The Only Flaw — You Are Flawless

Лиам налетел на Луи, едва тот переступил порог столовой. - Томмо, куда ты запропастился? Ты пропустил Зельеварение! Снейп рвал и метал! - Луи сильно сомневался, что Снейп вообще умеет быть в разрушительной ярости. Его гнев обычно ограничивался грозным взглядом и чеканящим тоном голоса, наткнувшись на которые сразу хотелось убежать куда-нибудь подальше. - Проспал, - отвлеченно отмахнулся Луи, приближаясь к слизеринскому столу. Спина нестерпимо ныла после целой ночи, проведенной на жестком полу, да еще и в сидячем положении. Луи и сам не заметил, в какой момент его глаза закрылись окончательно. Во всяком случае, в его планы явно не входил сон всего в нескольких метрах от его собственной мягкой постели. Когда он вышел из ванной, действительно жутко проспав и на ходу разминая затекшие конечности, кровать была аккуратно заправлена, а ночная гостья бесследно исчезла. Луи был даже рад не видеть обиженных темных глаз, объяснять что-то разозленной девушке. Та все равно его бы не поняла. - Знаю я, как ты спал. - внезапно ехидно пробормотал Лиам, бросая недвусмысленный взгляд на сидящую чуть поодаль Элеанор. Девушка хмуро штудировала учебник по Зельеварению. Видимо, Снейп "рвал и метал" не только из-за Луи. - Дама осталась довольна? Луи удивленно оглянулся по сторонам, внезапно замечая, как все сидящие за столом слизеринцы переглядываются с бесстыдными ухмылками на лицах. Черт. - Мы все здесь едва не проспали, Томмо, - усмехнулся Сэм, протискиваясь через толпу к столу и хлопая Луи по плечу. Залез на скамью, по очереди перебрасывая через нее длинные ноги. - В следующий раз будьте потише. В голове, словно на отматываемой в обратную сторону пленке, возникли события минувшей ночи. Его головокружительный жесткий темп, от которого дрожало не только хрупкое девичье тело в его руках, но и многострадальные ножки кровати. За изголовье, словно за спасительный поручень, цеплялись взмокшие пальцы с длинными ноготками. Настоящая симфония возникала из сдавленных стонов и чертового стука в стену, как назло ведущую прямо в слизеринскую спальню... Мерлин. Луи почувствовал, как его щеки покрываются легким румянцем, а глаза упираются в носки ботинок. Парень прислушался к собственным ощущениям с нескрываемым удивлением. Он был впервые настолько смущен повышенным вниманием однокурсников к собственной личной жизни. Еще несколько месяцев назад он вошел бы в обеденный зал под аплодисменты, гордый и приобнимающий не менее довольную Элеанор за талию. Что с ним творилось? Мысли едва не коснулись запретной темы, которая с радостью ответила бы на внутренний вопрос. Но Луи не хотел слышать ответ. Он звучал как приговор, не поддающийся обжалованию. Парень нахмурился и уселся за стол, игнорируя тотчас же насторожившийся взгляд Лиама. Аппетита не наблюдалось, хотя жаркóе на тарелке выглядело очень даже хорошо. Луи усилием воли взял в руки приборы и заставил себя не смотреть на хаффлпаффский стол. Будет лучше, если и он, и Стайлс забудут о том, что произошло в Хогсмиде. Ровно как и о прошедшем ночью с Элеанор Луи постарается больше не вспоминать. Однако ни о том, ни о другом забыть не получилось. После обеда последовало очередное занятие по Зельеварению. По направлению к кабинету Луи передвигал ноги с еще меньшей охотой, чем в столовую. Встречаться с профессором Снейпом и его хищным взглядом, бодрящим с утра похлеще двойного эспрессо, не хотелось от слова совсем. Даже если Луи не верил в то, что профессор мог "рвать и метать" из-за пропуска занятия, нарваться на его немилость, больше похожую на многолетнее могущественное проклятие, было вполне реально. Но Снейп, как ни странно, лишь окинул парня взглядом, каким обычно рассматриваешь прилипшую к подошве ботинка жвачку, и начал свой урок без лишних словесных нападок. Для Луи это показалось настоящим благословением, и он с непривычным энтузиазмом приступил к приготовлению зелья. Энтузиазм улетучился в тот самый момент, когда слизеринец вчитался в рецепт и понял, что Снейп дал им задание приготовить чертову Амортенцию. Мысленно матерясь, но желая поднять свою упавшую в глазах профессора репутацию, Луи нехотя взялся за приготовление. Зелье считалось сложным и трудоемким, но Луи не зря являлся одним из самых способных учеников во всем Хогвартсе. Жидкость, постепенно затягивающаяся перламутровой пленкой и поднимающая в воздух спиралевидные клубы пара, уже кипела. Луи добавил последний оставшийся ингредиент, осознавая, что он закончил работу самый первый. Попытался успокоить внезапно задрожавшие руки. Он же так много запахов любит, правда ведь? Он любит запах воска, запах вишневого вина, которое он пил совсем недавно, запах дождя, свежескошенной травы, древесины, а еще тот самый терпкий аромат, который преследует его по пятам, когда слизеринская команда направляется на поле для квиддича, облаченная в серебристо-зеленую форму и абсолютно уверенная в своей победе. Но в нос ударил запах мятной зубной пасты, полевых цветов и сливочного пива. Луи не потребовалось много времени, чтобы его узнать. Первоисточник этого аромата стоял совсем недалеко от него и прямо сейчас, обернувшись через плечо, глядел на Луи широко распахнутыми изумрудным глазами. Да пошло оно все. Под яростный грохот двери уходить с урока, чтобы очутиться в туалете, остановиться перед рядом умывальников, опираясь на край раковины, стало уже доброй традицией. Как и то, что, несмотря на все попытки Луи сбежать от однокурсников, его никак не собирались оставить в покое. Сгорбившись перед зеркалом и опустив голову настолько низко, насколько это возможно, Луи попытался восстановить дыхание. Медленно глубоко вдохнул, задержав дыхание на пару секунд, а затем так же осторожно выдохнул. Как ни странно, упражнение еще с детства здорово помогало парню успокоиться. Хоть и руки по-прежнему дрожали от неконтролируемой ярости, сердце уже не норовило покинуть грудную клетку. Луи запустил пальцы в волосы, спутав карамельные пряди между собой. В голове творилась точно такая же путаница, как и на ней. Где-то сзади хлопнула дверь, и Луи сжал челюсти до противного хруста. Крутанулся вокруг себя, уже готовый наорать на нежданного гостя, кем бы он ни был, как вдруг врос ступнями в пол, натолкнувшись на зеленые глаза. На беспокойно прикушенную губу, на сцепленные в замок пальцы, на мешанину эмоций на лице. Он ожидал увидеть кого угодно, но только не его. - Чего тебе нужно? - Луи нахмурился. Это неправильно. Так не должно быть. Гарри должен игнорировать его, ненавидеть, бояться, а не ходить за ним, смотреть, как Луи падает и разбивается снова и снова. Что-то в лице Гарри дрогнуло от грубого тона голоса. Он быстро собрал себя заново, облизнул пересохшие губы, приняв самоуверенный вид, но было поздно. Луи уже увидел эту крохотную трещину в скорлупе его внешнего спокойствия, за которой скрывался мальчик, не знающий, что он здесь делает, не решающийся слизеринцу и слово поперек сказать. Да, вот так и должно быть. Бойся, не доверяй, уходи. - Нам нужно поговорить, Луи. - вместо того, чтобы покинуть помещение, проговорил Гарри. Все-таки взял себя в руки. Не поддался волнению, обгладывающему его изнутри. - Эта записка... такая глупость, честное слово. Я надеялся, ты забудешь о том, что произошло, но Амортенция... Как ты это сделал? Я просто не понимаю, какого черта она пахла... - Тобой? Гарри замер на полуслове. Для него Амортенция пахла совсем по-другому. И это здорово сбивало с толку. Поведение Луи последние пару дней сбивало с толку еще сильнее. Гарри не понимал его реакцию на дурацкую записку, которая, несмотря на то, что была не стоящей внимания шуткой, принесла столько неприятностей. Не понимал, почему там, в Хогсмиде, когда Луи находился к нему настолько близко, Гарри невольно уловил каждую легкую нотку аромата, которым пропиталась кожа слизеринца, вдохнул его полной грудью, ощущая, как запах селится внутри его легких, заставляя их сжиматься и тяжелеть. Но больше всего Гарри не понимал, почему ему нравился этот запах. Амортенция, которую приготовил Луи, источала точно такой же аромат, только в разы сильнее. - Мятная паста, сливочное пиво и полевые цветы. - сухо проговорил Луи, нахмурившись. Таким тоном, словно слова жалили ему язык. Гарри задохнулся. Шампуню, который он привозил каждый год из маггловского мира, чтобы ухаживать за своими кудрями, завидовали даже девчонки. Ведь он правда пах смесью полыни, ромашки и льна. - Вишневое вино, аргановое масло и горький шоколад. - не своим голосом пробормотал Гарри. Ему не нужно было присматриваться к изменению выражения лица собеседника: то, как Луи в замешательстве замер, Гарри чувствовал собственной кожей, в тот же момент покрывшейся мурашками. - Л-луи, что это значит?.. На прошлые новогодние праздники Эль подарила Луи гель для душа с ароматом шоколада. Парень слишком долго оттягивал момент, когда все же придется воспользоваться ее презентом, долгие месяцы оставляя красивую серебристую коробочку на полке нетронутой, пока девушка не начала на него обижаться. Моменты, когда Колдер томным голосом и с придыханием говорила о том, как сладко Луи теперь пахнет, пока парень разводил в стороны ее колени, определенно стоили тонны шуточек от однокурсников на тему того, что от него несет, как от чертовой шоколадной фабрики. Но теперь об этом говорил Гарри. Чуть хриплым голосом, в своей дурацкой манере растягивая гласные. И Луи почувствовал, как его легкие тоже тяжелеют, наливаются чем-то болезненно-сладким, щемящим в груди, словно непрекращающийся зуд или сухой кашель. Неведомая сила понесла его вперед. Стопа так мучительно медленно опускалась на кафельное покрытие пола, что парню казалось, словно он космонавт в открытом космосе, где гравитация больше не оказывает свое могущественное влияние на предметы. И он бредет по каменистой марсианской поверхности целую вечность, хотя на самом деле прошли считанные секунды. От мечущихся в панике мыслей после осознания того, что он собирается сейчас сделать, темнело в глазах. - Не приближайся ко мне, - голос Гарри звучал напряженно и даже немного испуганно. Он наблюдал за движением Луи с опаской, словно к нему, затаившемуся в углу беззащитному кролику, медленно подползал громадный удав. - Я не знаю, что ты со мной сделал, но клянусь... Закончить мысль он не успел. Луи сделал последний шаг, отделяющий его от хаффлпаффца, схватил его за лацканы мантии и, грубо притянув к себе, впился в его губы, словно в запретный плод. Первые несколько секунд Гарри даже не дышал. А затем Луи с замиранием сердца почувствовал, как парень осторожно подался вперед, его губы приоткрылись в немом шокированном вздохе, принимая Луи, слабо захватывая его губы в ответ. Покрытые кафелем стены раскалились до поистине адской температуры, заставляя парней испытывать жуткий жар, пытаться напиться друг другом, словно сладким леденящим лимонадом, лишь бы перестала мучить эта смертоносная жажда. Рука Гарри неуверенно поднялась в воздух, почти неощутимо легла на шею Луи. Подушечками пальцев он ощутил крупную пульсирующую вену, напрягшиеся мышцы, выделяющийся холм адамового яблока. Луи зажмурился, когда почти болезненно отстранился от парня и прошептал: - Что ты творишь? Они оба тяжело дышали, словно только вынырнули из-под толщи воды, в которую погрузились с головой еще минуту назад. - Ты первый начал. - так же шепотом ответил Гарри, боясь открыть глаза, убрать руку, спугнуть такое хрупкое мгновение. Его голова взрывалась от странной и отчего-то приятной боли. Хаффлпаффец чувствовал себя ребенком, которого в шутку раскрутили старшеклассники на карусели, и сейчас он в панике цеплялся за бортики, лишь бы не вылететь на мелкую гальку, которой была щедро посыпана детская площадка. Точно как тогда, он упрямо жмурил глаза, боясь того, что если откроет их, то его позорно вырвет. А мир вокруг крутился с ужасающей скоростью, лицо горело, конечности не слушались: пальцы давно онемели, цепляясь за бортик с такой силой, что на внутренней стороне ладоней остались следы от ногтей. - Ты не сильно протестовал. - Гарри буквально почувствовал, как на чужих губах расцветает наглая ухмылка. Он ощущал вкус Луи на собственном языке слишком ярко, и от этого голова кружилась еще сильнее. - Я не... Во всем виновата Амортенция. - уверенно проговорил Гарри, хмурясь и все же осторожно приоткрывая глаза. Свет ударил по ним, заставляя обстановку вокруг слегка смазываться и расплываться, но лицо напротив Гарри все же сумел разобрать. Луи, не стесняясь, рассматривал его в упор, возможно, уже не одну минуту. Предательский румянец залил щеки Гарри, когда осознание всего произошедшего окончательно укрепилось в его голове. - Так мне прекратить? - Луи все еще улыбался одним уголком рта, а в его глазах сверкали озорные огоньки, словно он уже знал ответ наперед. И Гарри был бы рад соврать, однако, по всей видимости, зелье окончательно его одурманило. Или же ледяные глаза напротив обладали какой-то неизвестной гипнотической магией, так как все, что парень смог выдавить, прежде чем наброситься на Луи, словно он был цветущим оазисом посреди бесконечной пустыни, было тихое: - Нет. И Луи не прекратил. Обхватил лицо Гарри обеими руками, положив ладони на линии скул, запустив пальцы в его кудри на затылке, задевая особенно чувствительную впадинку за ухом. Гарри в который раз за последние пару минут почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. "Ты все испортил, Гарри! Какого вообще черта?!" Собственные слова, брошенные в лицо парня всего сутки назад, обожгли нёбо, заставили Луи поморщиться, словно от зубной боли. Слова были далеко не самыми грубыми по сравнению с тем, что он успел наговорить Гарри за все время их знакомства. Но, пожалуй, одними из самых правдивых. Это Гарри все испортил. Гарри заставил его слететь с катушек, перестать сдерживать внутри всю эту дикую какофонию эмоций, стремящуюся вырваться наружу еще много лет назад. В латинском языке есть выражение: "Odi et amo", принадлежащее древнеримскому поэту Катуллу и дословно переводящееся как: "Ненавижу и люблю". Бедный Катулл в своем стихотворении терзался этими противоречивыми чувствами, сравнивая свои мучения с распятием на кресте. Луи долгое время не понимал, как возможно испытывать так много эмоций одновременно. Для него все было куда проще: раньше ненависть прочно сидела в его мыслях, закрепленная, как единственный верный настрой. Встал с утра — умылся, почистил зубы, оделся, возненавидел всех вокруг, нехотя пошел на Трансфигурацию. Обычное дело. Любое иное проявление чувств Луи уверенным и умелым жестом засовывал куда подальше. Затаптывал, пока они не успели разгореться в нечто более сильное, что уже нельзя спрятать на дно тайника, хранящегося в его собственном сердце. Там, где был похоронен смертельный страх одиночества и гниющая рана, швы на которой расходились и кровоточили каждый раз, как Луи хотя бы вспоминал о существовании Троя. До поры до времени Луи успешно обрывал собственные мысли о том, насколько, должно быть, шоколадные кудряшки мягкие на ощупь. Или о том, как сильно глаза цвета недозрелых яблок напоминают ему о лете, о цветущих полях и лугах, которые можно было рассмотреть из окна комнаты Луи в отцовском доме. О времени года, когда он днями напролет оставался заперт в холодном поместье, не имея возможности даже ненадолго выйти на прогулку, насладиться согревающими лицо лучами солнца. Трой ненавидел лето, и практически на все три месяца, за исключением редких дождливых дней, поместье закрывалось, не выпуская своих обитателей на свободу. Мысли становились все сильнее, и Луи уже не мог их контролировать, днями и ночами сходя с ума от того, что нежные губы Элеанор не в силах заменить ему этих, вечно обкусанных и чуть грубовато, неумело целующих, которые раньше он видел лишь издалека. И тогда Луи понял, что не так уж сильно он отличается от Катулла. - Кто тебя учил целоваться? - Луи издал короткий смешок, отрываясь от чужих раскрасневшихся губ. Они оба задыхались, рвано поглощая покинувший легкие воздух. - Ты просто ужасен... - Так мне прекратить? - расплываясь в широкой улыбке, парировал Гарри, повторяя вопрос, который Луи задал ему всего несколько минут назад. Луи усмехнулся, низко опустив голову и медленно покачав ею. Он чувствовал себя так, словно только что сошел с ума. Впрочем, Гарри чувствовал себя точно так же. Он, черт возьми, целовался с Луи Томлинсоном, и ему это понравилось. Однако громкий хлопок двери лопнул напряжение, надувшееся между парнями прочным пузырем, заставив отскочить друг от друга на приличное расстояние. - Луи?.. - неуверенно позвал Лиам, заглядывая в дверной проем, и облегченно выдохнул, когда заметил Томлинсона. И тут же нахмурился, поворачиваясь к Гарри, боязливо застывшему у противоположной стены. - Что здесь происходит? - Лимо, ты пошел проведать меня в туалете? - Луи вопросительно изогнул брови, складывая руки на груди. Гарри приложил все силы, чтобы не прыснуть от смеха при виде того, как вытянулось лицо Пейна. - Я... Да я просто... - забормотал Лиам, явно чувствуя крайнюю неловкость, на что Луи закатил глаза и уверенным шагом побрел к другу, хватая его за локоть и таща к выходу: - Да неважно, все в порядке, идем. Только когда дверь за слизеринцами захлопнулась, Гарри понял, что Луи всего лишь заговорил друга, чтобы тот и не вспомнил о своем вопросе. Гарри и сам не знал, как бы он на него ответил. Что здесь произошло? Он понятия не имел. Мысли блуждали в его голове, словно несчастные жертвы, отправленные в кносский лабиринт на съедение Минотавру. И лишь одна из них, будто воспользовавшись клубком Ариадны, сумела выбраться из этой путаницы. Гарри ухватился за эту единственную ясную мысль, словно за привязанную к якорю веревку, способную удержать его на месте во время мощного уносящего все дальше от твердой почвы шторма. Он видел, как мигом заострились черты лица Луи, когда здесь появился Лиам. Как сузились глаза, как сжались челюсти, как слегка нахмурились брови, а подбородок высокомерно приподнялся. Совсем не этот человек несколько секунд назад жадно цеплялся за кудри Гарри, надавливал на линию скул, заставляя рот приоткрыться, захватывал его губы, терзая их до красноты. Значит ли это, что Гарри удалось, пусть и на несколько мгновений, но все же рассмотреть под самоуверенной грубой маской настоящего Луи Томлинсона?