Только сердце подскажет

Павел продолжил рассказ о себе: — Дмитрий узнал, что мать была на сносях, когда приехал поздней осенью в Петербург из одного из отцовских имений, и понял, что своей беременности она была не рада, как и отец еще одному ребенку. Он надеялся, что когда маленький родится, отношение к нему изменится. Но этого не произошло. Где-то месяца через полтора-два младенца увезли в удаленное поместье в Лифляндии. Он потом спрашивал у отца, что с маленьким братом, а тот только отмахивался, мол, что с ним сделается. Второй раз он увидел меня, когда мне было где-то год и девять. Сказал, что был ошеломлен, как я был похож на него — в отличие от трех младших братьев. Сказал отцу, что мальчик внешностью пошел в Ливенов, смышленый, не уродец или блаженный и даже не байстрюк, чтоб жить в отдаленном имении на попечении дворни. Что, может, Его Сиятельство все же заберет его к себе. Александр Николаевич ответил, что в свое время он натерпелся от рева и гама его самого, а также Гришки, Евгешки и Мишки, не хватало еще, чтоб через пятнадцать лет последыш лишил его спокойной жизни. Тогда Дмитрий и решил, что будет по возможности навещать меня сам. — То есть более полутора лет он тебя не видел, даже не знал, что с тобой? — Да, так. Но он хотя бы знал про меня… в отличии от других братьев… Евгений и Михаил узнали обо мне, когда закончили пансион, и отец купил два имения по соседству, куда их и спровадил. Им было соответственно где-то девятнадцать и восемнадцать. Сказал, что из-за последыша их доля в наследстве уменьшилась, и что, скорее всего, им достанутся только эти поместья. Братья не могли понять, что за последыш, ведь последышем был Миша. Оказалось, что пока они были в пансионе, где оставались даже на каникулы, родился еще один брат. К тому времени мне уже было года три-четыре. А Гришка узнал обо мне, когда вернулся домой после учебы в Германии, и то далеко не сразу. — Павел, мне нужно выпить, — Яков снова наполнил рюмку. — В голове не укладывается. Братья не знали о твоем существовании три-четыре года?! Как такое возможно?! — Евгений и Михаил были рады уехать в пансион, чтоб быть подальше от отца-садиста, который бил их и с поводом, и без. На первые каникулы ехать домой отказались, а потом их и не предлагали забирать. С двумя другими братьями не знались даже по переписке. Дмитрий говорил, что поначалу писал им, а они ему так и не ответили. С Гришкой у Дмитрия не сложились отношения с самого детства, видимо, Гришка завидовал ему, что сам не был старшим сыном, которому достанется большая часть отцовского наследства, а Дмитрий был недоволен тем, что Гришке все позволялось, в то время как ему приходилось жить по указке отца, который был с ним очень строг. Живя в Германии, Гришка кроме матери не писал никому. Ни мать, ни отец не сочли нужным сообщить сыновьям, что в семье появился еще один ребенок… — Ну и дела… И что было, когда узнали про тебя? — Ничего. Ну есть где-то еще один брат, и ладно. — Даже увидеть не хотели? — Насколько я знаю, нет. Никто мне не был рад. Кроме Дмитрия. Ни родители, ни остальные трое братьев. — Что за семейка! Оба родителя живы, четверо братьев, и ребенок кроме одного из них никому не нужен… — Добро пожаловать в благородное семейство князей Ливенов! — с сарказмом сказал Павел. — Ты — один из них… — Да, я — один из них. И ты теперь тоже. — Понятно, почему ты любил Дмитрия так сильно. По сути он один у тебя и был… Да и ты у него… — Я могу понять братьев… и меня это не трогает… — Не трогает? — Ну скажем так, не особо… А вот мать… Яков, я никогда не говорил Дмитрию, как мне иногда было больно… Мать я видел еще меньше, чем отца. Отец хоть время от времени приезжал в мое имение по делам, а она нет, ей там делать было нечего. Я думаю, что впервые я увидел ее в Петербурге — в первую зиму, когда Дмитрий забрал меня к себе. Он тогда пошел к родителям, точнее к отцу, и взял меня с собой. — Что значит в Петербурге?! Ты стал жить с братом, когда тебе было семь. Ты что же до того времени матери вообще не видел?! — обомлел Яков Платонович. — Не знаю… скорее всего, нет… Я помню себя где-то с трех с половиной лет. Отца в своем раннем детстве помню, а ее нет. Еще помню бабку Анну, она была в имении раза три, когда мне было где-то четыре-пять. Она была доброй, привозила мне игрушки и сладости — как и Дмитрий, играла что-то на рояле, что-то красивое, но не сложное — пальцы уже были не те. Называла меня Павлушенькой, солнышком и золотком, — на лице Павла появилась теплая улыбка. — Она была очень-очень старенькой. Вероятно, дорога ей давалась крайне тяжело… — А она не могла забрать тебя к себе? — Полагаю, что нет. Думаю, потому что была очень преклонных лет и боялась, что ей уже недолго осталось, и если она возьмет меня к себе и умрет, то для меня это будет потрясением. И еще предполагаю, что отец бы, наверное, не позволил ей это сделать, мол, сын мой, как хочу, так сам с ним и поступаю, и это не Вашего ума дело, матушка… — Значит, из родственников детстве ты видел Дмитрия, отца и пару раз бабку. Но не мать. — Нет, не мать. Когда Дмитрий привел меня к ней в тот первый раз, я увидел совершенно незнакомую мне даму. Я помню, что она как-то… скривилась что ли: «Так и знала, еще один Ливен… весь в него». Маленький же я был почти копией Дмитрия, то есть похож на отца, только с отрочества стал приобретать черты Ридигеров. Но Ольге Григорьевне тогда это было уже все равно. Я для нее я так и остался «еще один Ливен». Не сын, а еще один Ливен… — Еще один Ливен, — повторил Яков. — Не сын… — Да. Дмитрий, видимо, надеялся, что мать со временем примет меня, так как иногда брал меня с собой. Он уходил к отцу в кабинет, а я, бывало, оставался с ней — Ее Сиятельством княгиней Ольгой Григорьевной… Мне кажется, мое присутствие она еле выносила… Она ни разу не сказала мне теплого слова, не обняла, не приласкала… словно я был ей совершенно чужой… Поэтому я и думаю, что она, собственно говоря, и своим сыном меня не считала. Хотя никогда этого мне не говорила. Но это и без слов было понятно… Думаю, она была не рада, что Дмитрий забрал меня из того небольшого имения… и ей приходилось встречаться со мной… Но мое счастье, что я родился мальчиком, и Дмитрий потом воспитал меня. А родись девочка? Так бы и росла сиротинушкой в том поместьи, и вспомнили о ней только тогда, когда нужно было выдать бедняжку замуж за того, кто был полезен князьям Ливенам. И не было бы у нее никакой своей жизни… У меня, слава Богу, своя собственная жизнь — служба, которая для меня значит очень много… да и вообще… Князь, офицер, светский волокита — некоторые такой жизни могут позавидовать, — попытался сменить хмурое выражение лица на ухмылку Ливен. — Павел, ты сказал, что тебя увезли в то поместье в Лифляндии, когда тебе был всего полтора месяца? — Точно не больше двух. — Младенца полутора месяцев везут на перекладных за тридевять земель да еще зимой?! Они что, рехнулись?! Тебя ведь могли не довезти! — Может, мать на это и надеялась… что не переживу дороги… Случилось несчастье… и винить некого, кроме слуг, которые маленького княжича не сберегли… А я оказался вон какой живучий… — печально улыбнулся Павел. — Павел, ты хоть понимаешь, что сейчас сказал?! — Я прекрасно понимаю, что сейчас сказал, — заверил Ливен племянника. — Я сказал то, что меня по сути новорожденного, как я подозреваю, специально отослали в имение зимой… с надеждой, что я туда не доеду… Скажи мне, какие родители, если они в своем уме, распорядятся везти посреди зимы младенца за несколько сот верст, если на то нет каких-то обстоятельств, из-за которых эту поездку нельзя отложить хотя бы на несколько месяцев, когда потеплеет, и он хоть немного подрастет и окрепнет? Если бы просто хотели избежать беспокойства, которое может причинять младенец, могли бы приказать отвезти его в ближайшее к Петербургу имение. В то время у Ливенов было имение менее чем в трехстах верстах, недалеко от дороги на Дерпт*. А то, куда меня отослали, было еще верст на сто двадцать дальше и, можно сказать, в глуши… Это сейчас до него добираться не так уж долго — на поезде до Пскова и потом по ветке на Ригу до Верро**, а там через веси всего верст двадцать пять… А пятьдесят лет назад железных дорог не было, ехать до имения несколько дней, да еще зимой, когда и дорогу может занести, и еще Бог знает, что может случиться… Какие еще мысли могут прийти в голову в этом случае? Только те, что от меня просто хотели… избавиться. И скорее всего, мать. Думаю, отослала меня по-тихому, даже не спросив Его Сиятельство, который кутил в то время. А тот уже узнал, так сказать, по факту… Ему я тоже был не нужен, но когда он приезжал в то поместье по делам, то все же заходил справиться обо мне. Хотя никаких теплых чувств и не питал. — Твою мать! — ругнулся Яков. Ливен рассмеялся: — Лучше и не выразиться! — Павел, и это родная мать?! Хоть Штольман не был моим отцом, но даже он… не попытался избавиться от меня после смерти матушки… хотя, наверное, мог… — Видишь, все познается в сравнении. — Ты говорил о своих… подозрениях Дмитрию? — Нет, никогда. Ему-то Ее Сиятельство была какой-никакой, а матерью… Зачем мне было огорчать его своими предположениями? Яков подумал о том, что у него не было матери, так как она умерла, если бы не это, она бы была с ним и любила его. Как и Лиза Сашу, который осиротел еще раньше его… У Павла мать была, но она никогда не была его родительницей, она была лишь женщиной, которая произвела его на свет… судя по всему, вопреки своему желанию… а еще, возможно, и хотела, чтоб этого ее сына… не стало… А позже, когда он уже подрос, так и не нашла в себе ни душевных сил, ни желания принять этого сына… в отличии от четверых старших… — Скажи, а ты сам видел отношение матери к другим сыновьям? К Дмитрию и остальным? — Сам видел ее только с Дмитрием и Гришкой. К Дмитрию она относилась ровно, я бы сказал, без любви и нежности, но с уважением, наверное, потому что он был основным наследником отца. Называла его Дмитрием Александровичем и на Вы. — По имени-отчеству и на Вы? Когда он вырос? Или так было всегда? — Не знаю, я этого никогда не спрашивал. Наверное, раз она для меня была… посторонней дамой, такое ее обращение к Дмитрию меня не удивляло… Меня-то она вообще никак не называла… Общение с Дмитрием ее не тяготило, она приглашала его на ужин, разговаривала с ним, интересовалась, как дела в имениях, как соседи, как он проводил время в столице… Всегда была с ним вежлива, но не эмоциональна… не как с Гришкой… — Ты говорил, что видел его, но вы с ним не общались. — Дмитрий с ним не общался, ну и я соответственно тоже. Впервые мы встретились на улице, к нам подошел очень красивый светловолосый молодой мужчина. Поздоровался с Дмитрием и спросил меня: — Ваше Сиятельство Павел Александрович, я полагаю? — Да, князь Ливен, — гордо ответил я в свои семь лет. — С кем имею честь? Мужчина улыбнулся очень приятной улыбкой: — И я князь Ливен. Я был в недоумении. Он не был похож ни на Его Сиятельство Александра Николаевича, ни на Дмитрия. По-видимому, он понял это. — Я Григорий, твой брат. Эрик, — представился он. Я был озадачен еще больше. Раньше я думал, что Гришка, которого клял на чем свет отец, и Эрик, которого защищала Ее Сиятельство, были два разных человека, а оказалось, что один… Гришка пригласил нас к себе в гости. Сказал, что отказа он не примет. Дома у него было необычайно красиво, у него был исключительный художественный вкус. Но это и неудивительно, ведь он получил образование в области истории искусств и сам очень хорошо рисовал. К нему обращались, чтобы подобрать произведения искусства — полотна, статуи, вазы и тому подобное, определить их подлинность и ценность. И иногда сделать эскизы интерьеров. — Что? Ты говорил, что он был пьяницей и распутником. — Ну одно другому не мешает. Точнее не особо мешало поначалу. Он был очень талантлив, только вот весь свой талант позже пропил и прогулял… А тогда он уговорил Дмитрия написать его портрет со мной. — Написал? — Написал. Прекрасный портрет. Он находится в спальне Дмитрия в Петербурге. — А это не он написал портрет, на котором Дмитрий Александрович с моей матушкой и со мной? — Определенно нет. Дмитрий никогда бы не попросил его об этом. Потому что не доверял ему. Гришка был талантливым, но без сомнения порядочность к его талантам не относилась. Узнай он о тебе, не удивлюсь, что он стал бы тянуть из Дмитрия деньги за молчание, чтоб не сообщать отцу, — сказал Павел, проведя параллель с ситуацией, когда Гришка пытался шантажировать Лизу, заподозрив, что она родила сына не от законного мужа, а от его брата. — Но тот художник, который написал ваш портрет, очень возможно, срисовывал мальчика именно с портрета, выполненного Гришкой… Мы тогда приходили к Гришке несколько раз, вел он себя, надо сказать, прилично. А вот когда мы пришли забирать законченный портрет, он был довольно пьян. Дмитрий был этим недоволен, мол, Паули хватает видеть и пьяницу отца. Гришка сказал брату, что он деревенщина, ничего не понимает в жизни творческих людей, что не обмыть работу это грех. А Дмитрий ответил, что грех это при ребенке еле стоять на ногах и ворочать языком, что он и так насмотрелся на пьяное Его Сиятельство… и что Гришка, похоже, весь в отца… Гришка тогда закричал, чтоб Дмитрий не смел сравнивать его с Его Сиятельством, что он совершенно другой, что от князя Ливена у него только фамилия и титул, больше ничего. Полез на Дмитрия с кулаками, ударил его пару раз, Дмитрий тоже в долгу не остался, стукнул его, крикнул, что тот под градусом совсем лишился ума. Они чуть не подрались… по-настоящему… Думаю, наверное, подрались бы, если бы меня там не было… Но Дмитрий увидел, как я испугался, смог остановиться, увел меня оттуда. Сказал, что такое бывает и между взрослыми мужчинами, хотя, конечно, князья обычно выясняют отношения на дуэли, а не в драке. И чтоб я не брал в голову то, что произошло. Но после этого мы к Гришке больше не ходили. — Подожди… только фамилия и титул. Как это понимать? Он что же считал, что Александр Николаевич не его отец, что мать родила его от кого-то другого? Что она… изменяла мужу? — решился спросить Штольман. — Да ничего он не считал, сболтнул по пьяни чего не попадя. Ничего подобного он бы на трезвую голову не сказал, иначе бы он выставил мать шлюхой, а он ее очень любил… Да, у Ольги Григорьевны были поклонники, особенно после того, как Евгения и Михаила отец отправил в пансион, и она посчитала, что для нее наступила свобода. Княгиня принимала ухаживания своих обожателей, в то время как ее муж развлекался в обществе своих любовниц. Она была красивой женщиной и оставалась такой до преклонных лет. А если мужу жена не интересна, всегда найдется мужчина, который готов подарить пару комплиментов привлекательной даме… особенно той, которая их жаждет… поскольку никогда не получала их от супруга… Ее Сиятельство была ветреной, падкой на внимание мужчин особой. Но любовников, насколько мне известно, у нее не было. По крайней мере все пятеро сыновей у нее от законного супруга… Иначе я даже не представляю, что бы князь с ней сделал… Да нет, представляю… Если б она понесла от кого другого, а нет от него… бил бы ее, пока она не скинула плод своей незаконной связи… Яков смотрел на своего дядю, который так спокойно говорил о подобных ужасах про своего отца, его деда. Для Павла, судя по всему, это было чуть ли не… обыденностью… — Так что, как я и сказал тебе, вряд ли бы она решилась завести любовника… хотя бы по этой причине… А вот поклонников, с которыми она флиртовала, у нее было хоть отбавляй… Но от флирта, от целования ручек, как известно, дети не рождаются. Так что Гришка тогда просто сморозил глупость по пьяни, наверное, и не поняв, как можно было истолковать его слова… — А как ты сам это понял? Тебе объяснил Дмитрий? — Ну что ты, ничего подобного. Дмитрий наоборот сказал, чтоб я молчал об этом. А то могло попасть нам обоим. Просто я запомнил тот случай и уже взрослым понял, почему старшие братья тогда поссорились. Но ни при родителях, ни в обществе они не конфликтовали. В свете старались не замечать друг друга, а при родителях вели себя сдержанно. В доме родителей я встречал Гришку еще несколько раз, пока не поступил в корпус, но никогда пьяного. За ужином, или когда отец предлагал им с Дмитрием выпить, Гришка больше одной-двух рюмок не пил. А вот в обществе он себя мало ограничивал, я видел его потом несколько раз в приличном подпитии. — Дома боялся отца? — Нет, думаю, не хотел, чтоб мать видела его пьяным. О его гулянках уже в то время начинали ходить слухи. А она только причитала: «Мой Эрик, мой мальчик! Александр Николаевич, это на него наговаривают! Вокруг столько завистников, а Эрик такой красивый, такой утонченный, такой талантливый! Вот они и пытаются его очернить!» Когда приходил Гришка, Ольга Григорьевна ворковала только с ним, Дмитрия как рядом и не было. А про меня и говорить нечего… — А как она относилась к другим сыновьям? И как ваш отец? — Об этом я могу сказать только со слов Дмитрия. У отца был свой сын — его наследник Дмитрий, у матери ее обожаемый Эрик. Евгений с Михаилом уже не были нужны ни отцу, ни матери. Мать к ним в комнаты практически не заходила, отец заходил в основном… выместить свою злобу и агрессию… особенно, когда был пьян… Орал на них так, что стекла звенели, а когда подросли, бил — то кулаком, то тем, что попадалось под руку… Как он считал, повод для наказания всегда есть… Мать не заступалась за них как за Гришку, которого не позволяла мужу и пальцем тронуть, хотя он, бывало, и заслуживал порки… Мальчишки пытались жаловаться ей, что батюшка бил слишком сильно и больно, показывали синяки, а она говорила, что Его Сиятельство имел на то право, и чтоб она больше не слышала их стенаний… После они уже к ней не ходили, побитые сидели в обнимку друг с другом и ревели… И так каждый раз… Дмитрий приходил к ним утешить их, но они видеть его не хотели, в их понимании он был любимым сыном отца, раз тот его не бил… — Павел, а сколько им тогда было? — Впервые вроде бы когда Евгеше было лет восемь, а Мише семь. Они тогда пробрались в кабинет отца, Миша решил посмотреть поближе красивую чернильницу у него на столе, но не смог удержать и уронил, она даже не разбилась, только чернила вылились на бумаги… Отец вечером вернулся выпивший, увидел… картину чернилами у себя на столе… Мишку отмутузил за учиненное безобразие, а Евгешку за то, что позволил ему это… — А откуда он это узнал? — Так Гришка донес. Сказал, что они с Дмитрием занимались с наставником. Что кроме Евгешки с Мишкой больше некому. Мальчишки признались. Ну отец им и всыпал по первое число… А потом Евгеша с дерева упал и штаны порвал… — Не убился хоть? — Так хоть бы и убился, штаны-то важнее… И какой повод для расправы… Александр Николаевич тогда выпорол мальчишек, Евгешку за испорченные штаны, как раз по тому месту, где на них была дыра, Мишку за компанию с ним, для профилактики… А после этого… вошел во вкус… своих методов воспитания… — И часто у него случались… такие приступы насильственного воспитания? — Раз-два в месяц, не реже. — Ничего хоть им не повредил? — Нет, Господь как-то миловал… Но, по словам Дмитрия, синяки были приличные, долго сходили… Да и мягкие места после порок долго заживали… Дворня, конечно, жалела, старалась смазывать и синяки, и зады рассеченные… да толку-то… Через пару недель снова то синяки, то еще что… Александр Николаевич как-то сказал, что у него на них больше нервов нет, да и рука бить устала, что сдаст обоих дурней в пансион, так они поверить своему счастью не могли. Просили Дмитрия, любимого сына Его Сиятельства, спросить у него, на самом ли деле он это задумал… или им не стоит надеяться… Но отец свое слово сдержал, отправил их в пансион в Риге, где были очень строгие правила. Евгению тогда было одиннадцать, Мише десять. — То есть отец три года их бил нещадно? — Получается, что так. — Бедные дети… А Дмитрия бил? А тебя? — Дмитрия не бил и меня тоже. Дмитрий, по-видимому, ему неприятностей не доставлял, не хотел расстраивать Его Сиятельство … А меня ему Дмитрий бить не позволил, забрал себе… боялся, что отец меня как Евгения и Михаила будет истязать… — Он приезжал к ним в пансион? — Редко, но заезжал, когда был по делам в Риге. В основном справиться, не набедокурили ли… Кстати, как только они уехали в пансион, стали называть друг друга Эжен и Мишель и больше никак, отца это злило до невозможности… А мать летом частенько жила на Видземском взморье в усадьбе около Нейбада***. До Риги оттуда верст сорок пять-пятьдесят. За лето она бывала в пансионе раза два-три. Хотя в Ригу на всякие балы и ассамблеи ездила гораздо чаще. — То есть она бывала в городе и не навещала сыновей? — Нет. А зачем? У нее был ее ненаглядный Эрик, он жил с ней, пока в не уехал Германию лет в семнадцать… С мужем она тоже могла не видеться месяцами, хоть он часть времени проводил в родовом имении Ливенов под Зегевольдом****, оттуда до особняка на взморье меньше сорока верст. — А где жил Дмитрий? — Юношей сначала ездил по имениям вместе с отцом, а потом один — туда, куда Его Сиятельство отправит. — И ты ездил с ним? — А как же иначе? Конечно, ездил, пока не поступил в корпус. Вот тогда отца иногда и видел, когда Дмитрий встречался с ним по делам. — А сам отец уже был не в состоянии заниматься поместьями? — В каком смысле? — Ну ты же говоришь, что он пил… По-черному уже тогда пил? Как говорят, не просыхая? — По словам Дмитрия, временами Александр Николаевич напивался прилично, но не в стельку. В запои не уходил. Делами занимался сам, когда протрезвеет. И в старости таким же остался. Я его совсем уж в непотребном виде ни разу не видел. Сильно пьяным, с похмелья — да, но не в скотском состоянии. Чего не видел, того не видел, врать не стану. А как он закладывал, когда был один, это мне не известно. Возможно, употреблял больше, чем при нас. Но думаю, что совсем уж до чертиков не напивался, иначе бы и наше с Дмитрием присутствие его не сдерживало… — А у Дмитрия Александровича как с этим было? Умеренно пил? — Очень умеренно, я бы даже сказал, почти не пил. Пару рюмок коньяка, иногда пару бокалов французского вина. По-настоящему пьяным я его ни разу в жизни не видел. Опять же, возможно, выпивал когда-то и больше, но не при мне, — Павел подумал о том, что Дмитрий явно напился, когда отец отказал ему в женитьбе на Кате, затем когда ее выдали замуж… ну и, конечно, когда узнал, что Катя умерла… и что у него есть сын, которого он не может воспитывать сам… из-за отца-деспота… — Изо всех нас пятерых братьев самым пьющим был Гришка, он действительно спился. Евгений с Михаилом, насколько мне известно, не любители выпивки вообще — думаю, это желание у них отец отбил в прямом смысле этого слова еще в детстве. Я выпиваю по настроению, редко, когда много, не вижу в этом удовольствия, да и служба не позволяет… Знаешь, я сейчас подумал, что тяга к выпивке среди нас пятерых, скажем так, обратно пропорциональна внешней привлекательности… — Это как? — не понял Яков. — Самым красивым из нас был Гришка, его можно было назвать писаным красавцем, я редко встречал людей, имевших столь совершенные черты лица. При этом Гришка пил как сапожник, уходил в запои, а потом и вовсе умер от пьянства. Следом за ним по внешности иду я — пусть это и звучит нескромно, но это так. Хотя, конечно, до Гришки мне очень далеко. Я тоже позволяю себе изредка лишнего, это не идет ни в какое сравнение с тем, как пил Гришка, и тем не менее… Дмитрий, у которого была весьма приятная аристократическая внешность, к выпивке пристрастия не имел. А Евгений и Михаил, которые изо всех братьев получились самыми, если можно так выразиться, невзрачными, оба трезвенники. — А Саша? Он же так сильно похож на тебя… — Слава Богу, Сашка не злоупотребляет, порок деда ему не передался, а мы с Дмитрием ему дурного примера не подавали. Если я и выпивал, когда он был поменьше, то старался, чтоб он меня не видел даже в легком подпитии… А теперь ему и вовсе не до пьянства, как бы со всеми поместьями управиться. Я-то ведь, хоть и его попечитель, не имею ни времени, ни возможности ими заниматься… как, впрочем, и своими собственными… — А как у тебя появились свои имения? — Одно из двух в Лифляндии — то, где я рос, пока меня к себе не забрал Дмитрий, досталось мне от отца. Другое — рядом с фамильным имением Ливенов возле Зегевольда, унаследованном Дмитрием как старшим сыном, а после него Сашей, было куплено на деньги, поделенные между братьями после продажи поместья, на доход с которого до своей смерти жил Гришка, и его квартиры в Петербурге, а расширено на долю от наследства матери. Изначально она завещала все только своему Эрику, но он умер раньше ее, а завещания она не меняла, поэтому остальные сыновья унаследовали доли после нее. Усадьбу в Царском Селе Дмитрий купил для нас с Лизой… Конечно, в имениях в Лифляндии в отличии от Царского Села я бываю редко… Речь зашла про Царское Село, и Павел решил, что настал момент рассказать Якову о том, что там произошло, за чем он собственно и приехал в Затонск…