Только сердце подскажет

Впервые в своей жизни Павел Ливен так тосковал… по живому человеку… В день отъезда Анны его вызвали во дворец, он уехал туда, даже не увидев ее, и пробыл там до позднего вечера. А когда вернулся домой, то был как неприкаянный… Он приходил в свои покои и гладил пальцем рисунок Анны, на котором он был изображен грустным за роялем. Таким она видела его в последний вечер, точнее ночь — печальным. Сейчас же он чувствовал себя раздавленным горем, потерянным, одиноким… Он играл «К Анне» уже в который раз… иногда прерываясь, чтоб от неимоверной, ранящей сердце тоски по его Анюшке вытереть слезы рукавом рубашки, чего не делал, наверное, лет с трех-четырех, когда маленькому князю гувернер напомнил, что для этого был платочек… Бродил по комнатам, неизменно оказываясь в комнатах Анны и в который раз убеждаясь, что ее там больше нет… С бутылкой коньяка в руке шел в кабинет и пытался читать какие-то бумаги… какие — он даже не имел понятия… Писал рифмы на листах бумаги, что попадались ему под руку… Выходил в сад к их с Анной скамье, сидел там и снова возвращался в дом… И все время твердил c’est ma faute — это моя вина… Когда уже светало, он в очередной раз пришел посидеть на скамье и впал в забытье… вероятно, от усталости и нервного перенапряжения… Следующим вечером у него был момент, как сам он определил, светлой грусти — когда он наигрывал новую мелодию, звучавшую у него в голове… и в сердце… А затем наступила ночь, которая была не лучше первой. Забылся он ближе к утру на этот раз не на скамье в саду, а в кресле в будуаре Анны, куда присел, уже не очень хорошо держась на ногах от пары бутылок анжуйского вина, которое не смаковал как обычно, а пил как запойный пьяница прямо из горла. Там утром его нашел Демьян, посмотрел на него, вздохнул и сказал, что ванна для Его Сиятельства уже готова, а крепкий кофе или чай с лимоном Матвей подаст в любой момент. Когда Демьян вышел, он вытащил из-под головы… подушку, на которой спала Анна… Ночью, не осознавая того, он взял подушку с ее кровати… и, видимо, только почувствовав родной запах, смог задремать… Так было, когда где-то через месяц после того, как Дмитрий взял его к себе, он уехал по делам на несколько дней, один, без него. Он очень боялся, что Димий уехал навсегда, только оставил его уже в другом имении… В первую ночь он не мог заснуть, пошел в спальню брата и взял с кровати подушку, на которой тот спал — благо, что прислуга еще не успела поменять белье. Принес ее к себе, обнял ее, вдыхая запах Димия… и заснул. И спал на ней каждую ночь, пока Дмитрий не вернулся в имение и не обнаружил пропажи. Брат не ругал его, наоборот, взял на руки, прижал к себе, поцеловал и сказал: «Как хорошо ты придумал, мой родной! Павлуша, я бы сам и не догадался!» Затем задумался и, поцеловав его еще раз, сказал: «Паули, мой мальчик, не бойся, я тебя никогда не брошу. Я буду с тобой всегда, даже на расстоянии». И он поверил Димию… Будет ли Анна с ним всегда… пусть и на расстоянии? Он так хотел этого… Из усадьбы Ливен уехал в Петербург, где в субботу Государь собирался присутствовать на одном мероприятии, и где обязан был быть он сам. Не заезжая к себе, он поехал в особняк Ливенов на Английской набережной и освежил память, глянув семейные бумаги. Затем, собрав всю свою волю в кулак, смог сосредоточиться на службе — проверке места перед приездом Его Императорского Величества. Чтоб отвлечься от дум, не дававших ему покоя, он проследовал в свой кабинет в Зимнем дворце и затребовал документы, которые собирался изучить уже давно. Бумаги он просматривал до позднего вечера, а после дома за бутылкой анжуйского вина размышлял над тем, что узнал. Весь следующий день он снова провел в Зимнем за изучением документов. Субботним утром он занялся еще более тщательной проверкой места и вместе с несколькими офицерами, находившимися в его подчинении и прибывшими в своих лучших штатских костюмах, обеспечил негласную охрану Императора. На мероприятии он увидел своего знакомого и пригласил его на ужин в закрытый клуб, куда по весне приводил Якова. До ужина он снова провел время в кабинете Зимнего, изучая бумаги. Закрыв последнюю папку, он сначала усмехнулся, затем покачал головой и тяжело вздохнул — выводы напрашивались сами собой. Его знакомый, наслаждаясь за его счет самым дорогим французским коньяком, что был в заведении, подтвердил его умозаключения. Когда тот откланялся, он, потягивая оставшийся в графине коньяк, погрузился в свои раздумья — на смену мыслям подполковника Ливена пришли мысли Павла — об Анне, и на него снова нахлынуло. По возвращении домой, он еще больше расклеился. В воскресенье Ливен раскис совсем. Он в какой уже раз за последние дни смотрел на телеграмму, в которой было было лишь три слова: «Доехали благополучно. Анна». Телеграмма была отправлена не в день прибытия, и не Яковом. Анна послала ее на следующий день, сама. Доехали благополучно. Что за этим стояло? Только то, что дорога была без осложнений? Или то, что благополучно было только в дороге… а дома нет… Он стал беспокоиться еще больше… Наконец он не выдержал: — Демьян, сядь выпей со мной… Тошно мне… Камердинер, не в силах более смотреть на мучения князя, покачал головой: — Ваше Сиятельство, Павел Александрович, нельзя же так себя изводить… Вы же так рассудка лишитесь… «Уже лишился…» — Вы бы поехали к Анне Викторовне… и Якову Дмитриевичу… Поговорили с ним по душам… Вы же ведь из-за этого покоя найти не можете… — И что я ему скажу? — Как есть, так и скажите… — Что?! Что не могу без нее?! Что от тоски по ней у меня сердце разрывается?! Так если б я любил ее как женщину… любил и желал… Но ведь это совсем другое… совсем… Но разве он сможет понять такое? Что у светского волокиты могут быть совершенно другие чувства?.. Я ведь этого больше всего и боюсь… Она скажет что-нибудь невзначай, а он ревностью своей ослепленный напридумывает себе всякого, того, чего не было и никогда быть не может… И выместит на ней эту злость и обиду… Как же мне жить потом, зная об этом?! Я ведь чем дольше об этом думаю, тем больше этого и опасаюсь… И это моя вина… — Это не Ваша вина. В этом никто не виноват… Но этого так оставлять нельзя. Вам нужно обязательно поехать… Иначе Вы или окончательно умом тронетесь… или сопьетесь… — впервые за четверть века Демьян открыто высказался о личной жизни князя и своем отношении к этому. — И никому от этого лучше не будет. Особенно Анне Викторовне. Она ведь тоже к Вам очень душой привязалась. Не так сильно, как Вы к ней, но все же… — Я же ведь чуть ли не следующим поездом хотел ехать, — признался князь. — Чтоб не затягивать… все это… Но служба, будь она неладна… Я ведь из-за службы даже по-человечески попрощаться с ней не мог… Хорошо хоть сундучок для нее еще ночью собрал… когда не спалось… А утром записку к содержимому прибавил… Не это бы, так совсем бы перед ней было неудобно… Мы же как только в усадьбу прибыли, я ее одну оставил — в Петербург уехал. А как ей уезжать надо было, опять бросил ее… на слуг оставил, разве это годно? — Ваше Сиятельство, Ее Милость понимает, что у Вас служба, что Вы себя по отношении к ней не по своей прихоти так вели. — Так оно, и все же нехорошо получилось… Служба, служба… Из-за нее и поехать не могу. На поездку ведь самое меньшее два дня надо, чтоб обернуться. Не было у меня такой возможности и сейчас нет. В четверг вечером снова нужно сопровождать Государя… — охрана Императора была основной службой князя Ливена. Помимо нее у него были другие обязанности, которые, если бы ему позволила совесть, он мог бы использовать как предлог, чтоб распорядиться парой дней на свое усмотрение. — Вот к четвергу и вернетесь. — Это невозможно перед таким важным делом. — Но ведь Вы все подготовили, в основном. — Это так. Но Варфоломеев… — подполковник Ливен покачал головой, — мне не хотелось бы обращаться к нему по такому поводу… без крайней необходимости. — А что, сейчас не крайняя необходимость? Павел Александрович тяжело вздохнул. Куда уж крайнее? — Варфоломеев Вас отпустил. — Что?! Как? Когда? — засыпал вопросами князь камердинера. — Вчера, после мероприятия, на котором Вы с Государем были. — Ты… за меня просил?! Ливен не помнил, чтоб кто-то когда-то просил за него, тем более у его начальства… да еще и по поводу его личных дел… — Да, просил. Сказал, что Вам очень нужно к родственникам съездить — только туда и обратно, что я уже и билет Вам купил… без Вашего на то позволения. Так как сейчас это, пожалуй, единственный шанс, поскольку вскоре предстоит несколько поездок, и тогда Вы отлучаться по своим делам точно не сможете… — И что он? — Сказал, что раз так, то не будет против. Но в четверг утром Вы обязаны быть в Петербурге. В дверь дома постучали, Демьян вернулся с конвертом: — От Варфоломеева. Думаю, там то же самое, что я сказал Вам, Ваше Сиятельство. Ливен прочитал записку от полковника, в ней говорилось, что до утра четверга он может располагать временем на свое усмотрение. Это давало ему карт бланш. И все же ему было… как-то неловко… Он никогда не пренебрегал служебными обязанностями из-за личных дел… — Демьян, это… сильно заметно… для окружающих? Что со мной… не все в порядке? — Для окружающих пожалуй что нет… пока… Извините, Ваше Сиятельство, но выпиваете Вы и не только по причине… душевного расстройства… но и, можно сказать, без причины… Но Варфоломеев — человек проницательный… и знает Вас хорошо, чтоб видеть, что… с Вами что-то происходит… и понимать, что на пустом месте с Вами такого быть не может, что на это должна быть веская причина… Ваше Сиятельство, Вам необходимо поехать и все уладить… — Ты совершенно прав. Необходимо. И чем скорее, тем лучше… Ты что же действительно билет купил? — Купил, а то вдруг бы на сегодня билетов не было… Только я не все купе в первом классе откупил, а одно место. Я ведь на свои деньги покупал, раз не был уверен, что Варфоломеев Вас отпустит… — На свои? — Ну не мог же на Ваши, без Вашего ведома. Конечно, на свои. — Я отдам тебе… сейчас же и отдам… Где мой бумажник? Я его случаем не потерял вчера? — Нет, до этого еще… не дошло… Ливен не знал, что и сказать… не дошло до этого… Но может дойти… если он не поедет… и не расставит все точки над i… — А поезд когда? — наконец прервал он неловкую паузу. — Через два часа с небольшим. Так что время есть и ванну помочь Вам принять, и побрить Вас, и приодеть… Не в таком же виде к родственникам ехать… «Да уж, не в таком… когда начал пить еще с вечера…» Когда после бритья и ванны камердинер помогал ему надеть лучший дорожный костюм, он спросил: — Демьян, ты знаешь, что со мной? — Знаю. — И что же? — Это Вы сами для себя должны уяснить, Ваше Сиятельство. Сами в себе разобраться. Тут Вам никто не помощник. Только сердце Ваше может Вам подсказать… Несколько часов Ливен просидел в ресторане поезда и пил там только чай. Ему нужно было подумать… подумать на трезвую голову… Он должен был до конца быть откровенен с самим собой. Чтоб решить, что делать дальше… Образ Анны постоянно стоял у него перед глазами. Анны, которая улыбалась, смеялась, была насупленной, сердилась, волновалась… волновалась за него… и за которую волновался он сам… Он помнил, как у него разрывалось сердце от боли за нее, когда, испуганную до полусмерти от кошмарного сна, он обнимал ее, обнимал как дочь, которой у него никогда не было… Как болело его сердце и как успокаивалось от ее ласки, когда она гладила его по голове… как мать, которой у него по сути тоже никогда не было… Он помнил тепло ее руки, которую он столько раз держал в своей… Ее смущение, когда он впервые поцеловал ей ладонь… и принятие ей этого его проявления нежности позже… Ласка и нежность — это все, что он принимал от нее и давал ей сам… что мог дать… Кроме этого он не только не мог дать Анне ничего, но и не имел желания… а права тем более… Только теплота руки и поцелуй ладони было его… и было ему нужно… и было возможно… Все остальное принадлежало Якову… Сводящие с ума поцелуи и объятья, слияние тел в нежном и чувственном танце любви и разделенный с женщиной, посланной небесами, момент неземного блаженства, который может дать жизнь маленькому ангелу, и когда ты понимаешь, что вот он рай на земле… Все это было только Якова… Якова и Анны… Как когда-то было его и Лизы… И как уже не будет никогда… потому что этому не суждено быть… Придя в купе, Павел сел на свое место и не заметил, как заснул. Ему приснилась Лиза. В свой последний день. Она отошла к вечеру, а утром того дня попросила его принести Сашеньку. Он держал Сашку на руках, а тот пытался у него вырваться, тянул к матушке руки, улыбался и лепетал: «Мама! Мама!» — Павлуша, держи его крепче, — сказала Лиза и взяла ручку сына в свою. А затем погладила его по светлым кудрявым волосикам: — Скоро ты останешься без мамы, сыночек. Хорошо, что хоть у тебя будут два батюшки. Я люблю тебя, Сашенька. Затем закашлялась и сделала жест, чтоб он унес Сашу, не хотела, чтоб он видел, как она вытирает кровь. Вернувшись, он снова сел на кровать жены, взял ее руку в свою. Рука у Лизы была изящная, маленькая, почти детская. Он стал ласкать ее, нежно перебирать пальцы, затем поцеловал каждый и ладонь. Лиза улыбнулась и погладила его по волосам — в последний раз за их семейную жизнь: «Павлуша, как же ты добр ко мне. Ты и Сашенька — самое лучшее, что было у меня в жизни. С тобой я узнала, что такое любовь». Затем он снова целовал ладонь Лизы… А потом целовал… другие руки, не такие маленькие и изящные, но тоже дорогие ему… Снова чувствовал ласку от прикосновения к его волосам нежных пальцев… и слышал голос, который с интонацией Лизы обращался к нему: «Павел, Павлуша…» Проснувшись от резкого торможения поезда, первое, о чем он подумал было то, что он не признался тогда Анне, что так делала Лиза — гладила его по голове. Поведал лишь о том, что за почти двадцать лет никто не проявлял по отношению к нему нежности, так как хотел утешить, а не желал его как мужчину… Не обмолвился об этом и пару дней спустя, когда, узнав про видение Анны о шантаже Лизы Гришкой и подумав о возможной причастности Дмитрия к смерти брата, попросил Анну о той невинной ласке, которая могла уменьшить боль, разрывавшую ему сердце. Сказал ей о том, что так делал Дмитрий, когда он был маленьким. Сказал, так как в тот раз ему казалось, что именно его любимый брат утешал его… А про Лизу он умолчал, наверное, чтоб Анна не подумала, что он как мужчина молил ее о ласке… которая была бы прелюдией к другим ласкам, что бывают между мужем и женой или любовниками… Допустить то, чтоб Анна восприняла его просьбу в таком ракурсе, он не мог… тем более, что кроме тех прикосновений, о которых он просил ее, ему на самом деле не были нужны другие… те, которых он хотел с Лизой… Впервые Лиза погладила его по волосам, когда уже был Саша. Она гладила по голове их сына, которого держала на руках, а потом провела рукой по его волосам: «Павлуша, как я счастлива с тобой. Как я люблю тебя и Сашеньку. Как благодарна тебе за сына». В этом жесте было столько нежности, что у него появились слезы. Он обнял Лизу, сидевшую вместе с ним на диване, прикоснулся губами к ее щеке, шее, плечу, с которого чуть приспустил платье. Ему хотелось зайти дальше, но к груди жены прижимался Саша, сын теребил ее локон и смотрел на него своими зелено-голубыми глазами. — Ваше Сиятельство, чему научится Ваш сын, глядя на Вас? — улыбнулась Лиза. — Он научится любить женщину, быть не только пылким, но и нежным и ласковым. Научится показывать свою любовь к ней помимо спальни, каждое мгновение, которое он рядом с ней. — И научит свою любимую женщину выражать ее любовь к нему? — Непременно. Позже, когда Лиза серьезно заболела, прикосновение к его волосам стало одной из немногих ласк, которые она могла дарить ему. Хотел ли он получать ласки как мужчина? Конечно, хотел. Мужчина тридцати лет безусловно желал откровенных ласк, желал чувственных наслаждений. Хотел ли он получать это от других женщин, так как любимая жена, будучи больной, не могла дать ему этого? Однозначно, нет. Плотские утехи с другими женщинами ему были не нужны. Он был рад, что Лиза проявляла свои чувства так, как могла. Как и он сам по отношению к ней. Потому что это была любовь, а не что-то иное. И он был счастлив тем, что было возможно хотя бы это… Как счастлив и сейчас… тем, что есть… тем, что у него было с Анной в Лизиных комнатах, куда он не позволял заходить никому, включая собственного сына… Он снова вспомнил свой кошмар, который он видел на яву, а потом столько много раз во сне. Тот, про который он не расскажет никому, даже Анне. Когда, сообщив Дмитрию о смерти жены, он вернулся в её комнаты, он увидел картину, от которой сердце чуть не остановилось у него самого. У кровати Лизы стоял его, их с Лизой сын, тряс её за руку и повторял: «Мама, мама, мама!» Он схватил сына на руки и прижал к себе: «Сашенька, сынок, нет больше мамы. Она теперь на небе у ангелов». Услышав про небо, Сашка посмотрел в окно на хмурое осеннее небо, но, видимо, ничего не понял. Лишь прижался к нему сильнее и стал бормотать: «Папа, папа». Как сын оказался в той комнате, он узнал позже. Няня собралась гулять с Сашей, но, приоткрыв входную дверь, почувствовала сильный порыв ветра и решила, что маленького князя лучше переодеть в пальтецо потеплее. Оставив Александра Павловича в комнате напротив библиотеки на несколько минут, как когда-то уже делала, она пошла наверх за его одеждой. Вот только раньше Саша ходить ещё не умел и терпеливо для своего возраста ждал в кресле. В этот раз он умудрился каким-то образом слезть с кресла и доковылять, держась за мебель и стены, до комнаты, где была его мама. Няньку никак не наказали за то, что она оставила маленького князя без присмотра. Вскоре вместе со всеми остальными слугами она уехала в имение знакомого князя Ливена в далекую губернию, так как Его Сиятельство после смерти супруги решил более не жить в усадьбе. В комнаты, где умерла Лиза, он не позволял заходить никому кроме Демьяна, который убирал там время от времени. Анна попала туда, как она сказала, следуя за духом Дмитрия. И была единственной, кого он привел туда сам. После того как перед смертью Дмитрий признался Саше, что его настоящий отец не он сам, а его младший брат, Павел не раз думал о том, не привести ли туда сына. Хотя бы затем, чтоб показать ему портрет его матери в юности. Но так и не решился на это. Он не представлял, могло ли что-то запечатлеться в памяти годовалого ребёнка, но не хотел рисковать. Он очень боялся, что, оказавшись снова в тех комнатах, сын мог вспомнить о том, как он стоял у кровати только что умершей матери. И что потом это видение будет преследовать Сашу во сне как его самого. Этого он не мог допустить ни в коем случае. Саша даже не знал, когда именно умерла его мать. На могильной плите Ее Сиятельства были только годы жизни, без дат. Это было сделано намеренно, чтоб ее сын не узнал, что она умерла меньше чем за неделю до того, как ему исполнился год. И чтоб это печальное событие не омрачало его именин… Слава Богу, Саша не помнил той душераздирающей сцены. Он не помнил и матушки, поэтому не тосковал по ней. Он знал мать лишь по изображениям на портретах и скудным рассказам вырастившего его отца Дмитрия Александровича. Елизавета Алексеевна была для него чем-то эфемерным, поэтому боли от ее утраты он не чувствовал. Сашка вырос счастливым, будучи воспитан своим немолодым отцом и гораздо более молодым дядей, старавшихся дать ему как можно больше любви, тепла и внимания. Он был доброго и довольно покладистого нрава. В сыне Павел больше видел себя, чем Лизу. Иногда на лице Саши, с возрастом ставшего почти его копией, он замечал выражение печали или задумчивости, преобладавших у Лизы до того, как они сошлись. Когда они стали жить вместе, Лиза стала чаще улыбаться, а когда родился Саша, он узнал по-настоящему счастливую улыбку жены. Лизину улыбку, чуть грустную или, наоборот, необычайно светлую, он видел у сына гораздо реже своей собственной… и только тогда, когда Саша был с ним самим или с Дмитрием, а не с другими людьми… Александр был приветливым молодым человеком, пользовался успехом как приятель у мужчин и как кавалер у дам, это радовало. Однако немного расстраивало то, что в своих любовных похождениях сын больше напоминал не его самого, даже в юности имевшего более продолжительные романы и относившегося к ним более серьезно, а, возможно, умершего до его рождения деда Александра Николаевича, который имел множество связей. Все бы ничего, только, как понимал Павел, сын влюбился в молодую женщину, которая была очень дорога ему самому, и которая была замужем за их близким родственником. Саша воспринимал его в какой-то степени как соперника — это он мог принять и не особо переживал из-за этого. Но то, что сын собирался в будущем съездить в Затонск, и вовсе не как он, чтобы попытаться погасить возможные всплески ревности Якова, а чтобы увидеть предмет своей сердечной привязанности, его очень беспокоило. Как бы Саша не наделал глупостей… Однако сейчас он должен был больше думать о том, чтоб в Затонске не наделал глупостей он сам… Не сорвался, а держал себя в руках, даже когда Яков, возможно, будет предъявлять претензии, не имевшие под собой никаких оснований… Со станции Ливен поехал в церковь, ту, где был в свой прошлый визит в Затонске. Отец Анисим был рад видеть его, но обеспокоен тем, что Его Сиятельство мог решить, что деньги, которые он оставил ему, могли быть использованы не по назначению. Он отчитался, что по просьбе доктора Милца сын аптекаря нарисовал эскизы надгробия и лютеранского креста, а сам он лично отвез их в Малиновск и заказал тамошнему мастеру оградку, надгробие и крест, и тот пообещал выполнить все в течение двух-трех недель, так как у него уже было несколько заказов. И что если останутся деньги, то их отдадут сторожу, чтоб присматривал за могилой, и они не пропадут. — Ну что Вы, мне такое и в голову бы никогда не пришло… Я здесь по своей личной надобности. Просто зашел помолиться. Так как здесь у вас так спокойно. Батюшка оставил его одного. Он молился о том, чтоб Яков воспринял привезенную им новость с пониманием, чтоб из-за этого не произошло ссоры, а главное, чтоб это не повлияло на отношения Анны и Якова. Он молился за их счастье… только за их… поскольку своего счастья… как у мужчины… у него быть не могло… Да что там, он не мог о нем даже мечтать… Еще он молился о том, чтоб Господь не отнимал у него Анну, чтоб она была в его жизни как можно дольше, так, как Всевышний мог это позволить… Из церкви Павел пешком пошел в полицейское управление, из поклажи у него был только саквояж самым необходимым на пару дней поездки. Увидев князя Ливена, дежурный на входе вскочил со стула и вытянулся в струнку: — Ваше Сиятельство! Ливен махнул рукой, мол, вольно. — Полковник у себя? — У себя, один. — Ваше Сиятельство, безмерно, безмерно рад видеть Вас! — поприветствовал полицмейстер посетителя. — Господин полковник, я не отрываю Вас от дел насущных? — Ну что Вы. Дела подождут, это неспешно. Я так, больше занять себя пытаюсь чем-нибудь… отвлечься от произошедшего на днях… — А что случилось? — В гарнизон приезжал проверяющий, полковник Дубельт. Весь гарнизон, весь город прошерстил вдоль и поперек, даже у нас в участке был — везде собирал сведения об офицерах, что и как… Дела запросил… Ходят слухи, что полковнику Симакову за его попустительство не поздоровится. Что, возможно, он попадет туда, откуда Затонск покажется ему… раем небесным… Переведут куда-нибудь уж совсем в тьмутаракань… и хорошо если в нынешнем чине оставят… Судя по тому, что полковник Дубельт — человек серьезный, обстоятельный, снисхождения от него ждать не придется. — Ну такие вопросы не полковнику решать. Он только рапорт представит своему начальству, а какие меры оно примет, будет видно. — Ваше Сиятельство, а Вы этого Дубельта знаете? — Фамилию знаю, известная, конечно, фамилия… Но всех офицеров в Империи знать невозможно, — уклонился от ответа подполковник Ливен. — Вы ведь тоже не всех полицейских чинов знаете, даже в вашей губернии. — О, далеко не всех… Ваше Сиятельство, я Вам так благодарен, что Вы тогда указали мне на мою оплошность — что я не отнесся с должной серьезностью к ситуации, когда горожане приходили ко мне с требованиям удалить Штольмана из Затонска… Вы как в воду глядели, что дело совершенно не в происхождении Штольмана, а в том, что некоторым гражданам он как полицейский чин из Петербурга с высоким уровнем профессионализма пришелся не ко двору… и они пытались воспользоваться возможностью, чтоб убрать его из города… Докладываю Вам, что один из зачинщиков этих… процессий арестован за кражу со взломом… Еще за одним мы присматриваем, как бы чего не натворил… Так что не извольте беспокоиться… Еще раз благодарю Вас, что поделились со мной тем, что могло стоять за теми хождениями… «Мне докладывает полковник, полицмейстер», — усмехнулся Ливен. — Ну что Вы, полковник, не стоит благодарности. Это мой долг способствовать тому, чтобы в Империи, где бы то ни было, все было тихо и мирно, чтоб у Государя не было лишних поводов для беспокойства. — Да, да, я понимаю Ваше радение. И все же… При вашей должности Вы могли бы сообщить… куда следует о моих… упущениях… И не только это… Далеко не все столичные чины стараются войти в положение, разобраться. Некоторые так и вовсе сразу пытаются обвинить во всех грехах… вплоть до заговора… Как Уваков, чиновник по особым поручениям, что приезжал из Петербурга с чрезвычайными полномочиями. Объявил заговорщиками и доктора Милца, и Штольмана… и меня их пособником… А у доктора Милца помощник Увакова так показания выбивал, что тот чудом жив остался… Хорошо, что полковник Варфоломеев прибыл, привез документ от начальника Департамента полиции Петербурга, что полномочия Увакова прекращены… Не он бы, так даже не представляю, чем бы все тогда закончилось… И доктор Милц на свободе, и Штольман к нам вернулся… Успокоилось все, слава Богу… на время… до недавних событий… — Вы о том, что Штольман — сын князя Ливена? Неужели местные жители все еще под впечатлением? Мне казалось, что интерес уже давно должен был пойти на убыль… — Интерес — да, но не любопытство. Как в газете появилась статья о том, что Вы приезжали к своему племяннику, в управлении было просто столпотворение. Всем хотелось увидеть сына и племянника князя. Каких только преступлений не придумывали для этого… — Ну мне, чтоб увидеть своего племянника, думаю, придумывать преступление нет необходимости? — посмотрел на полицмейстера Ливен. — И даже для того, чтоб Вы позволили ему уйти сегодня со службы пораньше? Я приехал всего на день, мои обязанности при Государе не позволили мне отлучиться из столицы на более длительный срок. — О чем разговор, Ваше Сиятельство. У Штольмана сейчас нет ничего, что не могло бы подождать до завтра. Штольман сидел за своим столом и что-то писал. Не поднимая головы, он сказал: — Одну секунду. Присаживайтесь. — Я к Вам по делу, господин начальник сыскного отделения. Яков Платонович отложил перо и посмотрел на посетителя: — Павел! — Мне кажется, что в ресторане здешнего Дворянского собрания у меня пропала изумрудная булавка для галстука. Вы не могли бы помочь в ее розыске? — с хитринкой в зелено-голубых глазах спросил Ливен. — Ваше Сиятельство, она точно пропала? А, может, и не там? А, может, она не пропадала? Просто запамятовали, куда ее положили? — Так я тогда и выпил совсем чуть-чуть, чтоб запамятовать. Давайте все же сходим в ресторан, может, обнаружится моя пропажа… — Ваше Сиятельство, Вы уверены, что в этом есть необходимость? — А как же иначе? Булавка стоит немалых денег. Хотелось бы ее вернуть… — А не хотелось бы Вам… понести ответственность за введение в заблуждение полицейского чина? — Как обидно, что Вы сразу меня… разоблачили, господин следователь… Я был уверен, что я придумал серьезный повод, чтоб прийти в полицейское управление посмотреть на сына и племянника князя Ливена, — притворно нахмурился Павел. — Да, с пропажей изумрудной булавки ко мне никто еще не приходил. — Вот видите. Пойдемте в ресторан. Может, у меня булавка в этот раз пропадет. И получится, что я вовсе не вводил Вас в заблуждение. — Лучше бы у Вас, Ваше Сиятельство, такие ценные вещи не пропадали, даже для оправдания Ваших фантазий. У меня и без этого хватает дел. — Полицмейстер разрешил Вам отложить дела до завтра. Не изволите ли все же составить мне компанию для посещения ресторана? — Разве есть такой человек, который может отказать Вам, Ваше Сиятельство? — усмехнулся Штольман.