Только сердце подскажет

— Аня, как же я счастлив, что ты вместе со мной, — Штольман вдохнул запах волос Анны, голова которой была у него на плече. Конечно, когда он ранее принес Анну в спальню, просто полежать на кровати не получилось. Они потянулись к друг другу, как только коснулись свежих простыней, застеленных им к приезду жены… Нежность, желание, страсть, все их чувства слились в единое целое… как и они сами снова стали одним целым — и телом, и душой… Он ждал этого десять дней… ждал подобного полтора года в Затонске, а до этого не один десяток лет… Имея романы и связи без обязательств, тем не менее где-то в глубине души он ждал, что когда-нибудь встретит женщину, с которой станет одним существом, ждал и в то же время боялся при этом потерять себя… С Анной он не только не потерял себя, но и обрел новое, то, без чего счастье казалось невозможным — веру в человека, которому он отдал свое сердце. — Я тоже счастлива, что мы снова вместе… Теперь наша кровать не кажется тебе большой? — Совсем нет, даже скорее немного маленькой… Но это не беда, в Петербурге кровать в княжеской спальне больше этой. Как, разумеется, и сам дом. — Тебе не терпится в столицу? — Аня, мне не терпелось лишь снова быть с тобой, снова делить с тобой любовное блаженство… Где это произойдет, не столь важно… — И все же ты скучаешь по Петербургу. — С такой женой как ты у меня нет никакого повода для скуки. — Но там другая жизнь, другие люди… Такие, как тот полковник, с которым ты встречался помимо службы… Что он за человек? — Анна Викторовна, Вы лежите с мужем в супружеской постели, а интересуетесь другим мужчиной. Это как понимать? — подначил Яков жену, перебирая ее волосы. — Ну так муж заинтересовался им прежде меня. В чем же его интерес к этому мужчине? — не осталась в долгу Анна. Если бы он рассказал про исчезновение Тани, одну из причин по которой они, так сказать, сошлись с Дубельтом, он не удивился бы, если бы Анна решила помчаться к Карелину прямо с супружеского ложа. — Ну прежде всего, как я уже сказал тебе, Дубельт — знакомый Павла. Он пришел в управление не только из-за преступлений, совершенных офицером гарнизона, в котором он проводил проверку, но и чтоб познакомиться с родственником Павла Александровича, пострадавшим от этого. Мы начали беседу, слово за слово, и перешли к темам, не связанным с теми случаями… Ты спросила, что он за человек. Насколько я могу судить, порядочный, честный, добросердечный… Человек, с которым мне было легко общаться… Ему немного за пятьдесят, он вдовец, жена умерла более десяти лет назад. Сын — офицер, служит где-то далеко от Петербурга. Дочь твоего возраста, недавно вышла замуж, ее муж примерно моих лет, офицер в Военном министерстве. Оказалось, я даже встречался с ним однажды — он сам пришел в полицию по одному делу как свидетель, если бы не он, могли бы осудить невиновного. За Юлией ухаживало двое мужчин, этого ей порекомендовал в мужья дух ее умершей матушки, чему поспособствовал месье Пьер — медиум, практиковавший тогда в столице, — чуть улыбнулся Штольман. — Месье Пьер? — Так он себя называл. Хотя нам он знаком как Петр Миронов. — Как же тесен мир… Получается, дядюшка Петр устроил брак дочери полковника. — Получается так. С мужем она счастлива, Дубельт рад за дочь, и сестра жены, воспитавшая девочку после смерти матери, тоже. Эта семья представляется мне очень приятной, поэтому когда Дубельт пригласил нас с тобой на обед к ним домой, когда мы будем в Петербурге, я не стал отказываться. Ничего, что я дал на это согласие без твоего ведома? — Яков, ты сказал, что тебе легко общаться с полковником. Для меня это много значит. Почему я должна быть против ужина с его семьей? — Полковник надеется, что его дочь и зять понравятся нам с тобой, и мы сможем поддерживать компанию с ними, ну и с ним самим тоже. — Мне уже приятно, что дочь полковника не считает спиритизм чем-то… греховным… Ты пригласил Дубельта в ресторан, так как он пригласил тебя домой на ужин? — Мне это показалось само собой разумеющимся — ужин в ресторане Дворянского собрания. Там и выяснилось, что Павел открыл для нас с тобой счет. — То есть у моих родителей ты об этом не пошутил? — Аня, какие шутки… Конечно, я хотел заплатить сам, но Дубельт сразу же стал настаивать, чтоб это сделал он, поскольку получает дополнительные столовые для инспекционных поездок. Потом пришел Паскаль — порекомендовать нам некоторые блюда и сказал, что князь Ливен открыл в ресторане счет… В общем, мы поужинали за счет Его Сиятельства… — А как часто полковник ужинает за счет Его Сиятельства в Петербурге? — Было пару раз, они не близкие знакомые, больше общаются по служебной надобности… Еще оба были на Турецкой войне, а там вместе в госпитале… — Ты не знаешь, что за ранение было у Павла? Я как-то спрашивала его про войну, он лишь сказал, что был там ранен и что не любит говорить о войне… — Дубельт мне ответил то же самое, что князь не любит говорить об этом. Однако сказал, что в отличии от него самого, вынужденного в связи с ранением перейти на другую службу, Павлу Александровичу свою менять не пришлось… А сама ты не видела никаких… последствий ранения? Это может проявляться, если он занедужит на погоду или устанет… Ты же с ним находилась больше времени, чем я, могла что-то заметить… — Нет, я ничего не заметила… ни при перемене погоды, ни после его упражнений в стрельбе или фехтовании с Демьяном… Может, какое-то недомогание он когда-то и чувствует, но не показывает этого… А, может, просто остались шрамы… Где они у него, я, конечно, не знаю… — Анна подумала, что не видела Павла даже без рубашки, так как он, меняя ее после схватки на шпагах с Демьяном, попросил ее отвернуться. Яков знал про крайней мере об одном шраме у Павла — на бедре, его он получил не на войне, а во время катастрофы. — Тот мой знакомый из Петербурга, что был в Дворянском собрании, сказал, что видел заместителя начальника охраны Императора у министра Посьета после крушения Императорского поезда, и тот хромал… — Павел был в том поезде?! И, судя по всему, был ранен? — нахмурилась Анна. — Был, — Штольман не сказал Анне о том, что ранее узнал об этом от самого Павла. Зачем было расстраивать ее? А теперь это… пришлось к слову… — Но не думаю, что он расскажет о катастрофе… как и о войне… И о своих ранениях тоже… — Да, это на него похоже… как и на тебя… Я ведь тоже не знаю, откуда у тебя все шрамы… Знаю про отметину от пули от дуэли с Разумовским, про ранение здесь в Затонске и все… — Зачем тебе знать про это, милая моя? Это ранения, от которых только остались шрамы… не увечья… Они не мешают мне как мужчине проявлять мою любовь к тебе… — улыбнулся Штольман и поцеловал жену. — Или ты считаешь по-другому? — Нет, что ты. Об этом я совсем не думала… Яков — ты самый лучший мужчина, какого только я могла пожелать… — В данный момент я самый оголодавший мужчина… и по любви… и не только по телесной, но и по обычной пище… — Ну насчет телесной пищи Вы, Яков Платоныч, преувеличили. Сейчас Вы точно не голодный, — усмехнулась Анна. — Да я только червячка заморил, — ухмыльнулся Штольман. — Чтоб насытиться, этого совершенно недостаточно… А относительно того, что проголодался, это правда. — Что-то мне подсказывает, что тот червячок, которого Вы заморили, был очень крупным… размером со змею, наверное… — рассмеялась Анна. — Аннушка, как я тебя люблю, — Яков приобнял жену сильнее. — Ну пусть он со змею… или с рыбу, которая у нас в подполе… — Ой, у нас ведь рыба осталась, я и забыла совсем. — Куда уж тебе было помнить о рыбе, когда твои мысли были заняты совсем другим. — Как в тот момент и твои… Но, видимо, ты действительно голоден. — Мне бы очень не хотелось покидать спальню, — честно сказал Штольман. — Но, похоже, придется. Мне очень жаль. — Яков, у нас вся ночь впереди… — Анна встала с кровати и накинула домашнее платье, которое муж приготовил для нее. Оно было простым, еще проще пеньюара, в котором ее увидел Павел, когда под утро, услышав ее крик, прибежал утешать ее от привидевшегося кошмара. Чтоб узнать, успокоилась ли она, он позволил себе замечание, что для Якова ей лучше было бы носить нечто более пикантное. Она поддалась на его провокацию и сказала, что представляет, что он там покупает для графини. И Павел ответил, что он никогда не покупал подобных предметов одежды для любовниц, лишь, бывало, оплачивал счета. А когда Наталья Николаевна получила известие о том, что ее сын упал с дерева, она вместе с Мартой помогала ей собирать вещи и увидела, что пикантных предметов гардероба, о которых говорил князь Ливен, у его любовницы не было. Она еще тогда удивилась — графиня приехала к любовнику, на которого имели виды и другие светские дамы, но не пыталась поддерживать его интерес к ней с помощью фривольных нарядов. Видимо, князь Ливен не из тех мужчин, для которых подобное имеет значение. Ее губы тронула улыбка — ее Яков такой же, для него важно совсем другое. И она только что испытала это в полной мере. — Аня, у тебя такая красивая улыбка, она тебе так идет, — Яков встал рядом с женой и снова поцеловал ее и погладил по волосам. — Яков, ты не видел мой гребень? Я хотела подобрать волосы. — Вот он, — Штольман вытащил гребень из кармана лежавших на стуле брюк — он положил его туда вместе с перстнем Ливена. — Я не припомню у тебя такого. Красивая вещь, изящная, искусной работы. Подарок Павла? — спросил он, когда стал одеваться. — Да. Я собиралась в такой спешке, что многое забыла дома. У меня не оказалось с собой даже расчески и принадлежностей для умывания, — призналась Анна. — В поезде Павел разрешил воспользоваться его. А когда были в усадьбе, подарил мне несессер со всем необходимым и набор гребней… и не только… Еще гарнитур, похожий по стилю на эти гребни — я надевала его в те вечера, когда Павел собирал нас, а большой гостиной. Это украшения Ливенов, они не сравнимы с драгоценностями графини, но мне нравятся. Он предлагал мне в подарок и более дорогие украшения, но я отказалась. Но опять же я надевала их раз или два по вечерам. Штольман подумал, что князю Ливену, наверное, было неловко, что у новообретенной племянницы нет драгоценностей как у его любовницы, и предложил ей что-то из семейных, чтоб Анна не чувствовала себя в сравнении с графиней бедной родственницей. — Давай посмотрим подарки после того как подкрепимся? — Давай, ты же не можешь этого дождаться. Они прошли на кухню, Штольман достал из подпола кастрюлю с рыбой, а Анна вынула из коробки посуду. — Это от Павла, Марфа сказала, что он купил сервиз в дорогу. Сервиз простой, но ты не против, если мы поедим из него? — Отчего же? Совсем нет. Анна ополоснула, вытерла тарелки и чашки и столовые приборы. Штольман поставил тарелки на поднос, чтоб отнести в гостиную, и разложил по тарелкам рыбу. Взяв вилку, он вгляделся в рисунок на ней и увидел вензель: — Столовое серебро Ливенов… странное сочетание с глиняной посудой… в отличии от мейсенского фарфора… Это новая экстравагантная мода столичной аристократии? Или же политическая тенденция — быть вроде бы ближе к народу и пользоваться простой посудой как он, но в то же время не опускаться до него, держа в руках столовый прибор, стоимость которого равна половине деревни, где этот народ живет? — Нет, в данном случае это сочетание практичности и изысканности. Практичность в том, чтоб было не жалко, если посуда побьется в дороге, про изысканность ты и сам понимаешь… Марфа сказала, что зимой из таких чашек пить чай очень приятно, они согревают руки. — Да, в них чай будет оставаться горячим намного дольше, чем в тонком фарфоре… Хочешь, разожгу плиту и сделаю чай? У меня, правда, есть холодный, что я пил утром. — Холодный вполне подойдет. Анна поставила темно-синие чашки со звездами на второй поднос. — Аня, я все принесу, не беспокойся. Яков Платонович дважды сходил с подносами из кухни в комнату, а затем налил жене чаю — ему было приятно ухаживать за ней. Рыба на этот раз понравилась Анне больше — она проголодалась, да и в компании Якова есть ее было приятней, об этом она ему и сказала. — Проголодалась в компании со мной? — чуть переиначил Штольман фразу жены. — И это тоже, — с улыбкой согласилась она. — Аня, как мне нравится, когда ты улыбаешься, — еще раз сказал он. — Пойдем уж, посмотрим твои подарки, от них, думаю, ты засияешь еще больше. Анна открыла сундучок, который Павел оставил для нее. Она была уверена, что он не оставил без внимания и племянника. Так и было — в сундучке оказались коробка и для Якова. — Давай сначала посторим, что досталось тебе, — предложила она. В коробке было полдюжины тонких платков с вензелем Ливенов — как без этого, книга со стихотворениями немецких поэтов, небольшой несессер — снаружи копия того, что был у Павла в дороге, а также жестяная коробка, из которой Яков достал что-то совершенно необычное. — Что это? — Это — бритвенный прибор братьев Кампф, я видел его в одном журнале, но в руках не держал ни разу. Говорят, порезаться им меньше шансов, чем обычной бритвой. У Павла такой же? — Не могу знать, Ваше Высокоблагородие. У него в несессере было много всяких коробочек. Возможно, в одной и был такой прибор. Я не интересовалась, что было в каждой. Анна вспомнила, что утром, когда она проснулась, Павел был побрит. На ходу раскачивавшегося поезда бриться, безусловно, было сложно, а Павел не порезался. Скорее всего, у него и правда был такой же инструмент, как он подарил Якову. Да и когда они вернулись в усадьбу, и оказалось, что подполковника Ливена срочно вызывают в Петербург, Демьян и Матвей очень быстро привели князя в должный вид, Наверное, Демьян брил Его Сиятельство такой же бритвой. — Очень полезный подарок, — оценил Яков. — К такой бритве, конечно, нужно приноровиться, но за несколько раз я сумею. — И все же будь осторожен, мало ли что про этот прибор говорят… — Думаю, больший риск порезаться, когда лезвие притупится, а здесь лезвий целая коробка. Рядом с коробкой, на крышке которой была надпись «для Якова», была похожая. Штольман открыл и ее, думая, что она также предназначалась ему. — Бельгийский бульдог, — определил он, взяв из нее револьвер. — Только зачем Павел положил его для меня? — Не для тебя, а для меня, — пояснила Анна. — Яков, ты только не сердись. Павел учил меня стрелять. Я его очень просила, он отказывался, но потом все-таки сдался. — Ты загнала его в угол шпагой во время поединка? Или он сдался без боя и сложил оружие? — усмехнулся Яков Платонович. — Что-то на него не похоже… — Нет, но фехтование тогда имело место — Павел упражнялся на шпагах с Демьяном. Я тогда сказала, что папа научил меня фехтовать, а стрелять я не умею. И очень просила Павла меня научить. Он ответил, что если он возьмется за это, ты его пристрелишь… На лице Якова появилась улыбка — Павел будто читал его мысли. — Хотелось бы… Только если пристрелить заместителя начальника охраны Императора, да еще за подобное, тут каторгой не отделаешься, сразу повесят… А у меня семейная жизнь только начинается… и вдовой оставлять тебя не хочется… — Ты бы мог остаться вдовцом… точнее не знаю в каком качестве… ведь мы даже не были вместе… если бы тогда не подоспел и не расправился с Магистром… — серьезно сказала Анна. — Я про это и рассказала Павлу, и он согласился, что научиться стрелять будет не лишним. — Аня, прости мой веселый тон… Теперь я понимаю, почему Павел все же решился давать тебе уроки стрельбы… И как, у тебя есть успехи? — Таких, как у тебя и Павла, мне, конечно, не достичь никогда в жизни, да и как у Коробейникова, пожалуй, тоже. Но Павел сказал, что для новичка неплохо. Бульдог не такой тяжелый, как другой револьвер, который я пробовала сначала. С тем было трудно, и Павел посчитал, что мне нужен другой. В доме оказался этот бульдог, и с ним пошло лучше. Потом Павел пообещал, что отдаст мне его насовсем. — Но ты ведь не собираешься носить его с собой постоянно? — с подозрением посмотрел Яков Платонович на неугомонную жену. — Нет, конечно. Только тогда, когда… будет опасно. — Анна! Я очень тебя прошу не ввязываться больше ни во что опасное! — Как будто всегда с самого начала ясно, опасно это или нет… Иногда опасность приходит оттуда или от того, что и не подумаешь… как, например, от моей бывшей соученицы… — В этом ты права. Волк, точнее волчица в овечьей шкуре… и не она одна такая… — Это ты про Нежинскую? — не удержалась от вопроса Анна. — И про нее тоже, — не стал отрицать Штольман, — хотя овечкой она никогда не была… — А кем? Яков Платонович задумался: — Возможно, кошкой. Кошкой, которая играет с собой как с мышью… до того, как попытается… загнать тебя в мышеловку… — сказал он вслух, хотя в мыслях у него были совершенно другие сравнения — те, которых он бы не стал озвучивать при Анне. При Павле он, скорее всего, выразился бы так, как сейчас чувствовал… Он вздохнул — он столько ждал Анну и омрачил их первый день вместе неосторожными словами… что за идиот… Чтоб исправить положение, он спросил: — Анна Викторовна, Вы, небось, надеетесь, что я как и подполковник Ливен буду заниматься с Вами стрельбой? — Нет, не надеюсь, — ответила Анна. — Пойду к папе. Может, он согласится. — Аня, только не это! Еще не хватало, чтоб Марию Тимофеевну не просто пустырником отпаивать пришлось, но и вызывать доктора Милца, чтоб прописал ей порошки от нервов. — Да, пожалуй, ты прав… Маменька бы этого не перенесла — как это, ее дочь стреляет из револьвера… И кроме того она бы рассердилась на князя — что он потакает моим капризам… А пока он в ее глазах — само совершенство… — усмехнулась она. — Может, и не совершенство, но его образ в ее глазах определенно портить не стоит. Давай посмотрим, что Его Сиятельство положил для тебя — о чем в отличии от револьвера ты сможешь рассказать Марии Тимофеевне. В сундучке было несколько книг, они и занимали большую его часть. Как Анна понимала, Павел дал ей эти книги не в подарок, а во временное пользование, так так среди них была «Джейн Эйр», которую он читал Лизе. Еще в сундучке были четыре полотенца с вензелем князей Ливенов и с вышитым узором, два — бирюзовыми нитками и два — голубыми. В них были завернуты несколько брусочков французского мыла в разноцветных обертках. — А где драгоценности, что тебе подарил Павел? Или их похитили, когда сундук был в багажном вагоне поезда? — спросил начальник сыскного отделения. — Нет, они в другом сундуке, среди моих вещей, как и шкатулка с моими украшениями. Хочешь посмотреть на них? — Нет, в этом нет необходимости. Посмотрю, когда ты их наденешь. — Мне еще слуги сделали подарки. Например, садовник картину из засушенных растений и цветов из княжеского сада. Я хотела бы повесить ее где-нибудь, быть может, в кухне. Ты не возражаешь? — Нет, на стене напротив окна есть гвоздь, можно повесить туда. Хочешь, сделаем это прямо сейчас? — Я не знаю, куда картину положили на станции. Мы завтра вместе с Марфой повесим. — Аня, я хотел сказать тебе насчет Марфы — не нужно озадачивать ее приготовлением семейных обедов в будние дни. Ты сама знаешь, в большинстве случаев я не могу днем приходить домой, слишком много дел. А если и могу, то предугадать в какое именно время — совершенно невозможно. Пусть Марфа готовит днем только для тебя. Что касается ужина, Марфе не стоит ждать моего возвращения и разогревать его, если я буду задерживаться. Мы можем сделать это сами. — Я тоже так думаю. Они вернулись в гостиную, Анна села на диван, Яков прилег и положил голову ей на колени. Теперь она стала перебирать его волосы. — Яков, когда я гостила у Павла, у тебя было много дел? — Не больше, чем обычно. Даже, скорее, наоборот. Хотя людей в участок приходило гораздо больше. — Посмотреть на сына и племянника князя Ливена? — Да. — Трегубов, вероятно, был этим недоволен? — Конечно, это ему не понравилось. Но не из-за того, что люди приходили на меня поглазеть, а что придумывали для этого поводы — например, кражи, которых никогда не было. Складывалось впечатление, что Затонск захлестнула волна краж, причем злоумышленники тащили все, что попадалось на глаза — хомуты, ношенные сапоги, самовары… Среди всего этого настоящим преступлением оказалось только одно — взлом столярной мастерской и кража из нее инструментов. Анна покачала головой: — Вот же людям неймется… Штольман приподнялся и сел на диване: — Еще ко мне в участок приходил Юрий Дубровин. Не совсем как к полицейскому чину, больше… просто поделиться ситуацией, в которой оказался. Ты ведь его знаешь? — Да, знаю. Он унаследовал от деда имение рядом с Затонском. Мы с ним встречались несколько раз в библиотеке. С ним случилась какая-то неприятность? — Как посмотреть… Недавно умер его отец, который был пьяницей, кутилой и бабником. Денег отец не оставил, имение оказалось заложенным… — Это плохо, когда родитель ничего не оставляет… — А когда оставляет что-то… сомнительного происхождения еще хуже… После отца остался его внебрачный сын от крестьянской девки, которому нет и четырех лет. Отцу мальчик был совершенно не нужен, мать не прочь избавиться от него… А вот Юрий привязан к Егорке, поэтому и решил взять его к себе в дом. — Юрий — добрый молодой человек. Я рада, что он захотел привезти мальчика. — Не все так просто. — Потому что мальчик — незаконнорожденный? — Нет, у него записан отец — пьяница, которому барин заплатил, чтоб тот женился на девке, которой он сделал ребенка. Он умер от запоя сразу после крестин… Дело в том, что Егорка очень похож на Юрия, и он опасается, что люди в Затонске посчитают, что это его ребенок… — Его ребенок? — удивленно посмотрела Анна на мужа. — Яков, но Юрию не больше двадцати лет. — Девятнадцать. — А то, что это его брат… никак сказать нельзя? — Можно, но он считает, что горожане не поверят этому. И для этого, к сожалению, теперь есть все основания. — Какие же? — Юрий на днях привез Егорку, и тот постоянно называет его тятенька Юрий Григорьич, не только наедине, но и на людях. — Почему тятенька? — Потому что отца у мальчика не было, а старуха в деревне сказала, что барин Юрий Григорьевич заберет его и будет любить как тятенька. — То есть Егор воспринимает Юрия как бы своим родителем? — Видимо так. Он ведь не понимает, что Юрий еще очень молод. Для него-то в его неполные четыре года молодой человек — это взрослый мужчина. — И Юрий думает, что сейчас пойдут сплетни о том, что он привез своего незаконного отпрыска и без стыда появляется с ним в городе? — Да, что-то вроде этого. — Но ведь Юрий живет не в самом Затонске, а в имении, в город приезжает нечасто. Люди в усадьбе явно не подумают, что мальчик — его сын. Юрий же не дамский угодник, наоборот, скромный, застенчивый человек. Они понимают, что вряд ли у молодого человека такого склада мог бы быть свой ребенок… А что до людей в городе, так Господь с ними, посудачат и перестанут. Вон о тебе сколько слухов ходило, но ты все же сын князя да и в Затонске не последний человек — на видной должности… А теперь этих разговоров уже поубавилось… «Разговоров поубавилось, а вот подметные письма появились», — с горечью подумал Штольман. — Да, их стало меньше, — вслух сказал он. — Ну и с Юрием будет также. Конечно, неприятно, но это… проходящее… — Аня, его беспокоит не только это. Дед назначил Юрию попечителя из Петербурга, офицера в отставке, до тех пор, пока ему не исполнится двадцать один год. Видимо, чтоб отец не промотал и состояние Юрия. Попечитель требует отчета за малейшие траты. Юрий боится, что до него дойдут слухи, что он взял мальчика к себе, и тот будет этим крайне недоволен. — Наследство у него есть, но он не может им распоряжаться без ведома попечителя? — задала вопрос дочь адвоката. — То есть ему не на что сейчас содержать ребенка? — Да, примерно так. Еды в доме достаточно, так как в имении в основном все свое, а вот как тратить на мальчика деньги, чтоб об этом не узнал попечитель — это проблема… — Давай купим мальчику одежды? — предложила Анна. — Это хорошая мысль. — Я знаю, что еще можно сделать. В семье Галицких, где я занимаюсь с Полей, есть младший сын, ему года четыре-пять. Аглая Гавриловна недавно сказала, что ее брат прислал для племянника одежду, но оплошал с размерами. За пару месяцев после его визита племянник значительно подрос, ему впору оказались только те вещи, которые дядя купил на вырост. Те же, что он купил мальчику для того, чтоб тот носил их сразу, оказались малы. У родственников и друзей все дети гораздо старше, никому эти вещи бы не подошли. Она думала отдать их тем, кому бы они пригодились. Какой-нибудь приличной семье, у которой есть денежные затруднения, но где ребенок приучен беречь вещи, так как одежда недешевая. — Аня, та дама вряд ли посчитает приличной семьей Юрия с мальчиком, непонятно кем ему приходящимся… и обрадуется, что такой ребенок будет носить вещи, подаренные ее сыну… — Яков, когда в городе стало известно, что ты незаконный сын князя, она поддержала меня. Сказала, что только глупые и желчные люди могут злословить по этому поводу. — Я все же сын князя и потомственной дворянки… а не провинциального помещика и крестьянской девки… — Я понимаю, о чем ты — о разнице в положении… Я скажу Аглае Гавриловне про мальчика так, как есть. Если захочет подарить ему одежду, то хорошо. А на нет, и суда нет… Я еще могу предложить ей не брать плату за несколько уроков Поли, если она согласится отдать что-то для Егора… Мы ведь не бедствуем, можем себе это позволить. — Аня, мы можем позволить себе и то, чтоб ты вообще не давала уроков. Конечно, это дополнительный доход, но и без него бы мы справились. Поэтому я был бы рад, если б та дама согласилась на твои условия. — Я схожу к ним, наверное, послезавтра. — Я тоже решил принять в деле посильное участие. Я предложил Юрию, чтоб князь Ливен в Петербурге встретился с его попечителем и рассказал о сложившейся ситуации. И в какой-то мере обнадежил его, что князь сможет ему помочь. — Яков, какой ты молодец! — Не совсем… Я ведь по сути пообещал, что Павел сделает это, даже не спросив его согласия. — Неужели ты думаешь, что он откажет? — Нет, не думаю. Просто негоже давать обещания подобным образом… Я напишу Павлу на неделе. Я заказал для него наш с тобой снимок с торжества. Как только получу его, сразу отправлю его Павлу вместе с письмом. — Надеюсь, что офицер в отставке прислушается к словам заместителя начальника охраны Государя и князя. — Я тоже на это надеюсь… Его Сиятельство умеет быть убедительным. Даже тебя убедил съездить к нему в гости. Ты ведь не жалеешь об этом? — Конечно, нет. Я была рада побывать там, жалею только о том, что ездила туда одна, без тебя. — Потому что предпочла бы кормить уток со мной, а не с графиней? — Нет, потому что предпочла бы разделить с тобой спальню, а не спать в ней одной. — Ну да, графиня-то одна в спальне не была, — усмехнулся Яков. «Как раз одна и была. Ее кавалер так ее и не посетил» — Яков, по ночам я спала, а не прислушивалась к тому, что происходит вне моих комнат… Я видела лишь однажды в саду, как Павел обнимал и целовал графиню… по-настоящему, страстно… Еще раза два он целовал ее так… как, наверное, возможно для пары из высшего света в присутствии посторонних… Он не любит демонстрировать свои чувства к даме прилюдно, наверное, считает это недопустимым. — Рад, что Его Сиятельство не из тех мужчин, которые любым способом стараются подчеркнуть, что имеют права на женщину. Подобное поведение часто выходит за рамки приличий. — А Павел, как я сказала, печется о приличиях. — Полагаю, особенно, если это касается женщины, к которой он неравнодушен.  — Он безусловно увлечен графиней, испытывает к ней интерес как мужчина, — о том, что Павел прямо сказал ей, что сердечных чувств у него по отношению к графине нет, Анна промолчала, и том, что Павел все еще любил Лизу, она также не решилась сказать. — Они очень красивая пара. Думаю, ты был бы о них того же мнения. — Я доверяю твоему суждению. Мария Тимофеевна счастлива, что ты съездила к князю. — Думаю, мама была бы больше счастлива, если бы он пригласил не только графиню, но и других знакомых из высшего света. Но он не любит чужих людей в своем доме. — Как и я. В этом мы с ним похожи… Аня, я пригласил Юрия как-нибудь зайти к нам вместе с Егоркой. Он располагает к себе. — Да, располагает. Жаль, что только некоторые и правда не поймут его благородного намерения взять к себе брата. — И того, что мальчик, возможно, с особенностями, тоже. — С особенностями? Иными словами… не очень развитый? — О нет, для своего возраста он развит достаточно… У меня в кабинете Егорка сказал, что видит барина Григория Ларионыча, он качается, болеет. Юрий ответил, что отец просто в стельку пьян как всегда. А потом понял, что сказал это про покойника, и попросил Егорку не выдумывать. Но мне кажется, что столь маленький ребенок не мог придумать такого. Тем более что по сути барин был ему никем. Если бы он тосковал по умершему родителю, возможно, и мог представить его, но по сути чужого ему человека — вряд ли. — То есть, ты думаешь, что Егор видел дух своего отца? — уточнила Анна. — Да. Только, конечно, не понял этого. Сам Юрий подобного никогда не видел, но когда их отец был сильно пьян, к нему якобы приходил его покойный родитель и бранил за пьянство и распутство. Но Юрий не придавал этому значения, в пьяном угаре мало ли кому что ни кажется… Вот он и подумал про Егорку, что тот выдумал про барина. — Яков, когда я была маленькая, я видела бабушку Ангелину — я говорила тебе. А родители мне сказали, что я тоже выдумываю, и что обманывать нехорошо… Мне тогда было обидно, я до сих пор помню об этом, ведь я действительно видела бабушку, а не обманывала… А потом я долгие годы не видела такого… Пока ты не появился… и дядя Петр… Если бы у нас в семье были ранее такие как я, возможно, мои родители относились к моим видениям с большим пониманием. Яков Платонович не знал, что делать — сказать Анне о том, чем поделилась с ним Мария Тимофеевна, или оставить все как есть. И все же он решил, что Анна должна знать. — Аня, мне нужно сказать тебе то, о чем, наверное, ты должна была узнать раньше и не от меня… Мария Тимофеевна призналась мне, что ее свекровь рассказывала ей о своей свекрови, что ей являлись ее умерший муж и дочь Ираида. Дочь, умершая во время родов, каялась, что сбежала в Москву с офицером, а муж ругал жену за то, что не уследила за дочерью. — Моя прабабушка видела своих умерших родственников? — Со слов Марии Тимофеевны, это так. — А почему мне об этом никогда не говорили? — на лице Анны появилось хмурое выражение. — Твой дед Иван Андреевич был человек непростого характера. Свою мать он считал не в себе и стыдился ее. Когда ты родилась, дед посчитал, что изо всех выпавших на крестины имен, твои родители намеренно выбрали имя Анна в честь его сумасшедшей матери — назло ему… и что ты можешь унаследовать ее безумие. Анна смотрела на Якова широко распахнутыми глазами: — Значит, я, похоже, унаследовала дар от моей прабабушки Анны? Случилось то, чего так стыдился дед? — И чего из-за его… зашоренности и непримиримости, судя по всему, не смогли принять твои родители… — То есть моя мама, которая меня любит, в какой-то мере стесняется меня потому, что дед ей внушил, что такой дар — это зло, грех? И что от этого нужно… открещиваться как от… напасти? — Полагаю, что это так. Аня, не суди ее строго, видимо, внушение свекра было настолько сильным, что позже она не смогла изменить своего отношения… И в ее понимании она поступала правильно — пыталась оградить тебя от неприятностей. — Яков, мама боялась, что про меня будут ходить слухи. Но если моя прабабушка видела духов, почему не ходило слухов о ней? Ведь не так уж много времени прошло, кто-то что-то мог слышать, а когда духи стали являться мне, вспомнить, что в семье Мироновых подобное уже было… — Насколько я понял, твой дед… не приветствовал общение матери с местными жителями… чтоб она не наговорила при них лишнего… — Он что же прятал ее дома? Не позволял ей выходить в город? — Не думаю, что он держал ее под домашним арестом. Но, возможно, в город она ходила… в сопровождении, например, снохи. Чтоб та могла увести разговор в другую сторону или сказать, чтоб не обращали на это внимания, мол, у матушки такое от горя. Вот люди и не придавали этому значения. — А как же дядя Петр с его даром? — Если ранее у него и были какие-то проявления дара, то он это скрывал, чтоб не гневать отца. А когда уехал в Европу и стал испытывать там финансовые затруднения, видя интерес людей к спиритизму, решил поправить этим свое материальное положение и начал практиковать. Ну а когда после Петербурга вернулся в Затонск, наверное, не посчитал нужным скрывать это от родных. Ведь кто-то из живущих или приезжавших в Затонск мог встречать его в столице. Как, например, полковник Дубельт. Кроме того, интерес к духовидению достиг и провинции… и медиум Петр Миронов сразу стал почитаем в Затонске… в определенных кругах… — Зато у нас дома это ему почета не добавило… Кроме всего прочего мама стала обвинять его в том, что он… сбивает меня с пути истинного… — Аня, тебя и собьешь… если только ты сама этого не захочешь, — рассмеялся Штольман. — Это ты можешь сбить с пути… велосипедом, моя милая девочка на колесиках… — Яков приобнял жену. — Яков, сколько же всего я не знаю… Мне не говорили даже о том, что у моего деда была сестра. — Твой дед вычеркнул ее из жизни и запретил упоминать ее имя, так как, по его мнению, она опозорила семью, сбежав с офицером. — Но она ведь вышла за него замуж? Или не вышла, а жила с ним невенчанной? — Нет, она была замужем, ее мать переживала, что не решилась ехать в Москву на свадьбу одна, что упустила возможность увидеть тогда дочь в последний раз. — Значит, она умерла при родах. — Это то, что свекровь говорила Марии Тимофеевне. — А ребенок? Он остался жив или тоже умер? — Про него ничего не известно. — Возможно, он и выжил, а офицер решил не сообщать об этом родителям жены. — Я думал об этом. — А, может, он и написал деду, а тот даже не сообщил об этом родственникам, и ему не ответил. Поставил таким образом для себя точку в истории со своей сбежавшей сестрой… А офицер не стал более пытаться связаться с семьей жены… — Такая мысль мне в голову не приходила, — признался Штольман. — Зато приходила другая. — И какая же? — Не являются ли Егорка и его беспутный отец Григорий потомками сестры твоего деда. — Ты подумал об этом потому, что Егор видит духов? — догадалась Анна. — Да, поэтому. Когда я узнал об особенностях Егора, я вспомнил о том, что Мария Тимофеевна сказала, что твой дед хотел внука, так как был уверен, что мальчику странности его матери не передадутся. А твоя бабушка Ангелина считала, что на все воля Божья, что и мальчик мог пойти в прабабку, а не только девочка… Вот я и подумал, а что если… И увидел в двух историях — про твою двоюродную бабку и про прадеда Юрия некоторые совпадения… Прадед Юрия был офицером, вдовцом, его жена умерла при родах, сына он воспитывал один. О матери сыну ничего не говорил, только что женились они по любви, и она умерла, когда он появился на свет. Служил он много лет в Москве, оттуда, выйдя в отставку, переехал в имение около Сосновска. — Яков, сколько офицеров остаются вдовцами с детьми в Москве. Москва — большой город, не Затонск. — С этим не поспоришь. Я сам не исключаю простого совпадения. И все же… Чтоб сбежать в Москву с офицером, с ним сначала нужно познакомиться. У тебя много знакомых офицеров из Москвы? Да и вообще офицеров, которые бы являлись твоими личными знакомыми? — У меня только знакомый офицер из Петербурга — подполковник Ливен… Из Москвы, если не ошибаюсь, ни одного… — Не думаю, что и у других барышень из Затонска их много. Твоя родственница вряд ли встретила своего офицера в Москве, иначе бы туда не сбегала, а просто там осталась… И вряд ли тот офицер служил в Затонске, а затем получил назначение прямо в Москву… Скорее всего, он был из этих мест, где-то неподалеку жили его родители или родственники, или он приезжал к кому-то в гости. Сосновск — уездный город, который немного дальше Малиновска, но всего в нескольких часах езды от Затонска. — То есть, по-твоему, этот офицер приехал в наши края, скажем, в отпуск, познакомился с моей двоюродной бабкой, между ними вспыхнул роман, и когда ему нужно было возвращаться на службу в Москву, она сбежала с ним? — Как вариант. — Да, такое вполне могло быть. Но как же с этим? Ираида — сестра моего деда, а тот вдовец с ребенком был прадедом Юрия. Мы с Юрием одного возраста. — Аня, с этим как раз просто. Твой дед женился очень поздно. Его сестра могла родить ребенка лет за пятнадцать, а то и раньше того, как он сам вступил в брак и стал отцом. Виктор Иванович тоже женился не в юности. А у Дубровиных мужчины женились рано. Так что у Мироновых сейчас третье поколение, а у Дубровиных четвертое… Я ничего не утверждаю, это лишь предположение, иными словами версия. Думаю, ты скажешь, что странно, что я, будучи следователем, основываюсь на предположениях, а не на фактах. Но, как мне кажется, мои умозаключения не так уж далеки от истины… — Мне тоже кажется, что ты прав. Действительно, много совпадений… Что ты еще думаешь по этому поводу? — Мне представляется, что офицер Дубровин не рассказывал сыну про его мать не только потому, что ему было тяжело говорить об этом. Он не желал об этом говорить — я бы сформулировал это так. И, по-видимому, для этого была причина. Ведь если у сына умерла мать, могли остаться какие-то родственники с ее стороны, которые хотели бы общаться с мальчиком. А Дубровин, судя по всему, этого не хотел. Возможно, был зол на них или считал их недостойными. — Такими, как родственники Саши со стороны Лизы? Ее братья, устроившие скандал на ее похоронах? — Да. Когда я думал про Дубровиных, я тоже вспомнил про ситуацию у Ливенов. — Яков, Павел сказал, что такие родственники Саше не нужны. Я тоже считаю, что от таких алчных дядек лучше держаться подальше. Но граф с графиней? Саша ведь их внук. Неужели и им он был не нужен? Или они тоже не те люди, с которыми стоит поддерживать родственные отношения, по мнению Дмитрия Александровича и Павла? — Аня, я этого не знаю. Об этом нужно спросить у Павла. Возможно, граф был зол, что его свекр оставил свое наследство не полностью его сыновьям, а разделил между ними и внуком от дочери, который, конечно, Крейцем уже не был, да и без прадедового поместья имел более чем достаточное состояние. А графиня не смела перечить мужу или не считала нужным вмешиваться… — То есть, чтоб не портить отношения с мужем, отказалась от внука? — Анна тяжело вздохнула. — Такое, к сожалению, возможно… Но как было на самом деле, может сказать только Павел, если он сам, конечно, знает. Но тот факт, что Павел не упомянул, что родители Лизы приезжали на ее похороны, говорит о многом… — Совершенно с этим согласна… А касаемо возможного родства Мироновых и Дубровиных —что, нет совсем никаких фактов? Например, какая фамилия была у офицера, с кем сбежала та Ираида? Какая была фамилия или имя жены офицера Дубровина? Ведь если в именах нет совпадений, то это совершенно разные истории… — Аня, неужели ты считаешь, что я не думал об этом? Полагаю, свекрови Марии Тимофеевны имя того мужчины не было известно. Твой дед запретил упоминать о своей сестре. Что уж говорить о том офицере, его имя без сомнения было под запретом… Юрий не помнит, как звали его прабабку. Семейные документы у него вряд ли есть, иначе он бы сказал, что может уточнить про своих предков. Скорее всего, какие-то бумаги хранились в имении отца, где сейчас другие хозяева… — Но ты ведь можешь спросить это у Юрия? — задала вопрос Анна и подумала: «А я попытаюсь вызвать духов и спросить это у них». — Конечно, я сделаю это, когда увижу Юрия в следующий раз. «А я — когда ты не будешь видеть меня».