Только сердце подскажет

Как только они зашли в дом, Анна села на диван в гостиной. Яков Платонович снял пиджак, затем развязал шейный платок. — Пойду опущу кастрюлю с рыбой в подпол, на всякий случай, а то, как знать, может, у нас до рыбы и не дойдет, — с усмешкой сказал он. Вернувшись в гостиную, он увидел, что Анна все еще сидела в той же позе. — Аня, с тобой все в порядке? — Наверное, я переоценила свои возможности сегодня, устала, и ноги гудят невозможно. — Что же ты не сказала? Могли бы ведь взять извозчика, хоть с полдороги. Зачем же было мучиться? — Туфли неудобные, но ноги стали ныть только когда дошли до нашей улицы. — Я помогу тебе, — Яков расстегнул туфли, снял их с ног Анны и осторожно стал разминать ступни. — Лучше? — Да, спасибо. — Я налью воды в таз, чтоб ноги отдохнули. Что-нибудь еще для тебя сделать? — Я пожалела, что не переоделась, когда мы заезжали домой. Дорожное платье очень плотное, в поезде в нем было удобно, так как было прохладно. А в Затонске сегодня жарко и солнце во всю… — Аня, давай помогу тебе и с платьем. Сможешь встать? — Конечно, смогу, не калека же я. Штольман стянул с жены платье: — Да, такая тяжелая одежда сегодня совсем не по погоде. Тебе бы освежиться. Хочешь, баню затоплю? — Нет, на баню у меня сил уже не хватит, — призналась Анна. — Я ведро с водой на улице поставил, чтоб нагрелась. Сейчас принесу и обмою тебя. Сама сможешь раздеться? — Смогу, но предпочла бы, чтоб это сделал ты. — А Вы искусительница, Анна Викторовна, хотите, чтоб Ваш кавалер исполнял обязанности горничной, зная, как ему это приятно, — улыбнулся Яков. Он помог жене освободиться от чулок и нескольких слоев одежды, что были под платьем, целуя при этом ее солоноватую кожу. — Как же ты прекрасна, Аннушка. Дойдешь до ванной или тебя довести? Или донести? — Дойду, а ты пока за водой сходи. Анна вынула из комода свежую нижнюю рубашку и пошла в ванную настолько медленно, что Яков не только успел вернулся с ведром воды, но и снять жилет. — Бедная моя, — вздохнул он, — ведь еле шагаешь… Он помог Анне забраться в лохань, заменявшую ванну, и смыть с тела пот и дорожную пыль, хорошенько ополоснул из ковша и накинул на нее большое льняное полотенце. — Спасибо, Яша. Теперь ты со мной как с маленькой, — улыбнулась Анна. — Тренируюсь, — улыбнулся ей в ответ Яков. — С завтрашнего дня этим сможет заниматься Марфа, она ведь так хотела прислуживать хозяйке. В усадьбе мне даже волосы не позволяла самой мыть… — Ну уж нет! Такой приятной обязанности я ей ни за что не уступлю! Хотя что касается волос, за это я не возьмусь, еще дерну их нечаянно, как сегодня… Может, хочешь прилечь? На диване или в спальне? Или мне все же принести таз с водой? — Наверное, воду, может, полегчает… Что-то ноги меня сегодня подвели, особенно левая. Штольман принес с кухни таз и осмотрел ноги Анны, а затем ее туфли: — Аня, на левом туфле расшатался каблук. Неужели ты не чувствовала этого, когда шла? — Нет. Может, это случилось уже на нашей улице? — Нужно будет отнести его башмачнику. Хочешь, сделаю это утром по дороге на службу? — Нет, мы с Марфой все равно пойдем завтра в город, тогда и отдадим. — Пойдете ли? Что-то я сомневаюсь. — Яша, я надену туфли, которые никогда мне не доставляли неудобства, старые, разношенные. А эти — новые, странно, что у них расшатался каблук… — Ну, может, на камень где-то ступила и не заметила. Ты точно не оступалась? Ногу не подворачивала? — Нет, это не так, как… когда я тебя пошла как-то искать… ночью… — вспомнила Анна про свою глупость. — Все хорошо, мне кажется, что ногам уже легче. Может, я встану? — Нет уж, милая моя, посиди спокойно хоть немного. — Скучно так сидеть. — А с мужем? — Яков сел рядом с Анной и обнял ее. — Я могу развлечь тебя. — Знаешь, наверное, не очень удобно целоваться, когда ноги в тазу с водой, — засмеялась Анна. — Я могу развлечь тебя и другим способом. Штольман принес сверток. — Аня, здесь несколько вещиц, которые я храню очень много лет и которые мне дороги. Эта фигурка из комнаты моей матушки, я взял ее с собой, когда уезжал в пансион, — протянул он танцовщицу Кати Анне. — Невероятно, за столько лет она даже не побилась. — Сам удивляюсь этому. У матушки было много всяких статуэток, эта была самая маленькая, она тоже ее любила, как и некоторые другие… Например, ту, где кавалер сидел у ног барышни, положив ей голову на колени… — Наверное, как это делал ее Митя, — предположила Анна. — Вполне возможно… Может, ту статуэтку ей сам Дмитрий и подарил… Вот еще одно мое сокровище, — Яков развернул мушкетера. Анна взяла фигурку из рук мужа и стала внимательно рассматривать ее: — Это не просто солдатик, а настоящее произведение искусства, думаю, весьма дорогая вещица. Яков, у него глаза такого же цвета, как и у тебя! Это чистое совпадение? Или же подарок Дмитрия Александровича? — Нет, не совпадение. Если посмотришь на узор на кирасе и на одно из клейм на основании фигурки… зная, что искать, то обнаружишь там латинскую L. — Ливен? Значит, все же подарок от Дмитрия Александровича. — Да, от него, тайный подарок — на Рождество. Мне тогда сказали, что он от благотворителя, как и ажурная серебряная закладка, которую я получил несколько лет спустя, учась в Училище правоведения. На ней я тоже нашел знак принадлежности Ливенам. Закладка в книге в сундуке, я не буду ее сейчас доставать… — Значит, Дмитрий Александрович все это время интересовался тобой, беспокоился о тебе, хотел хоть как-то скрасить твою жизнь… — Да, именно так. Еще на одно Рождество я получил от благотворителя носки и теплую ночную рубашку, а на другое — шарф и перчатки на меху. — Яков, Дмитрий Александрович заботился о тебе как отец… Как мужчина мог заботиться о своем сыне в данных обстоятельствах… — Сейчас я это понимаю… Но если бы тогда я получил хоть намек, что это был не благотворитель, а родной человек, пусть тот, который хотел остаться неизвестным… Мне было бы намного легче… — грустно сказал Яков. — Думаю, что если бы была такая возможность, он дал бы тебе знать… Он очень боялся, что его отец мог узнать про тебя. И тогда даже то, как он заботился о тебе — в тайне ото всех, стало бы невозможным. — Да, наверное, если бы не его отец… все могло бы быть по-другому… — Яша, — погладила Анна мужа по щеке, — абы да кабы… Хорошо, что ты хоть взрослым узнал про Дмитрия Александровича. А ведь он мог так и не насмелиться… И ты бы по-прежнему думал, что никому не нужен, и никто тебя не любил… — И в этом ты права… Дмитрий Александрович мог и не открыться Павлу… или не успеть этого сделать… — И такое могло быть, к сожалению. Но в последние дни он сделал все, чтоб ты все же узнал о нем… и позаботился о тебе, как мог. Анна подумала о том, как перед смертью Лиза взяла с мужа слово позаботиться о внебрачном сыне как он сможет, как подскажет ему совесть. — Да, признался Павлу, что у него есть сын от Кати, и оставил мне наследство, хотя и не был обязан делать это… Аня, как-то я случайно заснул с перстнем Дмитрия Александровича на руке, и мне приснился сон. А после пришли воспоминания о детстве… С той ночи у меня было несколько сновидений и связанных с ними воспоминаний… Например, я вспомнил, что к нам домой однажды приезжал Дмитрий Александрович. — Что?! Он приезжал к тебе? — Да, приезжал. Отец отвел меня в свой кабинет, где ожидал незнакомец. Мне сказали, что он родственник по линии матушки. Он взял меня на руки, поцеловал, посадил на колени, чего отец никогда не делал. И пообещал, что когда он уйдет к ангелам, то оставит мне свой перстень. Отец был крайне недоволен его визитом в целом и решением оставить мне кольцо в частности… Аня, я не помню его лица, только добрые зелено-голубые глаза, теплую улыбку и фигуру как у великана… Мне хотелось, чтоб он приехал еще, но отец сказал, что гость живет далеко и больше навещать меня не сможет… Вскоре после этого я заболел, а как поправился, ничего о том мужчине не помнил, а отец, конечно, никогда мне о нем не напоминал… Я не помнил ничего до тех пор, пока, как мне кажется, перстень князя не всколыхнул мои воспоминания… Аня, как ты считаешь, перстень мог повлиять на то, что ко мне вернулась память о детстве? Или же я схожу с ума? И мне нужно обратиться к Александру Францевичу, чтобы он посоветовал мне доктора, который разбирается в подобных вещах? — спросил Яков Платонович о том, что беспокоило его. — А Дмитрия Александровича ты видел только во сне? Его дух к тебе не приходил? Штольман с удивлением посмотрел на жену: — Нет, не приходил… — Ну, значит, ты не сумасшедший — в отличии от меня, как некоторые думают. — Аня, ты определенно не сумасшедшая. — Яков, а ты определенно не сходишь с ума, иначе бы не задавался этим вопросом — я читала об этом в каком-то журнале. Если хочешь, спроси об этом доктора Милца. Но, думаю, он скажет тебе то же самое… У меня было подобное как у тебя… Я как-то нашла в сарае свою старую сломанную куклу и вспомнила, как мне ее на именины подарила бабушка Ангелина. До этого я почему-то считала, что это был подарок отца… — Аня, я тоже нашел кое-что в сарае в одном из сундуков, когда прибирал там… — Ты прибирал в сарае? Должно быть, Вам и впрямь было себя нечем занять, Яков Платонович. — Это нужно было когда-то сделать, а у меня было время… В сундуке была трость, я показал ее Марии Тимофеевне, она сказала, что это трость твоего деда Ивана Андреевича. Ты его помнишь? — Совсем не помню. Он умер, когда мне было года три. А вот бабушку Ангелину помню. Ко мне даже как-то приходил ее дух. «Да, дух деда к тебе вряд ли бы пришел, если старик считал духовидение сумасшествием и стыдился этого проявления у своих родственников». — Ты тогда не испугалась? — Нет, мне почему-то показалось это… естественным… Хотя все — мама, отец, дядя Петр почему-то переполошились. — Аня, любые родители бы переполошились, если б столкнулись с подобным. «А Мироновы, зная, что такая странность уже была ранее в семье, особенно». — Еще я нашел книгу, в ней что-то про духов, но я оставил ее в сундуке… Возможно, эта книга Петра Ивановича, своей-то ты бы, наверное, в старом сундуке не забыла. — Нет, все мои книги на месте. А о чем именно та книга, не помнишь? — Не помню. Можешь посмотреть завтра. Не хочу, чтоб сейчас ты копалась в старом пыльном сундуке. — А в чистом достаточно новом сундуке я могу покопаться? Мои ноги уже отдохнули, я сама схожу в кладовку, — Анна вскочила с дивана, чуть не расплескав воду. «Вот ведь егоза», — с нежностью посмотрел Штольман на непоседливую жену. Анна принесла свою находку: — Яков, этот портрет я нашла в комнате Дмитрия Александровича. Павел позволил мне приходить в его комнаты, когда я захочу. Как-то я налетела там на секретер… — Налетела на секретер? Как Саша налетает на рояль? — усмехнулся Штольман. — Не знаю, как это было, когда Саша был маленький. Но при мне он на рояль не налетал — по комнатам не бегал и не пил столько, чтоб не понимать, куда идет… — Ну не дуйся… Как все же ты нашла портрет, если, как сказала, в комнате нет вещей Дмитрия Александровича? — Запнулась за ковер и, чтоб удержаться и не упасть, схватилась за стенку секретера, — не стала говорить правды Анна о том, что видела, как дух Дмитрия Александровича спрятал свои вещи в секретное отделение. — Видимо, при этом задела за какую-то потайную пружину, так как из секретера выпал узкий ящичек, в котором был этот портрет. Я показала его Павлу, и он разрешил мне забрать его для тебя. Думаю, это самый настоящий портрет, написанный с натуры, а не как тот, что стоит на пианино. Возможно, твоя матушка заказала его художнику тайно, когда Штольман был в отъезде. Художник сделал несколько набросков, уехав, написал основное, а потом приехал еще раз, нанести последние штрихи… Потом, когда Екатерина Владимировна умерла, Штольман разбирал ее вещи, нашел его и кольцо и отдал их князю… вместе с тем ее потретом, что ты получил от Саши в Петербурге… А, может, и еще с какими-то вещами, о которых мы не знаем… Исходя из того, что он вспомнил в последние дни, Штольман мог не отдать, а продать князю Ливену вещи жены. А Ливен бы не поскупился, чтоб получить предметы, которые были до этого у его любимой женщины. В бескорыстность Платона Павловича Яков больше не верил… Но говорить об этом Анне он пока не решился. — Судя по размеру портрета, и по тому, что он оказался в доме Павла, Дмитрий Александрович возил его с собой. Но зачем он спрятал его в тот секретер, если не оставлял у Павла никаких вещей? — Возможно, это было, когда он уже чувствовал себя не так хорошо. Например, ему занедужилось, и он на время положил портрет в тот ящичек, чтоб его никто не увидел. А потом не смог его забрать, — предположила Анна. — Да, скорее всего, так и было. Странно только то, что Павел не знал об этом. Секретер же стоит в его доме. — Я спрашивала об этом Павла. Он сказал, что в таких секретерах потайные ящики могут находиться где угодно. И о них вообще могут не знать. Мне просто повезло, что я его обнаружила. — Он не был на тебя сердит? — Нет, он наоборот был рад, что таким образом нашелся портрет, на котором ты вместе с матушкой… Думаю, Дмитрий Александрович прятал его ото всех, от брата и, конечно, от слуг, хоть они безусловно преданы Ливенам. «Не очень-то хорошо прятал, если Марфа нашла его рядом с кроватью Его Сиятельства. Хорошо, что женщина умная и не болтливая, не пошла рассказывать о своей находке. Со мной-то она поделилась этим, так как Павел Александрович разрешил ей говорить о своей семье». — Ты поставишь этот портрет на пианино? — Скорее всего, нет. Положу в комод, пусть лежит вместе с портретом матушки, который дал мне Саша. Пианино и так все заставлено семейными портретами. Штольман вспомнил, что Левицкий обещал ему зайти в участок с фотографиями и рамками для Павла, но так и не появился. Но и он сам забыл взять пластину со снимком Анны, для которого выбрал рамку из слоновой кости. Нужно будет захватить его завтра. Если Левицкий не придет в управление, он отнесет ему пластину сам. — Яков, мне очень нравится, что у нас столько семейных портретов. Это делает дом, который мы снимаем, нашим. И я стараюсь очень аккуратно вытирать с них пыть… — Ну сейчас пыль с них будет вытирать Марфа. Она, что уж говорить, навострилась это делать за столько-то лет… — Яков, ты видишь, что Марфа… не из простых слуг, таких как в доме родителей, хоть и была горничной? — Конечно, вижу. — Я хотела бы сказать тебе кое-что по этому поводу. В усадьбе слуги живут очень хорошо, у каждого во флигеле своя комната. Готовит для них стряпуха, которая помогает повару Харитону готовить блюда для Его Сиятельства… — Аня, у нас самих домик, наверное, как кладовка в том флигеле… Увы, для более удобного размещения Марфы я ничего сделать не могу. — Но чай-то ты можешь разрешить ей у нас пить. — Да пусть хоть ведрами пьет, у нас водопровод в доме. — Яков, я не о том… Ты не будешь против, если она будет пить чай вместе со мной, когда тебя нет дома? — С каких это пор слуги пьют чай вместе с хозяевами? — Ваша Милость Яков Дмитриевич, да Вы — сноб. — Вовсе нет. Просто подобное в обществе не приветствуется… И Марфа первая скажет тебе об этом… «Уже говорила, в поезде». — А в обществе приветствуется, что князь пьет чай не в столовой, а в буфетной? — В буфетной? Его Сиятельство пьет чай в буфетной? — с ухмылкой покачал головой Яков Платонович. — Какой скандал, какой конфуз… — Да, когда торопится на службу. Мы с ним тоже пили там чай не раз. Не при графине, конечно. — Вот, видишь, не при графине… значит, и Павел в какой-то мере все же придерживается норм, а не поступает только как ему заблагорассудится. — Яков, я понимаю, о чем ты сейчас. Но постарайся понять и меня. Мне почему-то кажется, что в доме родителей Марфе будет не так просто. Там и вездесущая маменька, и Прасковья… Но Марфа ведь не будет говорить об этом, будет делать вид, что все хорошо. Потому что не захочет нас расстраивать, или чтоб мы вмешивались… У Павла слуги работают в доме только с утра до вечера, в другие часы занимаются своими делами, хоть во флигеле, хоть где-то еще в усадьбе. Даже если мама не задергает Марфу и будет давать ей отдых, что ей делать? Сидеть в своей комнатке, не решаясь лишний раз выйти из нее, даже если она проголодалась или захотелось пить? Здесь, у нас в доме, тоже не лучше — она постесняется есть или пить чай, если я рядом. Но если я буду настаивать, чтоб она мне составила компанию, ей, скорее всего, придется согласиться. И меня больше волнует не то, что у кого-то хватит наглости заглядывать в наше окно и высматривать, что прислуга сидит за столом с хозяйкой, а то, чтоб человек, которого оторвали от его дома — а усадьба князя Ливена была для Марфы много лет домом, чувствовал, что наш дом теперь и его дом тоже. — Браво, Анна Викторовна! Вы — истинная дочь адвоката! Выстроили такую речь в защиту, что у меня не осталось никаких аргументов, чтоб Вам оппонировать. Я горжусь Вами. — Яков, ну зачем смеяться? — нахмурилась Анна. — Аня, я не смеюсь над тобой. Я действительно горжусь, что ты можешь найти доводы, даже если они веские только в твоем представлении, а не как другие дамы просто заявить: «А я так хочу!». И топнуть ногой или скукситься, надеясь, что мужчина все же сдастся. Ты честно победила. Пусть Марфа пьет с тобой чай, если сама она, конечно, на это согласится. — А как насчет Павла, который пьет чай в буфетной? — Ну уж ему-то я точно не могу указывать, как вести себя в собственном доме, — рассмеялся Яков. — Я рад, что у него бывает возможность выпить чай хотя бы в буфетной, когда он спешит... Аня, он действительно был так занят, как ты говорила ранее? — Да. Только не говори, зачем он приглашал меня, если у него не было времени. — Не скажу. Я прекрасно понимаю, что у него служба, которая требует огромной отдачи. Кроме того, возможно, когда он приглашал тебя, он считал, что у него будет больше свободного времени, а когда вы приехали, обстоятельства изменились. — Да, он именно так и сказал. Он думал, что будет свободнее. Но ему пришлось также заниматься делами, о которых он не предполагал ранее. Он на полдня, а то и на весь день ездил во дворец, а вернувшись домой, по несколько часов работал с документами. — Значит, он много занимается бумагами? — Да, и очень не любит, когда его при этом беспокоят. — Кто же любит подобное? Часто нужно сосредоточиться, а это сделать невозможно, когда постоянно отвлекают… Он, наверное, запирает дверь кабинета на ключ? — Нет, но бумаги переворачивает, когда кто-то заходит… Как-то сразу после обеда я зашла в его кабинет, не думая, что он уже начал работать. А он уже изучал какой-то документ и сразу же перевернул его, как только услышал, что открывается дверь. Сделал это машинально, даже не зная, кто зашел… Я тогда извинилась. — Что ж, он осторожен с документами, это похвально. Но при его службе я другого не ожидал. Заместитель начальника охраны Императора не может быть ротозеем. — Да, это исключено… А вот его племянница ротозейкой может быть, к ее большому стыду… Яков, в первое мгновение, когда я увидела Государя, я не поняла, что это был он. Можешь себе такое представить? — Могу, почему же нет? Если он был одет по-домашнему, то, скорее всего, и монархом тебе не показался. Так, мужик какой-то ходит по дворцу, лицо знакомое, но вот где его видел, сказать затрудняюсь… Анна засмеялась: — Ты говоришь, как будто при этом присутствовал… — Аня, я видел его в неформальной обстановке, только и всего. Но, конечно, мне была назначена аудиенция… А как получилось, что ты оказалась в кабинете Павла, когда там был Император? Я не Мария Тимофеевна, в случайность не поверю. — А придется. Мы действительно встретились совершенно случайно. Я не знала, что Государь был в Царском Селе. Павел сказал, что он с семьей в Гатчине, поэтому я и приехала во дворец. Я никак не ожидала там его встретить. И он меня тоже. — И что, он только дверь придержал? — Нет, не только. Он вошел в кабинет Павла следом за мной. Сказал, что наслышан про мой дар. Спросил, не хотела бы я использовать его на благо Отечества. — И что ты ответила? — То, что есть на самом деле. Что он почти пропал. — А Павел? — Он дал какой-то обтекаемый ответ. Что-то вроде того, что раз дара у меня считай что нет, то не о чем и говорить. Мне показалось, что он был недоволен тем, что Император пытался… склонить меня к сотрудничеству… «Значит, даже несмотря на то, что Павел служит Императору, он на моей стороне — не хочет, чтоб Анна была вовлечена в возможные интриги и политические игры». — Рад это слышать. — Еще Государь предложил Павлу Александровичу прогуляться со мной по парку, как мы и сами собирались, так как была хорошая погода. — А дворец, Император тоже предложил Павлу показать его тебе? — Нет, этого он не говорил. Павел сам решил мне его показать, но сказал, что даже если Государь во дворце, он не будет против, если он проведет меня по нескольким залам… В одном из них я представила танцующие пары и среди них Павла Александровича с Натальей Николаевной, как они кружились в вальсе… — Они действительно подходят друг другу? — Внешне — очень. Насчет остального судить самому Павлу… Графиня, конечно, женщина образованная, умная, но, если можно так сказать, в чем-то недалекая… Я спросила ее, чем на службе занимается Павел Александрович, а она ответила, что никогда этим не интересовалась, как, впрочем, и тем, что делали на службе оба ее покойных мужа. Мол, это не женское дело вникать в такие подробности. А я не понимаю, как можно состоять с мужчиной в браке или даже в любовной связи и не интересоваться тем, что для него представляет исключительную важность… — Аня, таких женщин как графиня огромное количество. Таких как ты мало… Я рад, что тебе небезразлична моя служба. Хотя иногда я все же предпочел бы, чтоб она не казалась тебе столь интересной, — усмехнулся начальник сыскного отделения. — И мужчин, которым нравятся дамы вроде графини, тоже немало. Особенно, если они считают, что их служба, как и многие другие вещи, не женского ума дело. — Но Павел не такой. Он не смотрит на женщин сверху вниз. — И тем не менее его устраивают отношения с такой дамой. Возможно, такая любовница для него предпочтительней, чем та, которая будет совать свой нос куда не надо… — Яков, думаю, ты попал в точку. Чрезмерно любопытная любовница ему явно ни к чему… Как, впрочем, и тебе такая жена… — Ну что ты, я всегда мечтал иметь такую жену. — Лгунишка… А если я сейчас суну куда-нибудь свой нос? — Куда, например? — Например, в тот сверток… У тебя ведь в нем есть что-то еще? — Есть. Вот, — Штольман положил Анне на ладонь крохотную лошадку. — Маловата лошадка для того солдатика, как бы он не раздавил ее. — Он не седлает ее, она просто живет в его конюшне… — Яков, эта игрушка тоже из твоего дома? — Можно сказать и так. — Подарок, да? — Да. Наш сосед помещик пригласил на рождественскую елку окрестных ребятишек, когда к нему приехала внучка. Та добрая девочка и подарила мне лошадку. Пожалуй, тот праздник — самое счастливое воспоминание из моего детства… после того, как умерла матушка. Поэтому я и храню эту игрушку. — Как символ того, что в жизни все же может быть что-то хорошее… несмотря на все невзгоды? — Да, наверное. — Ты говорил ей об этом? — Кому? — не понял вопроса Штольман. — Лизе. Ей было бы приятно. Ведь той девочкой была Лиза? — спросила Анна. — Да, это была она, — кивнул Яков — раз Анна догадалась про Лизу сама, отрицать это было бессмысленно, — но тогда я об этом не знал. Я не помнил, как девочка выглядела, не знал ее имени и никак не мог связать ее с молодой женщиной, которую встретил много лет спустя. — Тебе об этом сказал Павел? — Да, он. Я рассказывал ему про свое детство, а он начал хихикать… — Что его так развеселило? — То, что я не так и не понял, кто это был… Аня, для меня девочка с праздника и Лиза — два разных человека. И у меня нет подарков от Елизаветы Алексеевны… — Вряд ли бы она подарила тебе что-то в тех обстоятельствах… — Да, в той ситуации оставлять возможные, так сказать, улики было бы неразумно… Аня, наверное, тебе все же неловко говорить о женщине, с которой я встречался? — Яков, ты с ней встречался. А Павел с ней жил, она была его женой, матерью его сына. Именно в таком качестве я воспринимаю Лизу, как жену Павла. Ты уж извини… — Нет, Аннушка, это правильно… В жизни Лизы я был лишь страницей, а Павел — целой книгой. — Павел, кстати, дал мне с собой несколько книг, они в том сундучке. что я еще не открывала. Страсть как хочется узнать, что в нем еще. — А вот мне страсть как хочется показать тебе мою страсть, — улыбнулся Яков. — Аннушка, пойдем хоть полежим вместе. А то все эти ночи я только и думал, что кровать слишком большая для меня одного. — Представь, каково было мне, в моей комнате в доме Павла кровать была гораздо больше нашей… Я не раз ночью шарила по пустому месту, думая, что ты просто отодвинулся. — Аня, я бы точно не отодвинулся настолько, что ты не могла бы найти меня в той же кровати… Как же все-таки одиноко мне было ночами без тебя… — Яков подхватил на руки жену, она обвила его руками за шею. — Яша, мне тоже.