Только сердце подскажет

— Яков, ты мне так и не рассказал всего про полковника Дубельта — по какой еще причине приглашал его в ресторан, — напомнила Анна мужу, склонил голову на его плечо. — Аня, давай об этом не сегодня. Завтра-послезавтра. Это не к спеху, — сделал попытку Штольман. — Нет уж, если начал сегодня, то и закончи. А то мне это покоя не даст. «А если я расскажу, то это еще больше покоя не даст — ни тебе, ни мне». — Ну же, Яков Платоныч! Яков понял, что Анна просто так не сдастся. — Я хотел просить его о содействии. — В расследовании? — Можно сказать и так. В поисках человека. Ты знаешь помещика Карелина? — Знаю. Он что же поехал в Петербург и пропал? — Нет, это он ищет пропавшего, но из Петербурга. О том, что я сейчас расскажу, в Затонске не знает никто. Штольман кратко поведал жене историю Карелина. — И ты еще говоришь, что не к спеху! — возмутилась Анна. — Яков, ребенок пропал! — Аня, девочка пропала полтора месяца назад. Если бы ее поиски были, так сказать, по горячим следам, то да, каждая минута была бы на счету… — И все же… Почему ты не обратился к Павлу? Уж он-то бы точно не отказал тебе. Да и в Петербурге у него столько знакомых… — Я не хотел беспокоить его, — честно сказал Штольман. — У него и так дел немерено. К тому же Дубельт был в Затонске, и я мог поговорить с ним обстоятельно. — Значит, вы с Дубельтом считаете, что Таня может быть у того офицера? — Да, пока больше другой версии у нас нет. Я жду ответа от полковника, возможно, кто-то из бывших сослуживцев Каверина и знает, где он… Поэтому я и не хотел говорить тебе о Тане сегодня. Вдруг бы в ближайшие пару дней Дубельт узнал, где Каверин живет. Тогда бы мне и не пришлось просить тебя вызвать дух Ульяны. — Ты сомневаешься, что у меня получится? — Не в этом дело. Я не хочу, чтоб тебе стало дурно… — Яков, мое недомогание от попытки вызвать дух несравнимо с тем, как может быть плохо девочке у отца, которому она не нужна… — В этом ты права, моя милая. И все же, давай подождем день-два. Я сообщу Карелину, что ты согласна попробовать. — Яков, думаешь, Карелин пришел к тебе, потому что узнал, что ты — незаконный сын князя? Что, скорее всего, ты не отнесешься предвзято к происхождению Тани? — Да, он мне сам об этом сказал. — Мне так жаль девочку. Я не понимаю Ульяну. Какой же непутевой нужно быть, чтоб все так закрутить… Если бы она была одна, пусть бы жила как хотела и рассказывала небылицы про своего мужа и любовников… Но впутать в свои отношения с мужчинами дочь? Каково будет Тане, когда она узнает всю правду? Что ее мать была замужем не за ее отцом, а за мужчиной, которого представляла ей дальним родственником? И что другой якобы родственник на самом деле был любовником матери? Она ведь уже большая, чтоб понять… — Аня, я боюсь даже думать, как Таня может отреагировать на эти новости. Хотелось бы надеяться, что если она у Каверина, то он не станет вдаваться в подробности… — А я не надеюсь, — резко сказала Анна. — У этого Каверина ни стыда, ни совести. И чести тоже нет. Ему все равно, что почувствует девочка. Он даже дочерью ее не считает. О ней заботились Карелин и столичный любовник матери, который их содержал. Вон как оба обеспокоены, что она исчезла… И тебе с Дубельтом не все равно… — Не все равно, иначе бы я не стал этим заниматься. И тебе тоже не все равно. Анна, дай мне слово, что не будешь пытаться вызывать дух Ульяны, пока я сам тебя об этом не попрошу, — строго посмотрел на жену Штольман. — Обещаю, что без твоей просьбы дух Ульяны вызывать не буду, — сказала Анна и отметила, что относительно других духов Яков с нее слова не взял. Можно будет попробовать вызвать дух ее родственницы, которая вышла замуж за офицера без благословения родных. Анна подумала о сестре своего деда еще раз поздно вечером, когда, разомлев от любовной неги, стала засыпать в объятьях мужа. Она спала так крепко, что даже не почувствовала, что Яков выбрался из кровати. Ее разбудил солнечный луч, проникнувший через щель между задернутыми шторами. Анна лежала и обнимала пижаму мужа, которую он сложил так, чтоб ей казалось, что он все еще рядом с ней. Она улыбнулась — когда они стали жить вместе, он однажды так же сделал со своей рубашкой… Яков был уже побрит и одет и готовился уходить. — Доброе утро, Аннушка! — поцеловал он жену в щеку. — Ты так сладко спала, что я не стал тебя будить. — Ты даже чаю не попил. — Одному без тебя не хотелось. Попью в управлении. Если хочешь, я разожгу плиту и поставлю чайник. Или ты подождешь Марфу? — Марфу подожду. Она уже скоро придет. — Аня, ты помнишь, что обещала мне? — Помню. Не вызывать духа Ульяны. — Вот именно. И пожалуйста, не стреляй во дворе из револьвера. А то мало ли, шальная пуля… попадет в прохожего… Мне не хотелось бы, чтоб тебя обвинили в непредумышленном убийстве. — А в предумышленном? — озорно посмотрела Анна на начальника сыска. — Тем более. Анна, это не шутки. — Не шутки, — вздохнув, согласилась она, — да и убивать вроде некого… Магистра ты убил. А остальные злодеи далеко… — И слава Богу, что далеко. — А где-нибудь в лесу можно попробовать? — Нельзя! И в лесу бывают несчастные случаи. Вон, Елагины тому примером. — Но с тобой-то рядом такое вряд ли может произойти. Давай тогда так-нибудь поедем вдвоем подальше, и я там постреляю… — Не уверен, что я на это соглашусь. — Яков, да что это такое? Мне что же ждать, когда приедет Павел? Он, может, через несколько месяцев приедет. К тому времени я совсем потеряю и те навыки, что уже получила… — Ну хорошо, — сдался Штольман. — Сходим как-нибудь в оружейную лавку, там на мишенях можно потренироваться. Одна туда не ходи. — А с Марфой? Ты же всегда занят… — С Марфой тем более. Только со мной. Я выберу как-нибудь время. Но не в ближайшие дни. — Ну а чем мне себя занять? Марфа и убирать будет, и готовить… — Вот уж правду говорят, дурная голова рукам покоя не дает… Книгу почитай, вот сколько книг тебе Павел дал. Их ведь нужно будет потом ему возвращать. — Да, пожалуй, так и сделаю. Мне зайти к тебе днем? Проверить, не упадешь ли со стула… — с усмешкой посмотрела Анна на мужа, которой проявил себя неутомимым любовником накануне. — Аня, я выспался, впервые так хорошо с того времени, как ты уехала… Так что я бодр и свеж, если бы не служба, мы бы с тобой все еще не покинули спальни… — улыбнулся Яков Платонович. — Ну все моя дорогая, мне пора, — он еще раз поцеловал Анну. Анна проводила мужа за ворота и села на лавку под окном кухни. Надо бы переодеться, а то она накинула домашнее платье. Перед Яковом она, конечно, так ходить не стеснялась. И перед Марфой, если бы только что вышла из спальни. Но днем, хоть и при прислуге, ей было бы неловко… Но вставать и идти внутрь не хотелось, сидеть хорошо — еще не жарко, и ветерок обдувает… как на скамье под вязом… Она прикрыла глаза. Стрелять нельзя, духов вызывать тоже… Анне припомнилось, что во сне она увидела офицера у постели умиравшей жены: — Ирочка, голубушка моя, не оставляй меня. У нас ведь сынок теперь. Как же мы без тебя будем? — Господь меня наказывает, друг мой. За то, что без благословения за тебя вышла… — Не говори так, душа моя. Ты ведь по любви вышла, и ребеночек у нас с тобой по любви. Мы его так ждали. Надо родным твоим написать, что сын у нас родился. — Не пиши, милый мой, не нужно этого. Не хотели они, чтоб я была счастлива с тобой, не приглянулся ты моему брату. Вон как лютовал. А матушка и слова сказать не посмела… Напишешь, а в ответ все равно ничего хорошего не услышишь… только то, что ты меня своим сладострастием со свету сжил… Значит, это Ираида не хотела, чтоб ее родные знали про сына. Не простила им того, что не благословили ее на брак с любимым мужчиной. А своего мужа-офицера она по имени не назвала, только друг мой и милый мой. Ничего она так и не узнала, разве что мундир мужа родственницы видела. Нужно про мундир спросить у Павла, он должен в этом разбираться. Что-то его все еще нет. Нет, вон уже шаги слышны. — Павел, ты снова засиделся с бумагами допоздна? — спросила она. — Ваша Милость, я это, Марфа. Закимарили Вы, Анна Викторовна. Привиделся Вам Его Сиятельство. С Анны слетела дрема. — И правда, закимарила. — Скучаете по Павлу Александровичу, значится, раз привиделся. — Скучаю, — кивнула Анна, — хоть и расстались совсем недавно… — Так это всегда так, коли человек в сердце войдет. — Марфа, ты слышала, как я Павлу Александровичу обратилась… — Это Вы о том, что по имени и на ты назвали? Анна кивнула. — Так я и до этого это знала. И другие тоже. Вы, поди, подумали, что я могла посчитать, что у Вас никакого уважения к Его Сиятельству нет… Но Вас никак иначе сам Его Сиятельство попросил его так называть. Вы же Павлу Александровичу родственница, а не чужой человек. И приятно ему, что его родные к нему могут просто по имени обращаться. Саша вон тоже всегда называет его Павел и на ты, хотя Дмитрия Александровича батюшка и на Вы называл… — А при посторонних Павел Александрович предложил мне называть его Павел Саныч или Пал Саныч. — Он так мало кому к себе обращаться позволяет. Только приятелям своим и некоторым сослуживцам. — А как в усадьбе его за глаза называют? — Между собой больше князь или князюшка. Ну и Павел Александрович. А так, конечно, Его Сиятельство… Ежели Вы, Ваша Милость, о Павле Александровиче поговорить желаете или расспросить что, так я завсегда… Да и сама, как пить дать, не раз его упоминать буду… — Про пить. Хорошо бы чаю. А то я проспала, даже не слышала, как Яков встал. Марфа подумала, что раз Анна Викторовна проспала, то это супружеские радости на нее так подействовали — ладная семейная жизнь у сына Дмитрия Александровича и его жены. — Как прикажете, Ваша Милость. И чай поставлю, и к чаю соберу. Зайдя в дом, Марфа сменила шляпку на наколку, а на приличное темно-серое платье с вышитым воротничком надела фартук, что принесла с собой. — Ваша Милость, Вы не против, что я в своем платье? Мне ведь придется в город выходить — за покупками, с поручениями Вашими… — Да как тебе удобно. Давай сразу в кухню пройдем. Марфа огляделась: — Ваша Милость, а самовар у Вас где? Не вижу его. — А у нас его нет. — Нет? С ним намного сподручнее, ежели только чай ставить, а не готовить. Зимой, понятно, печку топить хорошо — и для готовки, и для тепла в доме. А летом и жара ненужная, и расход угля или дров лишний. — В приданом самовара не было, а сами мы с Яковом как-то и не подумали об этом. Да и все равно я его разжигать не умею… — Ну я-то умею. Надобно купить. — А сколько самовар стоит? — Так смотря из чего и сколько в нем весу. Вам на двоих с Яковом Дмитриевичем даже если с гостями, ведерный-то, поди, ни к чему. А с полведра или чуть поменьше, пожалуй, подойдет. Можно и чаю попить вдоволь, и для другого горячую воду использовать — для бритья или омовения, к примеру, если понадобится. У нас в усадьбе такое случается. Конечно, самовар у нас не один, и на большую компанию есть. Тот, что буфетной, где-то на полведра — и чаю князюшке попить, и если нужно, для других целей тоже. Анна вспомнила, что когда по прибытии в усадьбу Павлу нужно было привести себя в порядок перед срочным отъездом в Петербург, Матвей налил в ведро горячей воды из самовара, стоявшего в буфетной, и понес его наверх в комнаты Его Сиятельства. — Да, пожалуй, самовар вещь нужная. Только покупку придется отложить до того, как Яков Платоныч жалование получит. — У меня есть деньги, от Его Сиятельства. На домашние траты. Марфа решила не уточнять, что деньги, что у нее были, утром ей дал Виктор Иванович, пригласив ее в кабинет. Павел Александрович просил, чтоб он нашел прислугу для дочери с зятем и потом платил ей. Но князь отправил Марфу, поэтому вся сумма, которую он дал своему поверенному в Затонске, оказалась не потраченной. Денег Павел Александрович обратно не возьмет, в этом Виктор Иванович был уверен. Вот он и посчитал, что будет справедливо дать часть этой суммы Марфе, если ей понадобится купить что-то в Затонске, ведь всего с собой не перевезешь, а часть использовать на ведение хозяйства в доме Штольманов. Марфа ответила, что если для нее самой что-то понадобится, то ей деньги Его Сиятельство и так дал. Лучше пусть они на домашние расходы пойдут. У молодых-то, может, в хозяйстве чего нужного нет. Вот, она как в воду глядела — самовара нет, а надобен. — Не знаю даже, — ответила Анна Викторовна, — удобно ли так… — А чего ж неудобного? На вещь хорошую деньги потратим, а не на глупость какую… Павел Александрович приедет, сам из этого самовара чай будет пить. Последний довод показался Анне очень весомым: — Хорошо, позже сходим в лавку, где продают всякую утварь. А пока на плите воду вскипяти, а я переоденусь. — Помочь Вам, Ваша Милость? — Нет, не нужно, я же не в вечернее платье буду облачаться. Анна надела голубое платье с синим цветочным рисунком, которое любила. — Как же Вам оно идет, Ваша Милость! — сделала комплимент Марфа молодой хозяйке. — Прям под цвет глаз! Что ж Вы его в усадьбу не брали? — Мне оно показалось простоватым. У Павла Саныча ведь еще и графиня в гостях была, а у нее наряды сама видела, какие… — Видела, и обряжала в них графиню. И прически ей делала. Бывало, за час еле управлялась.Только толку-то? Его Сиятельство все равно с Вами больше времени проводил, чем с ней… Может, поменьше бы графиня старалась перед Павлом Александровичем титулованной дамой быть, он, глядишь, к ней и по-другому расположен был… А так, подобных ей в столице, да и не только там видимо-невидимо… — Не скажи, Марфа. Наталья Николаевна — исключительно красивая женщина, таких немного. — Ох, Анна Викторовна, мало Вы еще жизни знаете… На красоту только глядеть приятно, а жить-то с человеком, с тем, что у него внутри — с душой и сердцем его, а не с тем, что снаружи… На внешнюю красоту всерьез только пустой человек зарится, а Павел Александрович не таков. Только графиня этого до сих пор не поняла, хоть дважды замужем побывала. — Марфа, она за обоих своих мужей по любви выходила. Первый ее муж был другом графа. Они по нему оба скорбели, так и сблизились. А граф красавцем не был, да и ранен был сильно, но человеком был хорошим, вот Наталья Николаева его и полюбила… — Что ж она тогда в Павле Александровиче человека разглядеть не может, а только князя и видит? — Не знаю, Марфа, — вздохнула Анна. — Хорошая ведь супружеская пара могла бы быть… — Могла, да никогда не будет, — уверенно сказала Марфа. — Не та она особа, чтоб ей Павел Александрович сам чай заваривал… Ваша Милость, Вы присаживайтесь, я сейчас все с кухни принесу, и чай, и все остальное. Она вернулась с подносом, на котором был чайник с сахарницей и чашка с блюдцем, а также тарелочка с пряником: — Ваша Милость, я больше ничего к чаю не нашла. — Так Яков Платоныч не покупал, видно, ничего. Без меня-то дома, наверное, чай и не пил. Только у себя в управлении. Анне хотелось пригласить Марфу выпить чаю с ней, но не будешь же делить единственный пряник — не голод ведь, когда последним куском делятся… — Анна Викторовна, Вы чаевничайте. Если Вам ничего не нужно, я пойду делами займусь. — Нет, Марфа ничего. Чай был вкусный, Марфа умела его заваривать. Только пить его в одиночестве все же было не так приятно как в компании Якова или Павла, поэтому Анна потратила на чаепитие всего несколько минут. За это время Марфа привела в порядок маленькую спальню — взбила подушки, застелила кровать и аккуратно положила клетчатую пижаму и домашнее платье поверх одеяла. Что ж поделать, если у новых хозяев нет гардеробной, где обычно господа переодеваются. Анна нашла Марфу в комнатке, которую они с Яковом приспособили под кладовку. — Анна Викторовна, нужно разобрать вещи, которые Вы в усадьбу брали. Что в шкаф повесить, что почистить, что постирать, что починить… Вы скажите, куда какие платья… — Марфа, шкаф, что в спальне, у нас небольшой — нем только костюмы Якова Платоныча и несколько моих платьев, тех, что обычно ношу. Вечерние платья нужно будет обратно в сундуки сложить. Я ведь их не надеваю… — Как это не надеваете, Ваша Милость? А на приемы, на званые вечера в чем же ходите? — удивилась прислуга. — Так не ходим мы туда с Яковом Платонычем… Как поженились, только праздник для родных и друзей в Дворянском собрании устраивали и на балу одном были. В некоторых платьях, что я у Павла Саныча была, Яков меня и не видел… — Он что ж таких развлечений не любит? Или танцевать совсем не умеет? Так ведь танцам-то можно и не в юности научиться… — Нет, танцует он прекрасно. Только все как-то не складывается у нас выбираться, как говорят, в люди… — Ну в Петербурге-то будет по-другому. Даже если Якову Дмитриевичу недосуг будет, с Павлом Александровичем пойдете или на бал, или на суэре какое. Одна Вы дома в столице сидеть скучать не будете… вот как сейчас… — А мне и с тобой не скучно… — Будет Вам, Ваша Милость, — махнула рукой Марфа и подумала о том, что другая хозяйка только бы указания дала, а сама поскорей из дома — с подругами своими посплетничать или по магазинам за шляпкой или кружевами, или к портнихе. А девочка эта другая совсем, посиделки с другими дамами, которые только наряды обсуждают да мужьям кости перемывают, не по ней. С графиней компанию она не стремилась делить, все больше с Павлом Александровичем, с которым и по душам разговаривала, и про всякие житейские дела… а теперь вот с ней… И все же придется ей привыкать к новой жизни в столице, той, что не у жены полицейского чина, а у княжеской родственницы. — Анна Викторовна, как вот такое платье в сундуке хранить и людям в нем не показываться? — спросила она о платье цвета чайной розы, которое хозяйка надевала в последний вечер в усадьбе, что провела вместе с Его Сиятельством. — А это? Это просто чудо расчудесное! — кивнула она на расшитое жемчужинками платье в сундуке у окна. — Можно его вынуть посмотреть? — Смотри, конечно, — разрешила Анна. — Ох, Ваша Милость, Вы в таком платье всех столичных дам затмите, ту же графиню… Поди, в нем так и хочется в вальс пуститься… — Марфа, я в этом платье как раз с Яковом Платонычем вальс и танцевала… Когда мы начало нашей семейной жизни праздновали. — А подвенечное платье у Вас, Анна Викторовна, наверное, еще прекраснее этого было. — Не было у меня подвенечного платья, — тихо сказала Анна. — Мы с Яковом тайно венчались… Когда он скрывался… Его же в смерти князя, соседа нашего, обвиняли… Князь ко мне сватался, но я согласия ему не дала… — А на Его Милость, стало быть, думали, что раз сватался тот князь к Вам, то Яков Дмитриевич не стерпел такого, хоть Вы и отказали? — Там много всего было, не только это, — не стала вдаваться в подробности Анна. — Поэтому и обвенчаться нам пришлось в тайне… — Лучше в тайне да по любви, чем при всем честном народе, но по принуждению или только из-за выгоды, — изрекла Марфа. — Вон у других и венчание в богатой церкви, и свадебный пир горой, а живут как кошка с собакой, одна все время шипит, другой гавкает… Анна рассмеялась: — Да, бывает так. Слава Богу, не у нас с Яковом. — Анна Викторовна, тут на подоле чуть шов распустился, — заметила Марфа. — Я зашью, пока дальше не пошло. Я так искусно как Глаша шить не умею, но лучше многих. За дырку на видном месте на дорогом платье я, конечно, не возьмусь, с этим лучше к модистке, чтоб к примеру, вышивкой закрыла. А коли шовчик распоролся как здесь или на нижней юбке дыра, я могу аккуратно починить. Где у Вас нитки с иголками? Анна принесла шкатулку, Марфа умело подшила подол. — Вот, теперь хорошо. Может, Якову Дмитриевичу что-то зашить нужно? Анна подумала, что кое-что из гардероба Якова лучше бы было не зашить, а выбросить, а вместо этого купить новое. — Марфа, хочу тебя спросить о кое о чем… деликатном… Якову Платоновичу не мешало бы белья купить. Как его заставить сходить в лавку или к портному? — Да, есть такие мужчины, которые не любят этим заниматься. Ну не хочет, сами сходим. Возьмем его нательное, чтоб размер знать, и купим или закажем. Он ведь обычное исподнее носит, не заграничными портными сшитое. — Как Павел Александрович? — У Его Сиятельства всякого хватает. Есть и из-за границы, и из английского магазина в Петербурге, и от столичных портных… — Мы с Яковом Платоновичем были в английском магазине, он там пижамы себе купил. — У Его Сиятельства тоже есть. Такие, как у Якова Дмитриевича. Хорошая вещь, удобная. И ему идет. Анна чуть было не сказала, что она сама видела князя в пижаме. И поинтересовалась у Марфы: — Ты что же Павла Александровича в пижаме видела? — Видела. И не только в пижаме, но и без нее тоже. — То есть совсем без ничего? — уточнила Анна. — Ваша Милость, я же прислуга. Некоторые господа прислуги совсем не стесняются, как будто и не люди они… Не то что Его Сиятельство. А нагим я его случайно увидела — Демьян занят был, пришлось мне Павлу Александровичу на речку записку нести, что его во дворец срочно требуют. Я пошла к тому месту, где они с Сашей купались. Там тропинка кривенькая, я их увидела, только когда приблизилась. Они там рядом на песочке лежали в чем их мать родила и разговаривали… Внимания сначала не обратили, видать, думали, что Демьян пришел… — И каков он? — поинтересовалась Анна. — Который из них? — не смогла сдержать усмешки Марфа. — Павел Александрович. — Мужчина как мужчина — голова, две руки, две ноги и остальное все при нем, природой-матушкой не обижен. Как и Саша — все же его сын. — Марфа, я не об этом спрашивала, — смутилась Анна. — А о том, как Павел Саныч сложен. Какая фигура у него, наверное, мышцы одни, он ведь физическими упражнениями занимается, фехтованием… — ей было любопытно потому, что после того, как Павел фехтовал с Демьяном, он переодевал рубашку и попросил ее отвернуться. — Очень хорошо сложен, хотя и немолод уже. Хоть сейчас статую с него лепи. — А шрамы у него есть? — Какой же офицер без шрамов, коли он на войне был? На левом плече отметины от пули, что насквозь прошла. «Как у Якова», — подумала Анна. — Еще сбоку и на бедре. Тонкие шрамы, полосы только, не страшные как у некоторых. Хорошая рука была у того доктора, кто его зашивал. — Когда он с войны вернулся, жил в усадьбе? — Больше в нашей усадьбе, но и в Стрельне тоже. Дмитрий Александрович там специально по его возвращении усадьбу купил — она на море, а морские купания, говорят, хорошо помогают здоровье восстанавиливать… У Дмитрия Александровича на взморье около Риги была усадьба, только туда ездить далеко. А Павлу Александровичу по службе все же нужно было в Петербург наведываться… Когда он у брата в Стрельне гостил, у нас в усадьбе в некоторых комнатах ремонт сделали — к примеру, в той спаленке, что рядом с его кабинетом. И еще в той комнате, где бильярдный стол потом поставили. Чтоб Его Сиятельство лучше руку разрабатывал после ранения в плечо. Он ведь обеими руками управляться может — и стреляет, и фехтует… На войне-то, наверное, ему это шибко помогло, чтоб в живых остаться… — Вы очень боялись, что Павел Александрович мог погибнуть? — Конечно. Не за себя, за него переживали, ведь и человек прекрасный, и хозяин, какие редко бывают… Мы-то что, мы бы все равно в усадьбе остались — она бы Александру Дмитриевичу досталась, и ей бы Дмитрий Александрович управлял, пока тот не вырос. — Марфа, ты знаешь такие подробности… — Так Павел Александрович сам нам сказал об этом. Что беспокоиться не о чем. Что если он не вернется, Дмитрий Александрович усадьбу не продаст, ее Александр Дмитриевич унаследует. — Он о таком говорил слугам? — удивилась Анна. — Говорил. Всех нас тогда собрал и объявил об этом. Мы ему в ответ, что, мол, о таком лучше и не думать. А он сказал, что о таком как раз нужно думать. Поскольку это касается не только его самого и его родственников, но и людей, которые ему верой и правдой служили. — Он во всех своих поместьях известил слуг об этом? — Не думаю. В том имении, где он вырос, и в другом, что рядом с поместьем Дмитрия Александровича в Лифляндии, слуг в основном управляющие нанимали, так как туда Его Сиятельство ездит редко. А если и едет, то берет Демьяна и Трофима. А в нашу усадьбу он отбирал людей очень тщательно, как в свой дом в Петербурге. Причем сам судил о человеке, а не на чужое мнение полагался… — Ты о том, что, мне как-то сказали, там у каждого своя история? — Ну не у каждого, но у многих. Матвея, к примеру, один граф выгнал, обвинил его в том, что он деньги украл. — Так что ж он его в полицию не сдал, если тот кражу совершил? — спросила жена начальника Затонского сыска. — Так Матвей не крал ничего. Он честнейший человек, оговорил его барин. Он и сам не был уверен, что это дворецкий. Но кого-нибудь надо было обвинить… Его Сиятельству про него Демьян сказал, что тот новое место ищет, только не берут его никуда — слухи-то о том, что он нечист на руку, уже поползли. Павел Александрович сказал, что ему на слухи плевать с высокой колокольни, к тому же он уверен, что дворецкий ничего не воровал. Он предполагает, кто украл деньги — один из сыновей графа, который завел новую содержанку-мотовку. Вот только графу проще в воровстве обвинить слугу, чем признать, что его собственный сын — вор. А Матвею сказал, что верит ему, что у графа он ничего не крал, но ежели в его доме что-то пропадет, то он будет первым на подозрении. Матвей чуть князю ноги целовать не бросился, что он на службу его взял. А недели через две посмел спросить Его Сиятельство, не нужен ли тому повар отменный. Он знает одного, у того тоже на службе не все ладно. Хозяин его мнительный очень, в последнее время вообразил, что повар на его жену стал заглядываться да еще и отравить его задумал. Вот он и хотел на новое место поступить, пока барин сам чего негожего не съел и ему отравление не приписал. Павел Александрович решил, что повар ему подходит, мол, жены у него нет, чтоб на нее засматриваться, сам он ничего испорченного есть не собирается, скорее повара заставит это съесть — силой. Так и сказал Харитону, что если он приготовит что-то непотребное, то будет стоять над ним с револьвером, пока тот все до последней крошки не съест. — Суров у вас хозяин, — усмехнулась Анна. — Не то что бы суров, но порядок любит, чтоб все делалось ладом, а не как у некоторых бывает через пень колоду. Постращал он, конечно, а как без этого, коли новый человек в дом приходит? Зато у нас в господском доме такой порядок, что другим и не снилось. А уж еда на столе у князя, говорят, получше, чем в иных столичных ресторанах. Да и у нас не как в других домах, где слуг или отбросами кормят, или тем, что негоже уже. Заморских явств, понятно, нет, простая еда, но свежая… Однако и нам удавалось попробовать то, что никогда бы слугам не позволили. Не раз бывало, что Его Сиятельству приходилось спешно уезжать, а для него что-то или уже сготовлено или еще на огне было… Тогда Павел Александрович говорил, чтоб его кушания между слугами разделили. И никогда Харитон и Матвей своим положением не злоупотребляли, как некоторые старшие слуги у других господ. Так что я раньше и рыбу фаршированную пробовала, и мясо с каким-то мудреным соусом, и тарталетки, и пирожные… — А мне в поезде говорила, как можно еду с барского стола есть, — улыбнувшись, покачала головой новая хозяйка Марфы. — Так я с барского стола и не ела, блюда на стол во флигеле ставились, — также с улыбкой ответила горничная. — Я смотрю, ты, Марфа за словом в карман не полезешь… — Это правда, и Его Сиятельство так говорит… — Ты как с платьями моими закончишь, только пыль протри. Нам ведь в город надо. — Да, в городе дел много — за продуктами на рынок, за самоваром в лавку… — Я пойду почитаю книгу, что мне дал Павел Александрович. Анна решила начать с "Эммы" Джейн Остен. С первых страниц роман увлек ее. Вот почему Павел назвал ее Эммой — потому что она как и та английская барышня пыталась, если так выразиться, сводничать… Только между ней и Эммой была разница, она в отличии от героини романа не только пыталась уговорить знакомых составить партию, которая, по ее мнению, могла быть удачной, но и сама нашла свою судьбу. Интересно, к концу романа Эмме все же повстречается молодой человек, который сможет завоевать ее сердце? Но Анна не успела прочесть и двух следующих глав, как пришла Марфа. — Ваша Милость, с Вашими нарядами я управилась. Вы приказали пыль протереть. Прикажете подождать, когда Вы чтение закончите? Или разрешите при Вас? — При мне. У нас не так много пыли, чтоб я расчихалась, если ты этого опасаешься. Марфа прошлась метелочкой по мебели и остановилась у пианино с портретами. — Это тот праздник, что Вы говорили, Ваша Милость, когда Вы с Яковом Дмитриевичем семейную жизнь начинали? — спросила она про фотографию четы Штольман, на которой Анна Викторовна была в платье с жемчугом. — Вы такая замечательная пара, так бы и любовался на вас… — Да, это снимок с того праздника. Мне он самой очень нравится. Такой Яков собирается Павлу Александровичу послать. — Его Сиятельству будет приятно. Поставит его у себя в покоях. Анна подумала, вот еще один пример, как хорошо Марфа знает князя — сразу поняла, где будет стоять карточка — не в его кабинете, а личных комнатах. — Смотрю я на Дмитрия Александровича, на матушку Якова Дмитриевича, на него самого, — сказала Марфа, смахивая пыль с другого портрета, — какая семья могла бы быть счастливая — жили бы в любви и согласии, деток еще нарожали. Если б не отец Дмитрия Александровича со своим сквалыжничеством… Дмитрий Александрович смог себя отцом проявить, только когда Сашенька появился. Матушка Якова Дмитриевича, поди, от разбитого сердца умерла, что ее с любимым разлучили да за нелюбимого выдали. А Яков Дмитриевич после сиротой вырос… Вы извините мое любопытство, Анна Викторовна, а портрета родителей Якова Дмитриевича нет? Я имею в виду матушки его и Штольмана? Хоть бы посмотреть, что за человек был тот, кто все же ему свое имя дал… — Марфа, у Якова даже матушкиного портрета не было, пока ему Саша не отдал тот, что у Дмитрия Александровича нашел. Павел Александрович говорил, что Штольман был высоким статным мужчиной, похожим на испанца, приятной наружности, с темными волосами и глазами… — А как у сыночка глазки зелено-голубые увидел, сразу понял, что не его кровинушка, а князя Ливена… — вздохнула Марфа. — Говорите, ранее у Якова Дмитриевича даже портрета матушки не было? Он хоть помнит ее? — Почти не помнил. В последнее время начал вспоминать. — Знать бы, где тот портрет, что я в комнате у Дмитрия Александровича на полу находила. Хоть и младенец на нем Яков Дмитриевич, а все ж с матушкой… — Вот он, — Анна достала портрет из комода. — Я его случайно нашла. Мне Павел Саныч разрешал в комнаты Дмитрия Александровича заходить… — Отчего ж ему не разрешить? Вы ж Дмитрию Александровичу невесткой бы приходились. — Я в комнате за ковер запнулась, налетела на секретер, из него ящичек выпал, а в нем этот портрет был, — сказала Анна Марфе то же самое, что и Якову. — А что ж Яков Дмитриевич его со всеми на пианино не поставил? — Сказал, что и так все пианино семейными портретами заставлено, куда еще… — А, может, больно ему на него смотреть… Это ведь настоящий портрет, на самом деле срисованный с него и матушки, а не… воображением Дмитрия Александровича и художника созданный… — И так может быть, — согласилась Анна. Она окинула взглядом гостиную, Марфа не только смела пыль, но прибрала немного — сложила аккуратной стопкой книги, которые Анна получила в пользование от Его Сиятельства и, пролистав, в беспорядке положила на стол. Гостиная выглядела очень уютно. — Марфа, спасибо, что так в комнате постаралась. Сейчас в город пойдем. Я только ридикюль возьму и туфли другие надену. Ой, нам еще нужно одну пару в починку отнести, у меня вчера каблук расшатался. Яков обещал башмачнику занести, но, видно, забыл. — Ваша Милость, как будто у Его Высокоблагородия других дел нет, как по башмачникам ходить. На то прислуга имеется. — Ну и к башмачникам он ходит — по служебной надобности, если они к преступлениям касательство имеют, — улыбнулась жена начальника сыскного отделения. — Марфа, я про твои служебные обязанности хотела спросить. Тебе Павел Александрович ключи от комнат доверял? — Доверял, конечно, как без этого. Комнаты-то некоторые, бывает, и на ключ закрыты… — Тогда если в городе кто-то будет слишком любопытствовать, кем ты у князя служила, скажем, что ключницей была. Что Его Сиятельство по своей доброте такую прислугу к племяннику отправил. Глядишь, некоторые к Якову Платоновичу большее уважение будут иметь… — Это Вы о том, Ваша Милость, что князь настолько своего племянника ценит, что не комнатную прислугу ему дал, а рангом повыше для того, чтоб в его доме управлялась? Ох и голова у Вас, Анна Викторовна! — восхитилась Марфа. — Да, при таком раскладе и к Его Милости уважения будет больше, и мне в городе полегче. С горничной-то некоторые церемониться не станут, а вот с экономкой многого уже себе не позволят и на обман, о товарах своих, к примеру, не так просто пойдут. Так что получается, с какой стороны не взгляни, одна выгода.