасными школьным коридорам, в то время, как вполне могли бы провести спокойную ночь в спальне Луи, которому она, как оказалось, сегодня была не нужна. И только когда парень вернулся в общую спальню, когда он неслышно скинул обувь и проскользнул под одеяло, его посетила подозрительная мысль. Что Луи делает вне собственной спальни в столь поздний час? Лиам отогнал ее подальше, словно назойливого комара, едва она успела сформироваться. Это совершенно не его дело. Он не имеет никакого права подозревать лучшего друга... в чем? Он даже не знает, почему его нет в комнате. Быть может, он тоже отправился на неожиданное ночное свидание с Элеанор. Верилось в это с трудом. Луи не нуждался в неудобных местах для свиданий с девушками: у него для этого была целая комната. Встречайся — не хочу. В любом случае, завтра Лиам сможет поинтересоваться у друга о его ночных похождениях лично. Удовлетворенный этой мыслью окончательно, Лиам зевнул, устроился поудобнее и вскоре заснул.

* * *

Луи проснулся посреди ночи от назойливого стука в окно. Сначала жутко раздраженный тем, что ему не дали поспать, он, морщась и протирая слипающиеся глаза, свесил ноги с кровати. Затем наступила привычная тревога. Сердце начало пропускать удары, а в горле что-то неприятно засвербело. Луи пересилил себя и поднялся на ноги. По дороге к оконным ставням запнулся о бутылку. Замер на мгновение с поднятой в воздух ногой, слушая громкий "бдзынь!" и опасаясь того, что этот звук перебудит всю школу. Но, убедившись в том, что вокруг по-прежнему тихо и спокойно, Луи продолжил свой путь. - Глупая птица! - сокрушенно пробормотал парень себе под нос, отворяя окно и пропуская в комнату едва ли не разбившего стекло своим острым клювом Эдгара. В лапах ворон гордо удерживал очередное письмо. Луи не питал ложных надежд, однако, увидев имя отправителя на конверте, все равно почувствовал, как мурашки маршируют по его позвоночнику. Снова кричалка. Только кричать на него, судя по всему, опять не собираются. - Луи Уильям Томлинсон, - угрюмо и размеренно проговорила сложенная в некое подобие человеческого лица записка. Если его отец вообще обладал хоть чем-то человеческим. - Будь добр, пройди в комнату для переговоров. Прямо сейчас. Луи был уверен в том, что письмо должно было прийти поздно вечером, в обычное для их разговоров время. Эдгар опять — в последнее время это происходило нередко — сильно запаздывал. Ворон верно служил семье Томлинсонов на протяжении нескольких лет, и этот почтенный возраст, вероятно, начал сказываться на быстроте его передвижения. Однако должного уважения к нему слизеринец не испытывал. Смяв записку, Луи с яростью бросил комок бумаги в птицу. Уже ожидающий подобного выпада со стороны Томлинсона-младшего, всегда очень остро реагирующего на письма отца, ворон вспорхнул в воздух, оставив после себя на столе лишь несколько выпавших перьев. По традиции хрипло каркнув, мол "слишком много ты себе позволяешь, малец", Эдгар величественно вылетел в открытое окно навстречу ночному прохладному воздуху. Луи вернулся к своей кровати. В голове у него гулял такой же прохладный ветер, как и за окном. Ни единой мысли. Стоит допустить одно неосторожное внутреннее ругательство — и он взорвется, лопнет, словно раздувшийся шарик. Переполненный эмоциям, которым обычно нельзя позволять свободно существовать внутри головы. Нужно было заглушить каждую до единой. Оттянуть неизбежный взрыв хоть ненадолго. "Комнатой для переговоров" отец Луи называл небольшое помещение с камином, не так давно появившееся в Хогвартсе специально для учеников, желающих по какой-то срочной причине связаться со своими родителями-волшебниками. Угли, тлеющие в камине, складывались в знакомое лицо, и каждый ученик имел возможность поговорить с родственниками, если возникала такая необходимость. Конечно, с магглами такой трюк не работал по понятным причинам. Луи сильно злоупотреблял данной ему прерогативой, пусть и, если бы это зависело от его желания, он никогда и ни за что не стал бы разговаривать с Троем. Вот и сейчас, покрепче сжав зубы и нахмурившись, он приблизился к камину и уселся перед ним на колени на холодный пол. Выбираясь из своей спальни, он нацепил первое, что попалось под руку, так что волноваться за сохранность сшитых специально по его заказу и меркам дизайнерских брюк не приходилось. Разговор грозил выдаться долгим и тяжелым, находиться все это время на ногах не хотелось. Едва Луи принял более-менее удобную позу, камин вспыхнул снопом искр, и из углей появилось суровое лицо. Луи нисколько не сомневался в том, что, когда Эдгар вылетел из особняка с письмом, Трой устроился в кресле ждать появления нерадивого сына, слегка раздраженно отбивая пальцами барабанную дробь по подлокотнику. Даже если бы проклятый ворон прилетел к Луи в спальню ближе к утру, отец все равно не сдвинулся бы с места. - Я уж подумал, что ты решил проигнорировать мое послание, Луи Уильям. - прокомментировал Трой. Сталь в его голосе резала Луи по живому. - Это все твоя дурацкая птица, которая не умеет доставлять письма вовремя. - также недовольно ответил Луи. - Ближе к делу, отец. Их разговор всегда напоминал перестрелку: поочередно пулеметные очереди летели то с одной стороны, то с другой. Но всегда в спокойном тоне, всегда в официальной обстановке. Даже Луи старался не повышать голос, хотя иногда было невероятно сложно сдержаться. - До меня дошли вести о том, что твоя успеваемость упала. Ты пропускаешь некоторые уроки, не появляешься на тренировках к матчу... - Может, это все потому что по ночам я не сплю, а вынужден разговаривать с тобой? - перебил его Луи и тут же пожалел об этом. Глаза метнулись в пол, когда слизеринец заметил, как губы мужчины сжались в тонкую полоску. - Ты употребляешь алкоголь. - голос Томлинсона-старшего стал холоднее Антарктиды. - Для Томлинсонов такое поведение непростительно. - Ты и сам иногда выпиваешь, - осторожно напомнил Луи. - Ты учишься. И твои зависимости плохо сказываются на твоей учебе. Если бы только отец знал главную зависимость Луи. - Ты должен окончить год хорошо. Ты должен вести себя достойно. Ты должен быть лучшим. А сейчас, Луи Уильям, ты позоришь мое имя. Луи рассматривал собственные колени. Вспоминать о том, что произошло, когда он приехал домой на осенние каникулы к отцу, узнавшему о его участии в дуэли, было невыносимо. Парень покрепче сжимал зубы, чувствуя, как самые хрупкие их части размалываются в мелкую крошку. - Альбус должен был провести с тобой серьезную беседу и вправить твои мозги на место, но, как я вижу, безрезультатно. Придется мне разговаривать с тобой самому. - слова отца прозвучали зловеще. - Дай мне руку, - внезапно попросил он. Именно попросил. Не приказал, не пригрозил. Луи вскинул голову, не поверив в доброжелательный тон мужчины. Слишком хорошо знал своего отца. Скорее всего, сейчас будет больно. Или, как минимум, очень неприятно. Но отказать он просто не мог. Отказывать было еще больнее. Парень медленно протянул ладонь к очагу, не до конца понимая, чего отец от него хочет. Словно зачарованный, он, не отрываясь, глядел на танцующие языки пламени, так и норовящие облизать его кожу. Пальцы уже ощущали жар, идущий от камина, когда вдруг из углей вылезла охваченная пламенем, почерневшая от копоти кисть и схватила Луи за запястье. Невыносимая боль прошлась по всему телу ударной волной, заволокла глаза и разум непроглядной пеленой, едва не свела с ума. Луи закричал не своим, больше походящим на вой раненого зверя голосом и тут же зажал рот свободной рукой, до хруста вгрызаясь в ладонь, чувствуя, как в уголках глаз копятся слезинки. В воздухе запахло жареным мясом. Луи инстинктивно задергал рукой, но высвободиться не смог: обжигающая хватка была сильнее. Если бы он только знал, что будет настолько больно, он бы ни за что здесь не остался. Он послал бы все это к черту, сбежал бы, исчез со всех отцовских радаров. Он игнорировал бы письма Эдгара и пытающегося провести с ним воспитательную беседу Дамблдора. Даже если бы отец потом был вне себя, даже если бы это стоило ему, Луи, жизни, он бы скрывался, пока смерть, страх, агония, которые нёс родной человек, не настигли бы его. Он так чертовски устал от этого. Он не хотел больше быть сыном Троя. Он ненавидел то, что их связывало это больное, искаженное жестокостью родство. - Ты должен быть лучшим, Луи Уильям, ты слышишь меня? - как сквозь туман донеслись до Луи отчужденные слова отца. - Ты должен соответствовать фамилии, которую носишь. Возьмись за ум, пока я не решил, что ты ни на что не годен. Огненная рука исчезла в мгновение ока, как и лицо в тлеющих углях. Луи снова остался в комнате наедине с самим собой. Чувствуя себя так, словно он только что сошел с ума и его навестили необычайно реалистичные галлюцинации. Мозг отказывался принимать то, что произошло. На этот раз сердце Луи не обгладывало беспокойство. Парень повалился на спину, задыхаясь от глухих рыданий. Его трясло. Боль была невыносимой. Хотелось прикончить себя окончательно, лишь бы больше не пришлось мучиться. Кожа на левой руке расплавилась практически до мышц, оголив красное месиво из мяса и крови. Справившись с собственными конечностями лишь на третий раз, Луи вытащил волшебную палочку. Но, в отличие от рук, память его подвела. В мутном тумане внутри головы заблудились знания о самых различных заклинаниях, которые Луи усердно заучивал годами. Парень слишком поздно осознал, что помутнение рассудка служит сигналом к скорому отключению мозга. Из последних сил сжимая в здоровой руке палочку, словно та служила его личным оберегом и была способна заранее защитить от всего, что уже случилось, Луи сжался в комок боли и страха и потерял сознание.

* * *

- Гарри, тебе правда не стоило подниматься в такую рань, я могла справиться и одна, - смущенно пробормотала Тейлор, заправляя выбившийся из аккуратной прически локон за ухо. - Тут ведь идти всего ничего. - А мне не сложно, - ободряюще заверил ее Стайлс. - Я только рад прогуляться с тобой. Это было откровенной ложью. Под вынужденной улыбкой скрывался жуткий недосып в эту проклятую ночь. Казалось, если Гарри моргнет и оставит глаза закрытыми на одну секунду дольше обычного, то непременно уснет. Ему даже не нужна была для этого кровать: хватило бы просто привалиться вон к той стеночке, устроить голову поудобнее... Гарри поскорее отогнал от себя запретные мысли. Засыпать нельзя было ни в коем случае. Ему была поручена важная миссия: защитить Тейлор по пути в комнату для свиданий с родителями (очередному изобретению магов, из-за которого Гарри, не имеющий возможности им воспользоваться, дико завидовал девушке) от неведомой опасности. Опасности и правда не было — коридоры ранним утром хранили в себе оставшуюся после сумерек атмосферу мягкости и уюта. Сквозь окошки пробивался золотистый свет, ложась на пол причудливыми геометрическими фигурами, стояла комфортная тишина, изредка прерываемая щебетанием птиц из-за окон и негромкими шагами двух учеников, решивших прогуляться по все еще дремлющим коридорам в такую рань. Люди на картинах медленно пробуждались, потягивались и зевали, некоторые даже умудрялись сонным голосом здороваться с Гарри и Тей. Честно говоря, еще до осенних каникул Гарри, Найл и Джош тайно договорились между собой сопровождать свою подругу, куда бы она ни пошла. Для ее же безопасности, естественно. И они по сей день добросовестно исполняли свою договоренность. Джош, будучи любителем провести час за очередной книгой, сидел с Тейлор в библиотеке, Найл часто гулял с ней в свободное от уроков время и приглашал на тренировки гриффиндорской команды по квиддичу. Однако, учитывая то, что парни учились на других факультетах, чаще всего очередь сопровождать подругу выпадала именно Гарри. Проклиная все на свете за то, что Тейлор своим внезапным желанием поговорить с родителями ни свет ни заря, чтобы не опоздать на назначенную первым уроком Трансфигурацию, лишила Гарри целого часа здорового сна, парень окончательно потерял бдительность. Когда Тейлор внезапно рывком затащила его обратно за угол, из-за которого он только что вышел, Гарри уже было открыл рот, дабы поинтересоваться, что такое произошло. Но девушка лишь недовольно шикнула на него, а затем осторожно осмотрела располагающийся перпендикулярно коридор. Оттуда и правда доносился неясный шум. Гарри последовал ее примеру, с любопытством выглядывая из-за ее спины, как раз вовремя для того, чтобы увидеть, как отворилась дверь нужной им комнаты и из-за нее, судорожно хватаясь за ручку и путаясь в собственных ослабевших ногах, вылетел Томлинсон. Когда Гарри увидел его, он подумал, что страшнее зрелища он и представить себе не мог. Луи выглядел так, словно его пытали неделю со смертельным исходом, а потом он вдруг восстал из мертвых, чтобы продолжать бродить по Хогвартсу в виде ужасающего духа и пугать учеников. Он был бледен, весь шатался и дрожал, правой рукой придерживая левое предплечье, рукав рубашки на котором пропитался свежей кровью. Парень буквально вывалился из дверей, непонятно каким чудом оставаясь на ногах. И Гарри сделал самую глупую вещь, на которую он только был способен: он кинулся навстречу к Луи. А тот, потеряв жалкие остатки своих сил, повалился прямо в его руки.

* * *

Утреннее солнце пробивалось сквозь широко распахнутые занавески, которые Луи всегда держал закрытыми. Ну скажите, какой смысл иметь тяжелые темно-синие шторы, как не для того, чтобы не видеть проклятое солнце каждое утро? Он ненавидел такие рассветы, как этот: когда солнечные лучи заливали всю комнату жидким золотом. Он ненавидел, когда солнце заставляло его вылезти из постели раньше положенного времени. Лишние минуты сна он ценил очень дорого. Особенно в последние дни, когда бессоница мучила Луи практически каждую ночь и приходилось напиваться до беспамятства, чтобы проспать спокойно хотя бы пару часов. Мигрень давно уже перестала быть его редким гостем и превратилась в извечного сожителя. В общем, парень понятия не имел, кто оставил его занавески широко раздвинутыми — Элеанор, которая имела дурацкую привычку трогать его вещи без спроса, чем невероятно раздражала Луи, или кто-то из его друзей, решивших приколоться над парнем, — но он обязательно найдет потенциального покойника, разбудившего его в такую рань. Луи потянулся и недовольно застонал. Спина болела так, словно парень всю ночь таскал на ней двадцатикилограммовые мешки. В горле что-то неприятно свербело, нос отказывался дышать, лицо горело, да и в целом Луи ощущал себя сильно простывшим. Стоило немного пошевелиться, как голова начала раскалываться, будто сжатая со всех сторон плотным обручем. Вероятнее всего, такими неприятными последствиями парень был обязан беспокойному сну на ледяном каменном полу... Луи резко открыл глаза. Он наконец вспомнил свой ночной разговор с отцом: самым действенным напоминанием послужил пробудившийся невыносимый зуд на левом запястье. Однако после того, как собственный отец чуть было не лишил Луи всего кожного покрова на руке, воспоминания резко обрывались. Он не помнил, как вернулся в свою комнату. Приподняв поврежденную конечность, он с напряжением оглядел повязку, покрывающую его запястье в районе ожога. Кто-то помог ему? Кто-то нашел его без сознания в комнате для переговоров? Какой же позор... Луи приподнялся на локтях и осмотрелся вокруг слегка прищуренными глазами. Это определенно была его комната, пусть и сначала он ее даже не узнал. Помещение было намного чище и светлее. Куда-то подевались пустые бутылки и смятая бумага. Плотные шторы, всегда занавешивающие окно и погружающие помещение в полумрак, теперь были раздвинуты, и именно из-за этого дурацкий солнечный свет разбудил Луи в такую рань. Парень несколько секунд сверлил занавески злобным взглядом, словно те, испугавшись его, могли сами по себе закрыться. Вернуть Луи в спасительную темноту, в которой он так привык прятать свою беспомощность, в которой он не выглядел бы так жалко, как он выглядел сейчас. Сидя в своей собственной постели среди одеял и подушек, растерянно озираясь по сторонам, не до конца осознавая все, что с ним происходит. Но было еще кое-что, что делало комнату Луи не комнатой Луи. И это "кое-что" появилось на пороге ванной с бренчащим мусорным пакетом и смущенным взглядом широко распахнутых глаз. Как у оленя, выхваченного светом фар несущегося прямо на него автомобиля и застывшего посреди дороги, осознавшего, что ему уже никуда не деться — не сбежать не спастись. Испуганное животное, которое застали врасплох прямо перед смертельным ударом, способным откинуть его бездыханное тело в придорожный кювет. И это "кое-что" определенно не было Лиамом или Зейном или, в конце концов, Элеанор, которых Луи хоть с большой натяжкой, но ожидал здесь увидеть. Это был гребанный Гарри Стайлс.