Только сердце подскажет

— Ваше Сиятельство! Ваша Милость! Какая честь, Вы снова к нам заглянули! — метрдотель узнал князя из Петербурга. — Нам отдельный кабинет, — сказал князь Ливен — Прошу Вас, Ваше Сиятельство — вот лучший кабинет, — метрдотель провел посетителей в небольшое помещение со столом и несколькими стульями. За ним появился официант. — Чего изволите, Ваше Сиятельство? — Две, нет три бутылки лучшего коньяка, что у вас есть, и закусок получше — на твой выбор. Ну и на всякий случай напитков каких нибудь вроде компота или морса. — Три бутылки коньяка? А мы их одолеем? — с сомнением спросил Яков Платонович. — Если не мы, то они нас… Я взял про запас. Если вдруг двух не хватит… Официант тут же вернулся с заказанным князем и расставил все на столе. — Что-нибудь еще, Ваше Сиятельство? — Ничего. Только оставь нас одних. Никому сюда ни в коем случае не входить. Если только я сам приглашу. Понял меня? — Как не понять, Ваше Сиятельство? Князь протянул официанту банкноту, которая была намного больше, чем цена всего того, что он заказал. — Можешь идти. Человек тихо прикрыл за собой дверь. — А что это Вы, Ваше Сиятельство, на счет записывать не стали? — ухмыльнулся Штольман. — У Вас же счет в этом заведении. — Счет для вас с Анной, а я… — Ливен чуть было не сказал, что за себя он может платить сам. — Я сам предпочитаю платить сразу же, если есть возможность, чтоб не скапливались лишние счета. И будет об этом, — он разлил коньяк по рюмкам. — За встречу. — Давай. Павел снова наполнить рюмки. — За родственные узы? — Почему бы нет? Дядя и племянник чокнулись. — Так что тебя привело в Затонск на этот раз? — Соскучился, — улыбнулся Павел. — Странно было бы услышать от тебя что-то иное… — с усмешкой сказал Яков. — А на самом деле? — Действительно соскучился по тебе. — Павел, в чем дело? Без причины ты бы так… спешно не приехал… — Не приехал бы, — согласился Павел Александрович. — Я привез тебе кое-что. Анна случайно нашла один из дневников Дмитрия… Я взял с нее слово не говорить тебе об этом дневнике. Хотел, чтоб ты прочитал кое-что из него сам… Вот с этой страницы, — он открыл заметки брата там, где он написал, о том, как, приехав в Петербург из имения, он узнал, что его сын попал в беду из-за дуэли с Разумовским. Яков стал внимательно читать записи князя Ливена, своего родного отца… Несколько дней назад он сказал, что Ливены не пользуются своими связями, сказал так только потому, что его задело предположение Воронова о том, что его дядя князь Ливен мог быть причастен к его карьере… Теперь он читал о том, как другой князь Ливен, его отец, хлопотал за него… да еще так усердно… Был ли он удивлен? Нет, не был… Еще весной в Петербурге, узнав, что князь Дмитрий Александрович Ливен — его настоящий отец, он задумался над тем, к каким событиям в его жизни мог быть причастен Его Сиятельство… Одна из мыслей, что пришли к нему тогда, была о том, что все было не так… однозначно в ситуации, которая сложилась после дуэли с Разумовским. Он, можно сказать, легко отделался — понижением всего на один чин и переводом в маленький уездный городок, хотя, по правде говоря, он предполагал, что последствия его поступка могли быть гораздо более плачевными. — Значит, это Дмитрию Александровичу я обязан тем, что попал в Затонск, а не, к примеру, на Урал. — Как мы видим из его дневника, это так. — И ты не знал об этом, пока не прочитал? — Нет, не знал. — И что ты об этом думаешь? — То, что Дмитрий тебя очень любил и переживал за тебя. Хотел хоть как-то помочь тебе. И помог… Штольман вздохнул. Он натворил дел, а князь Ливен, старый человек, который уже в то время был, судя по всему, не так здоров, ходил и унижался перед высокопоставленными чиновниками, как сам написал, в ноги кланялся, чтобы вытащить его из ямы, которую он сам себе вырыл… Расстраивался, вдруг не сможет ничем ему помочь… Наверное, это еще больше подорвало его здоровье… — Павел, Дмитрий Александрович, он болел… после этого? — Болел, — не стал скрывать Павел, — точнее, чаще стал чувствовать себя неважно. Но тогда я не знал, что на это была причина, думал, что это просто возраст… — Вот ведь как… Получается, это он из-за меня… еще больше занедужил? — Яков, не смей так думать! Он — твой отец, любой любящий отец сделал бы подобное или хотя бы попытался. Даже если бы не просто болел, а одной ногой стоял в могиле. На это отец и нужен — помогать своим детям. — Даже если им под сорок лет? — Да хоть под пятьдесят… хоть сколько… Для родителя ребенок всегда остается ребенком, не важно сколько ему лет… Саше сейчас восемнадцать, будет пятьдесят и, если я до этого доживу, а с ним что-то случится, то я… хоть поползу, если нужно будет ему помочь… Яков, не вздумай себя корить. Дмитрий бы этого не оценил… Думаю, он не хотел бы, чтоб ты знал, что он… вмешался в твою судьбу… А вот я после некоторых раздумий посчитал, что ты об этом должен был знать. Чтоб понять, как ты был дорог Дмитрию. — А что еще в дневнике? Ты сказал, что этот дневник нашла Анна. Она читала весь? — Нет, только пару страниц… О другом, не об этом… — А о чем? Я хотел бы знать, о чем. Ливен вопреки своему желанию раскрыл дневник брата на странице, которую прочла Анна: — Об этом. Яков снова сосредоточился на чтении заметок князя. — Анна очень расстроилась из-за того, что написал Дмитрий Александрович? Из-за Нежинской? Так ведь? — Да, расстроилась. Очень. Ей было неприятно, но больше она боялась, что Нежинская снова появится в вашей с ней жизни. — Но ты… ты попытался успокоить ее? — Конечно. Сказал прямо, что никогда не допущу, чтоб она гадила в моей семье. Приму меры, чтоб этого никогда не произошло. — Спасибо… что сказал. — Я не просто сказал, я их приму... если возникнет такая необходимость... Яков, ты же не собирался жениться на Нежинской? — пристально посмотрел Ливен на племянника. — Нет, конечно. Как уже я говорил тебе, я сначала был ей увлечен, а потом стал понимать, что вся ее… страстность — это фальшь, как и она сама… Но, видимо, мне все же не хватило смелости… принять тот факт, что она… только лишь… — Дворцовая шлюха? Точнее та, как ее назвал Дмитрий, а потом зачеркнул? — закончил предложение Ливен с выражением брезгливости на лице. Штольмана не задела характеристика его бывшей любовницы, ни данная Павлом, ни его родным отцом. — Значит, в случае моей женитьбы на Нежинской Дмитрий Александрович ничего бы мне не оставил и даже не сказал бы, что он мой отец… Его можно понять… — Рад, что ты это осознаешь. — Павел, он написал, что не признался бы, даже если обещал Лизе… Я правильно понял? — Да. Перед своей смертью она взяла с него слово… — подтвердил Павел. Яков уставился на дядю: — Павел, значит, Лиза знала?! Знала, что я — сын ее мужа?! Каково же ей было узнать подобное… Но в Петербурге ты мне говорил другое… что она не знала… — Тогда я этого и не предполагал. Дмитрий ей не говорил, Лиза сама догадалась… после того, как Вы расстались… намного позже… Она спросила у Дмитрия об этом перед смертью. Он сознался. И она взяла с него слово, что он расскажет тебе, что он твой отец, и позаботится о тебе, как ему подскажет совесть… Я это прочитал у Дмитрия, — Павел решил не говорить Якову, что он узнал это из видения Анны… из-за которого, собственно говоря, они с Анной и стали близки друг другу… — Как же ей, наверное, было больно… когда Дмитрий Александрович подтвердил, что я его сын… — Мне кажется, что для нее скорее было облегчением… узнать, что ее догадки подтвердились… и что она могла для тебя что-то сделать. Лиза была светлым и добрым человеком и помнила и волновалась о тебе. — Лиза думала обо мне перед смертью… Я… поражен… Павел, ты, должно быть, ревновал, когда узнал об этом? — Яков, я узнал об этом через восемнадцать лет. И даже если б я узнал об этом тогда, я бы не ревновал. К чему там ревновать? — Павел, как можно не ревновать в такой ситуации? Твоя жена перед смертью вспоминает про бывшего любовника и беспокоится о нем… — Давай уж тогда уточним, любовника, которого ей навязал ее супруг, мой брат. Любовника, который был у нее до меня и с которым у нее была приятная, но короткая связь. Сколько раз вы с ней встречались за те три месяца? Я могу предположить, что из-за того, что ты был занят на службе, и что о свиданиях все же нужно было договариваться заранее, при самом удачном раскладе это было не более одного-двух раз в неделю… Ну и посчитай сам, сколько всего рандеву было у вас за это время. Для себя посчитай, поскольку для меня самого это неважно. Для меня важно лишь то, что когда я стал мужем Лизы, пусть и невенчанным, у нее кроме меня не было другого мужчины… Так что ни о какой ревности и речи быть не может. — И все же это выше моего понимания… Это не укладывается у меня в голове… — А у меня не укладывается в голове, как можно ревновать не только когда есть повод, но и когда его вообще нет. Когда человек сам придумывает поводы для ревности… Вот это выше моего понимания… Штольман вздохнул — что ж, Яков, ты заслужил эти слова… — Раз ты не ревнуешь, я могу спросить тебя о Лизе? — Спрашивай. — Ты считал Лизу своей женой. А она тебя? — Разумеется, она считала меня своим мужем, не любовником же. — А Дмитрия Александровича? — А Дмитрий был для нее Его Сиятельством и Дмитрием Александровичем. Яков вздохнул еще раз. — Давай помянем Лизу и Дмитрия тоже, — предложил Павел. — Прекрасные были люди, оба так много значили для меня… Мужчины выпили по рюмке коньяка и минуту помолчали. — Павел, даже если я встречался с Лизой, я почти ничего не знаю о ней. Какая у нее была семья? Как она жила до того, как стала княгиней Ливен? Мне она говорила, что ей неуютно в Петербурге, что он ее… пугал. Это правда? Или же это была история… Лизы Левиной для меня? — Левиной? — улыбнулся Павел. — Она так тебе представилась? — Да, так. — Да, назваться тебе княгиней Ливен она определенно не могла… А то, что она сказала — правда. Всю жизнь до замужества Лиза прожила в имении Крейцев в Лифляндии. Она была домашней девочкой. Ее только иногда вывозили куда-нибудь, например, в гости к родственникам. В Петербург она впервые попала, когда дед решил просватать ее за князя Ливена. При большом скоплении народа она терялась, от всяких светских развлечений вроде балов удовольствия не получала. Она появлялась на них только потому, что от нее это требовали. — Родители и дед? — Дед Альфред Францевич. Ее мать была такой же… тихой, как и Лиза. Отец Лизы граф Крейц в столицу не поехал. Он был против этого брака дочери. — Почему? Потому что не считал Дмитрия Александровича подходящей партией для дочери, так как он был почти на тридцать лет старше ее? — Нет, если бы это было причиной, я бы уважал его. Но Алексей Феликсович считал, что тесть должен оставить все свое состояние его сыновьям. А для этого брака внучки Альфред Францевич собирался выделить приличное приданое — как никак он выдавал ее замуж за князя. Если бы жених был менее знатен, скорее всего, и придание было бы незначительным… А если бы Лизу выдавали замуж после смерти старика, то на приданое и вовсе почти не нужно было бы тратиться. Отдали бы за первого попавшегося, лишь бы, как говорится, сбыть ее с рук… — Этого дед Лизы и боялся? — Да. Лиза очень напоминала ему единственную дочь, и он не хотел ей плохой доли. В его глазах немолодой, но порядочный и добрый князь Ливен был гораздо лучше какого-нибудь проходимца и кутилы. Граф Крейц же был другого мнения, он даже не приехал на свадьбу дочери. — А мать Лизы? — Эльфрида Альфредовна на венчании была. Было бы совсем возмутительно, если бы на княжеской свадьбе не присутствовал ни один из родителей невесты, она ведь все же была не из мелкопоместного дворянства, а знатных кровей. — А именно? — Дед Лизы — Ферзен. Граф Павел Карлович, обер-егермейстер двора, начальник Императорской охоты — его кузен в какой-то степени родства. Его жена Элеонора Леонардовна — урожденная фон дер Пален. — А Министр юстиции, обер-камергер, верховный церемониймейстер — ей… — не закончил фразы Штольман. — Двоюродный племянник. — Значит, Лиза Палену троюродная племянница? — Да. — Ну теперь все ясно, почему старый князь Ливен хотел заполучить Лизу в невестки — не только из-за ее приданого, но еще и родства, как говорят, с сильными мира сего. — Как ты догадлив. — В записках Дмитрий Александрович писал, что ходил к Палену просить за меня. То есть он обращался к родственнику своей покойной жены? — Да, но они были лишь знакомы, не общались. — Еще Дмитрий Александрович писал, что ходил к нему не раз. Что рассказал, все как есть, почти. И что, вероятно, Пален понял все и без его признания… Думаешь, он дал понять ему, что я его сын… скажем так, не говоря этого прямо? — Полагаю, так и было. Например, сказал, что ты ему очень дорог. А Константин Иванович догадался, по какой причине. Возможно, подумал, что если бы ты был законным сыном Ливена, то приходился бы его троюродной племяннице пасынком… вроде как не посторонним человеком… Думаю, Пален замолвил за тебя словечко, и когда Дмитрий ходил к другим чиновникам, они к нему уже прислушивались. — Да, это вполне вероятно… А Саша, значит, в родстве с Паленом. — Довольно отдаленном. Опять же как и Дмитрий только знаком с ним. — Но ты сам знаешь Палена хорошо. — Разумеется, раз мы оба при дворе. — Как думаешь. Он говорил кому-нибудь, что князь Ливен — отец Штольмана? — Зачем? Для того, чтоб определенные чины проявили свою благосклонность к некому полицейскому, в этом не было никакой необходимости. Кто он был для просителя сын, племянник, брат, сват — им было все равно… Это мне не все равно. Я очень рад, что у Дмитрия был хоть один кровный сын. Тут у Якова Платоновича появился новый вопрос. Но перед тем, как отважиться задать его, он налил себе рюмку коньяка. — Павел, а ты никогда не думал… ты только не сердись… не думал, что Дмитрий Александрович мог быть и твоим отцом? — Дмитрий? Моим отцом? — рассмеялся Павел. — Ты имеешь в виду, что Дмитрий по молодости согрешил с кем-то, а его родители выдали его незаконного ребенка за своего? А после он взял меня к себе, потому что он — мой настоящий отец, и родители меня не любили? — Да… — А про своего второго внебрачного сына, то есть тебя, Дмитрий потом уже и заикнуться не посмел? — Ну если ты сформулировал это так, то да… — Яков, у нас с Дмитрием были очень близкие отношения, если б я был его сыном, он сказал бы мне об этом, когда я стал достаточно взрослым, чтобы понимать подобные вещи. Ну или хотя бы перед смертью, как сказал про тебя… непременно сказал… И если б Дмитрий оказался моим отцом, я был бы счастлив, даже не просто счастлив, а безмерно счастлив… И испытал хоть какое-то… уважение и, возможно, благодарность по отношению к Александру Николаевичу и Ольге Григорьевне за то, что они согласились быть родителями незаконному сыну Дмитрия, пусть даже только формально… Но такое благородство не в их характерах, поэтому подобную ситуацию я полностью исключаю… К сожалению, я сын своих родителей, совершенно нежеланный, ненужный и нелюбимый последыш. Зачатый спустя почти пятнадцать лет после предыдущего ребенка. В Великий пост. Когда князю под руку, точнее под другое место подвернулась жена… Так что я результат… похоти и небрежности Его Сиятельства… — Павел, а ты… пошляк. — Да, я бываю таким. Но не в этот раз. Не в отношении того, что сказал. Это не пошлость, это факт. Скажи мне, почему когда кто-то говорит нелицеприятную правду, люди склонны именовать это пошлостью? Я родился в Петербурге, за две с половиной недели до Рождества. Князь в это время развлекался со своими любовницами и пьянствовал, впрочем, как всегда… Нет, когда княгиня рожала, он был дома, но как только ему сказали, что у него родился сын и что с супругой все в порядке, он тут же продолжил свои гулянки… Мать несмотря на свой возраст, а ей было чуть за сорок, родила меня очень легко, быстро поправилась после родов. В детскую ко мне не заходила, даже не спрашивала, как я. Беспокоилась только о том, чтоб не пропустить никакие из предстоящих Рождественских балов, и что бальные платья, которые сшили по тем меркам, что были у нее до беременности мной, пришлось перешивать… Молитву надо мной в день моего появления на свет прочитал батюшка, которого привел Дмитрий. Родители даже не озаботились тем, что меня нужно было покрестить, Дмитрий напомнил им об этом через несколько дней. Александр Николаевич ответил, что если его это так беспокоит, то пусть сам крестинами и займется… Как меня назовут, родителям было все равно. Выбор имен был довольно большой, даже из тех, что были у Ливенов в роду, например, Александр и Николай, так что я мог быть и Александр Александрович и Николай Александрович… Но Дмитрий предложил назвать маленького брата Павлом, так как паулус на латыни и значит маленький, да и к тому же, он самый младший сын, кроме того у Ливенов это имя в роду тоже было. Его Сиятельство махнул рукой — Павел так Павел, а раз Дмитрий выбрал ребенку имя, то и будет его крестным, меньше мороки… — Дмитрий выбрал тебе имя и стал твоим крестным? — удивился Яков. — Ты не говорил, что он был твоим крестным… Ты только говорил, что ты — крестный Саши… — Ну а как иначе? Хоть не официальный отец своему сыну, так крестный… Это я предложил назвать его Сашей, а Дмитрий поддержал. И Лизе это имя очень нравилось. Но Александр, естественно, не в честь нашего с Дмитрием отца. Его Сиятельство Сашей никто не называл. Мать называла его Александр Николаевич или князь… Так что именно форма имени Саша для нас с Дмитрием никак не связана с нашим отцом, как и Алексаша — как Дмитрий тоже иногда называл Сашку. И даже просто Александр. Только Александр Николаевич. А Саша — Александр Дмитриевич, хотя, конечно, на самом деле — Александр Павлович… — Понимаю… — Дмитрий был самым близким человеком в моей жизни — не только братом, а, можно сказать, родителем, а крестный — это в дополнение ко всему… Мне нравится имя, которое он выбрал для меня… — А мое… не хуже других по крайней мере… — Думаю, если б Дмитрий выбирал для тебя имя и по святцам выпадало бы несколько, он предпочел бы, наверное, опять же Александр, Николай или другое имя, которое было у Ливенов. Но он тогда даже не знал, что сын, который родился у Кати, от него… Мне кажется, Катенька очень хотела, чтоб тебя звали Дмитрием, но даже если такое имя и было в святцах, она бы не отважилась попросить об этом Штольмана. Ему с лихвой хватило и самого факта, что ребенок был от любовника, без того, чтоб он еще и носил его имя… — Да, ты прав… Это было бы уже совсем… вопиющим… И Штольман, возможно, был бы тогда еще злее… Лучше уж имя, которое не действовало бы ему на нервы каждый раз, когда он его произносил… Но не думаю, что это он назвал меня Яковом. — Тоже не думаю… Думаю, ему было все равно… как и моему отцу… с той разницей, что Штольман был тебе приемным отцом, а Александр Николаевич мне родным… — Я нашел нескольких Якобов среди Ливенов. И ты говорил, что это имя было и у Ридигеров, возможно, поэтому моя мать и выбрала его для меня из тех, что были для крещения в те дни… — Вполне вероятно. — Знаешь, я обнаружил, что среди предков был Якоб Дитмар Михаэль Фридрих, он был сыном Дитриха Фридолина Якоба, так что почти что Яков Дмитриевич, — улыбнулся Яков. — Это интересно. К сожалению, полных имен всех предков из фамильного древа Ливенов я не помню… — А не знаешь, за что этот Якоб Дитмар получил титул графа? — Ну тогда Остзейские земли были под властью Шведской короны, так что, думаю, за службу на благо королевства… Историю семьи я знаю не так глубоко, как следовало бы… — А за что вашему предку был пожалован княжеский титул? Это-то не такие уж далекие времена… — Нашему предку, — поправил племянника князь Ливен. — За свою преданность короне — на этот раз Российской Империи, естественно. В то время ходили упорные слухи, что Остзейское дворянство могло быть лишено своих привилегий, что, разумеется, вызвало недовольство некоторых его представителей. Ливен был среди тех, благодаря кому это не переросло в неповиновение или хуже того, в попытку вооруженного сопротивления… Ливену был пожалован титул князя и земли, конечно, с сохранением тех, что уже имелись. Подробностей, к своему стыду, я не знаю… — Я хотел спросить тебя еще кое е чем. Все Ливены записаны в родословной с немецкими вариантами имен. У четырех из пяти братьев имена, которые есть как в русском, так и в немецком языках, только у Дмитрия имя записано по-латыни, поскольку немецкого варианта нет. Странно, что Остзейский князь выбрал для старшего сына такое имя, ведь, скорее всего, были и другие… — Я подозреваю, что он сделал это назло жене, которая была лютеранкой. А почему, возможно, Дмитрий — я освежил в памяти родословную Ридигеров, посмотрел в Петербурге записи. Младший брат отца Ольги Григорьевны Дитмар принял православие и стал Дмитрием Яковлевичем, его отец — Якоб Вильгельм и есть наш общий с тобой предок. Этот Дмитрий женился на русской барышне по имени Александра, у них родился Владимир — отец твоей матушки Кати. — А на ком женился Владимир? — Этого я с точностью сказать не могу, в нашем фамильном древе эта запись неразборчивая, можно только догадываться. Возможно, кто-то так небрежно записал, поскольку это была боковая линия, и прямому потомку графа это казалось уже неважным. А, может, у человека был просто ужасный почерк. Я бы предположил, что имя его жены было Аделина, а фамилия — Ольденбург. — Ольденбург?! — Яков был изумлен. — Ольденбурги — это же… родственники Романовых… — Яков, далеко не все Ольденбурги — родственники Императорской семьи, — уточнил князь Ливен. — Даже если считать, что я разобрал девичью фамилию твоей бабки правильно, она, вероятно, происходила из одной из младших ветвей, иначе, скорее всего, о Кате после смерти родителей позаботились бы более знатные родственники, чем те, у которых она жила, когда встретилась с Дмитрием. Да и отец в этом случае не был бы так категорично настроен против брака Дмитрия с Катей, даже если бы у нее было небольшое приданое. — Если только ее мать не вышла замуж без благословения родителей, и те… не вычеркнули ее из своей жизни, а вслед за ними и близкие родственники… — Что ж, и такое возможно… Но, как я тебе сказал, насчет фамилии матери Кати я ручаться не могу. Она могла быть, например, и Альтенбург… Про мать Кати я точно знаю только то, что она была немкой и в детстве читала дочери сказки на немецком. Да и сама Катя больше говорила на немецком, чем на русском… — Да, матушка говорила по-немецки и со мной, в отличии от отца… — Наша мать тоже больше на немецком. Отец — и на немецком, и на русском. На русском ругался очень… выразительно… — Значит, считаешь, он выбрал имя Дмитрий, чтоб досадить жене? — Думаю, что да. Изо всех возможных взял имя родственника жены, которого она не особо жаловала. — По какой причине? — Так по причине принятия Православия и женитьбы на русской. До этого-то в Ридигерах в основном текла немецкая кровь, смешанная со скандинавской. К примеру, ее бабка Ингеборга, жена Якоба Вильгельма была шведкой. А отец выглядел как истинный норд, был красивым мужчиной, Гришка был похож на деда, только у него более изысканные черты лица. Кстати, Ее Сиятельство настояла, чтоб второго сына назвали в честь ее отца. Александр Николаевич согласился на Григория, это имя было в святцах. Но только отец Ольги Григорьевны носил имя Грегор Эрик, а в семье его называли только Эрик. И своего сына она звала исключительно Эрик. Григорием, точнее Гришкой его называли отец и Дмитрий, ну и потом я — за глаза, конечно. В свете он, кстати, был более известен как Эрик Ливен, хотя обращались к нему, конечно, Григорий Александрович. И уж на то пошло, имя Эрик подходило к его нордической внешности гораздо больше, чем Григорий… Евгений с Михаилом тоже больше похожи на Ридигеров, только мы с Дмитрием пошли в Ливенов. Если брать во внимание только четыре поколения до тебя, до прадедов — со стороны Ридигеров нашего общего предка графа Якоба Вильгельма и Ливенов — Леопольда Пауля Вильгельма, то получается, что у Дмитрия восьмая часть шведской крови, а у Кати одна восьмая шведской и четверь русской, следовательно, у тебя одна восьмая шведской и одна восьмая русской, остальная — немецкая. Хотя это очень условно, так как в предыдущих поколениях у Ливенов были те же шведы. Но со стороны Ливенов немецкой крови в тебе все же больше. Ридигеры в отличии от Ливенов жили в Эстляндии, так что у них больше предков с Севера. — А кто из Ливенов первым принял православие? — Николас, мой дед, твой прадед. Он стал Николаем Павловичем. Он, будучи офицером, посчитал, что переход из Лютеранства в Православие поможет ему сделать военную карьеру. — И как, это действительно ему помогло? До какого чина он дослужился? — Не до того, до которого хотел бы, только до премьер-майора. Он принимал участие в Русско-Турецкой войне, был там серьезно ранен, и ему пришлось выйти в отставку. Он сразу же женился. Первый их сын умер во младенчестве, потом родился Александр, наш отец, и еще через несколько лет Яков. — После смерти Якова Александр Николаевич стал единственным наследником. Мне кажется, что он и женился, точнее его женили именно потому, что Яков умер… Неверное, родители очень боялись, что и с ним что-то случится, и тогда не останется наследников… — Думаю, ты прав насчет отцовой женитьбы — чтоб не остаться без продолжения рода. Этот брак организовали Николай Павлович и брат матери граф Ридигер. Поскольку их отец к тому времени уже умер, это была обязанность Теодора выгодно выдать сестру замуж. Князь Александр Ливен, единственный наследник большого состояния и нескольких имений, куда уж лучше партия. — А то, что князь Ливен был православным — это для графа не имело значения? — Что касается вероисповедания, то для графа в сравнении с титулом и наследством жениха это было делом второстепенным. Был бы Ливен бедным бароном, возможно, и не подошел бы… Да, было бы гораздо лучше, если бы не подошел… Этот брак был ошибкой, никто в этой семье счастлив не был, ни сам Ливен, ни его жена, ни один из сыновей… Глава семьи — деспот и самодур, которому эта семья была нужна разве что для домашней тирании, кроме того гуляка, пьяница и бабник… Властность у него от отца, Николая Павловича, а остальное — даже не знаю. Николай Павлович был человеком серьезным, уравновешенным, любил семью. Его супруга была доброй, приятной, образованной женщиной, прекрасно играла на рояле. Думаю, любовь и способности к музыке у меня от нее. — А Александр Николаевич играл? — Играл, на нервах — бесподобно, гораздо лучше, чем на рояле. У него всегда был дурной характер — вздорный, взбалмошный, вспыльчивый… При отце он еще как-то сдерживался, а когда тот умер, совсем перестал. Наверное, власть и деньги ударили в голову. Дмитрий говорил, что отец и так был сумасбродным и раздражительным, а когда после смерти деда они переехали в имение возле Зегевольда, стал еще хуже… Скажу честно, никому не пожелал бы такого отца. Тебе повезло, что он о тебе не знал, иначе бы он и над тобой измывался… А для его жены ты был бы… пустым местом… Если конечно, она бы вообще опустилась до того, чтоб считать незаконного отпрыска своего сына внуком… Княгине дети, рожденные в этом договорном браке без любви, были, насколько я понимаю, не особо нужны. Любила одного сына из пяти, похожего на ее отца, к трем другим была равнодушна, а обо мне даже не хотела вспоминать. А когда я все же попадался ей на глаза, раз в несколько месяцев, а то и лет, еле выносила мое присутствие… Штольман подумал о том, что говорил Юрий Дубровин про своего брата Егорушку. Что он получился ладненький, хорошенький и умненький, хоть и от пьяницы и, возможно, в результате насилия… и его мать Дуняшка его не любила, а только терпела… Павел получился ладненький, хорошенький и умненький, хоть и от пьяницы и… возможно, в результате насилия… И Ее Сиятельство Ольга Григорьевна его не любила да и терпеть его присутствие тоже не желала…  — А ты не думал, что у твоей матери могла быть… причина такого отношения к тебе? — Ты о том, что муж поимел ее… как дворовую девку… без согласия, а после этого она понесла? А как же, думал, конечно, и не раз, — скривился Ливен. — Павел! Ну не в таких же выражениях! — Почему не в таких? Мне кажется, она сама примерно так то событие и воспринимала… Каждый раз когда меня видела, вспоминала пьяного мужа, который ее… Может, я в ее понимании и сыном-то не был, а лишь ублюдком от насильника… А такого стоит держать подальше от себя, а лучше и вовсе не думать о том, что он есть… — Павел!! — Ну что Павел?! Могу я раз в жизни сказать то, что на самом деле думаю?! Без всяких там эвфемизмов… как есть… Яков вздохнул: — Можешь, конечно… — Так вот, возможно, в силу своего возраста она не обратила внимания, что затяжелела… и избавляться от плода было уже поздно… Или же пыталась, но не получилось… И я родился несмотря на то, что она не хотела этого… поэтому и видеть меня не могла… — Павел, о чем ты говоришь?! Пытаться избавиться от беременности — это уголовное преступление, — заметил следователь Штольман. — Да неужели? — с притворным недоумением посмотрел на племянника Ливен. — А сколько баб, да не только баб, но и дам из благородных семейств решаются сделать это, когда ребенок не нужен? Сотни, тысячи… Кто как — кто зелья пьет, как полагаю, моя мать… кто как мадам Нежинская… — А что Нежинская? — Ты знаешь, что у нее не может быть детей? — Она говорила. Подробностей не знаю. Полагаю, из-за ее… бурной личной жизни. — Так я тебе расскажу. Причина — способ избавления от нежелательных последствий ее разнузданного поведения. Осторожней нужно быть… во время и думать после… У нее был женатый любовник, который в обмен на плотские услуги оказывал ей протекцию, так как имел хорошие связи. Она от него забеременела, ублюдок был не нужен ни женатому ловеласу, ни ей самой. И она избавилась от плода тем способом, который, как ты говоришь, квалифицируется как преступление… Лекаря иначе как мясником и назвать было нельзя. Она об этом знала, по слухам, которые ходили среди дамочек ее круга, и все равно пошла к нему. Итог — после этого ей уже точно не нужно было более думать о подобных последствиях своих постельных интриг, их просто не могло быть. — Ты знаешь это наверняка? Или это сплетни? — Ты спрашиваешь по той причине, что не доверял ей… что бы она не говорила? — Да, я ей не доверял… Возможно, я и был с ней полнейшим идиотом, но только не относительно… последствий… — Ну радует, что хоть об этом думал… в отличии от всего остального… Этой лживой твари ни в чем нельзя верить… О том случае я знаю достоверно, узнал в рамках своей служебной деятельности. И это не было тайной за семью печатями. Мне известно про трех фрейлин, что обращались к тому извергу. Одна из них чуть не умерла от потери крови. Нежинская еще легко отделалась, навсегда оставшись бездетной… Другая бы волосы на себе рвала, а мадам Нежинская наоборот посчитала это… удачей, ведь это дало ей карт-бланш… в использовании одного из ее излюбленных методов достижения своих целей… Я не испытываю к ней никакого сочувствия. Она не жертва принуждения или обмана, мол, наобещал златые горы… Она прекрасно знала, на что шла, и чем это могло закончиться, и сама сделала свой выбор… — Если это было в рамках твоей служебной деятельности, то это каким-то образом затрагивало царскую семью? Ее любовник был… членом царской семьи? Высоко же она… метила… — Нет, вот как раз член Императорской фамилии, на которого она тогда навострила свои загребущие лапки с коготками, послал ее… в далекие дали. Был наслышан о ней слишком много, чтоб заинтересоваться такой профурсеткой. У него в любовницах дамы приличные… А тот ее… благодетель был очень дружен кое с кем из Императорской семьи, чтоб замолвить словечко… Нежинская попала в поле зрения из-за того доктора, что покалечил фрейлин. Вот та, что чуть не умерла, и была любовницей одного сластолюбца, состоящего в родстве с семьей Императора. Лишний скандал, если бы до этого дошло, вокруг родственника монарха, пусть и не такого близкого, был бы совершенно неуместен… Знаешь ли, защита Императорской фамилии — это не только ехать в конвое, а и многое другое, в том числе, иногда и не самое… лицеприятное… — А когда это было? — Задолго до тебя. В восемьдесят первом. — То есть когда Цесаревич взошел на престол? — Как быстро ты соображаешь. Да и когда Великая княгиня Мария Федоровна стала Императрицей. А при таком положении и фрейлины должны быть соответствующие. Тогда была настоящая борьба, да что там война за место подле Ее Императорского Величества. Нежинская свое место отвоевала. Но с того времени детей она иметь не может. — С того времени? А что, у нее есть ребенок, которого она… отдала на воспитание — от какой-то связи в молодости, еще до того, как с ней произошло то, о чем ты рассказал? — поинтересовался Штольман. — Нет, детей у нее нет. Она не из тех женщин, кто отличается чадолюбием… да и вообще, уж извини, ложится в постель с мужчиной из-за светлых чувств, чтоб потом хотеть оставить ребенка от него, если так случится. Она эгоистка до мозга костей, таким дети не нужны. Думаю, если она беременела до того случая, то, возможно, пила какие-то зелья, чтоб скинуть, и все получалось, а здесь не вышло… Что касается моей матери, не исключаю, она тоже принимала какие-то снадобья, чтоб вытравить плод, но ничего не произошло… К мяснику как Нежинская она обратиться не решилась, не из-за возможного преследования, а из-за опасений, что ее здоровье могло быть разрушено. Пришлось рожать. Но она ведь не баба, которая рожала в поле или в канаве, тем более одна, и с новорожденным могло случиться все что угодно… а в доме, в княжеской постели, при враче… Ну и не осталось у нее никакого другого варианта, как внушить себе, что пятого сына у нее нет и не было… — Ох, Павел, Павел, — Яков покачал головой. — Знаешь, какой бы сволочью отец не был, он хотя бы сам факт моего существования не отрицал… Возможно, потому что я был подтверждением того, что в сорок пять лет он, несмотря на свое пьянство, еще был огого какой жеребец, раз зачал ребенка… Да, не любил меня, не хотел, чтоб я рос подле него, но и не притворялся, что меня вообще нет… как мать… Платил за мое воспитание и образование, оставил какое-никакое имение… то есть хоть какие-то свои родительские обязанности выполнил… в отличии от матери… Возможно, Павел и был прав. Штольман снова подумал про Дубровиных, про помещика, который бахвалился, что с первого раза сделал девке ребенка. Но в отличии от него князь Ливен своим поступком не хвастался и ненужного сына совсем уж из своей жизни не выбросил…