Только сердце подскажет

Ливен посмотрел, что коньяк в графине закончился, откупорил бутылку, наполнил рюмки, выпил свою, собрался с духом и сказал: — Яков, в усадьбе кое-что произошло. Я не могу и не хочу скрывать это от тебя. Ты должен об этом знать. Анна стала дорогим мне человеком. Анна стала дорогим Павлу человеком… От этой новости у Штольмана сердце провалились куда-то вниз и остановилось дыхание. Как будто он получил удар под дых. И это был даже не нокдаун, а нокаут… Он пробыл некоторое время в каком-то оцепенении, затем наконец сделал вдох и выдох, опрокинул рюмку коньяка и перевел взгляд с рюмки на Павла. Одни зелено-голубые глаза пристально посмотрели в другие. На немой вопрос, казалось, был получен немой ответ. Яков Платонович мрачно пробормотал: — Вот, значит, как… Но как же так… получилось… — Так уж вышло… Я и не представлял, что со мной такое может произойти… Но это не в том ракурсе, как, должно быть, ты подумал… Совсем не в том… — А в каком же, позволь узнать? — Штольман еще больше нахмурился, и черты его лица стали более резкими. — Павел, я… требую объяснений… — Я все объясню. Но прошу тебя без сцен, истерик и мордобоя… и без дуэлей… хотя бы пока… Просто постарайся выслушать меня спокойно. Павел Александрович в нескольких предложениях, тщательно подбирая слова, поведал о событиях, произошедших в то время, когда Анна гостила у него. Яков слушал его настолько внимательно, насколько позволяло его состояние. — Яков, того, что случилось, вспять не повернешь. Я с тобой честен как на исповеди. Ничего не утаил, ничего не исказил. Ни с моей стороны, ни со стороны Анны не было ничего, что выходило бы за дружеские и родственные отношения. И никогда не будет, — закончил свой короткий рассказ Ливен. — Если хочешь о чем-то спросить, я тебе отвечу. — Спросить? Да я и так… под впечатлением… Хотя нет, все же спрошу — я должен верить тому, что ты тут… наговорил? — Яков просверлил Павла взглядом, который с трудом удерживал от выпитого коньяка, внезапно ударившего ему в голову. — Ты ничего не должен. Это зависит только от тебя, от того… насколько у тебя доверие и понимание могут преобладать над ревностью… И как подскажет тебе сердце… — ответил Павел, не отводя глаз. — А если я не поверю? Не смогу поверить? — Тогда мне придется уехать. Так для всех будет лучше. — Куда уехать? — Какая разница куда? Куда-нибудь подальше от Петербурга. Российская Империя, как ты сам знаешь, огромная… Да и Европа тоже… Но я все же предпочел бы Остзейские губернии, где-нибудь недалеко от имений моих или Саши. — А как же твоя служба, твоя карьера? — А что служба? Служить можно достойно… в любом месте… А карьера только пойдет в гору. Не вечно же мне оставаться подполковником. — Но зачем? — Я не вижу другого выхода… — честно сказал Ливен. — Если ты не сможешь поверить, то будешь подозревать… точнее воображать себе то, чего не было, нет и быть не может… Я не хочу, чтоб у вас с Анной из-за этого испортились отношения. Я хочу, чтоб ты с ней был счастлив. Как я мог бы быть счастлив с Лизой, а Дмитрий с Катей. Но ни мне, ни Дмитрию судьба не дала такого благословения. А тебе с Анной дала. И я никоим образом не хочу это разрушить… Я прошу тебя только об одном, не вздумай ни в чем обвинять Анну… Если ты считаешь, что между нами… зашло слишком далеко, то это я допустил подобное, это лишь моя вина. Моя, а не ее… Прошу, не пытай ее, не выспрашивай ее ни о чем… она ведь даже не поймет, о чем ты… А если поймет, то ей будет очень больно и горько… от твоих беспочвенных подозрений… Она — прекрасный, светлый человек с чистыми помыслами… не нужно ее окунать… в ту грязь, которая могла бы прийти тебе в голову от ревности… Ей и так в жизни хватило мерзости… как с тем магистром, например… Со мной ты можешь делать, что хочешь, но ее не трогай… Иначе я не знаю, что сам с тобой сделаю… Нет, знаю, но тебе этого лучше не знать… В другой ситуации Яков Платонович спросил бы Павла, были его слова угрозой или предупреждением. Но сейчас его больше озаботило другое. — Анна тебе рассказала про Магистра? — Рассказала… Я очень надеялся, что ты смог помочь ей забыть это… Но, к сожалению, ее до сих пор мучают кошмары… приходят к ней… И когда ей привиделся кошмар, а я услышал ее истошный крик, я прибежал в ее спальню, обнял ее, гладил спине, стараясь утешить… Потому что тогда тебя не было рядом с ней… а я был… И я не мог просто так стоять и смотреть на перепуганную до смерти девочку и даже не попытаться как-то помочь… Я должен был защитить ее, дать ей понять, что она не один на один с тем ужасом, дать ей тепло и заботу, в которых она так нуждалась… Иметь какие-то другие мотивы или намерения в той ситуации было бы… кощунством… Но если подобное ты видишь… в ином свете… мне больше не о чем с тобой говорить… Я напишу тебе, если ты, конечно, захочешь узнать… о том, куда я получу назначение, — Ливен поднялся из-за стола. — Павел, постой!! — схватил его за рукав Штольман. — Что за кошмар видела Анна? — Как моему бывшему садовнику пытались отрезать голову садовыми ножницами. — О Господи!! Ей приснился такой дурной сон? От этого ей было так дурно? — Это был не сон, а видение. Его на самом деле так убили… Но я не хочу сейчас об этом говорить. Не время об этом. — Скажи, она приняла твою… заботу… без неловкости? — спросил Яков Платонович после того, как выпил очередную рюмку. Павел Александрович сел обратно за стол: — Яков, о чем ты? Она была чуть ли не в себе от страха… Ее всю трясло, глаза у нее были больше блюдец… Она дышала так, словно у нее сердце готово было выпрыгнуть из груди… О какой неловкости или стыдливости в этом случае вообще может идти речь? Ни она, ни я тогда об этом не думали… Потому что это было совершенно неважно… Важно было лишь то, чтоб она отошла от того ужаса… Яков знал, о чем говорил Павел. Он сам не раз видел подобное. И пытался помочь Анне. Как мог. Держал своих объятьях и гладил по спине… И никаких мыслей кроме тех, чтоб утешить и защитить Анну, у него тогда не было… — Ты сказал, что видел в ней в тот момент девочку, не женщину… А в остальное время? Она ведь красивая молодая женщина… Неужели ты этого не видишь? — у Штольмана было смешанное чувство ревности и обиды за Анну, ведь она действительно была очень красива, неужели по мнению Павла она недостаточно хороша? — Яков, это для тебя она — красивая молодая женщина. Не для меня. Для меня она — красивая повзрослевшая девочка, которая счастлива в браке с моим племянником. Позволить иметь по отношению к ней иные мысли, иные чувства чем родственные и дружеские для меня все равно что, наверное… позволить себе мысль о… кровосмешении… — Что?! — удивлению Якова Платоновича не было предела. — Она же тебе не родная племянница… — Для меня все равно что родная. Скажем так, родной, дорогой и близкий мне человек, но не женщина, к которой я мог бы испытывать мужской интерес и влечение. Это я тебе и пытаюсь объяснить все это время. — Насколько Анна… дорога тебе? — набрался смелости задать вопрос Яков. — Очень, — не стал скрывать Ливен. — Я думал об этом. Наверное, как Саша, но немного по-другому, ведь он мой родной сын… Как ты… В тебе я вижу часть себя и, конечно, Дмитрия… И я принимаю ее такой, какая она есть… Если для тебя это важно… — Скажи, когда Анна сказала тебе, что увидела Лизу, ты… поверил ей? — А что мне еще оставалось делать? Нельзя отрицать очевидное. Она не знала Лизу и уж, конечно, не могла знать подробностей ее жизни. — Ты, должно быть, был… потрясен… — Потрясен? Более чем… Не знаю, даже как описать это чувство… Громом ударен? Молнией поражен? В общем, совершенно не в себе… — Тогда Анна и… — Яков сделал глоток коньяка, — утешила тебя? — Да тогда… Вероятно, я выглядел так… ужасно, что она не могла не дать мне хоть какую-то… поддержку… Яков, не осуждай ее за это. И не ревнуй. Любит она только тебя и всегда будет любить. А меня она только жалела, ничего более… Но для меня в тот момент… не было человека ближе… Но это только мои… ощущения… — И после этого ты… попросил ее называть тебя по имени? — Да… С дядей Павлом у меня как-то не заладилось… А Павел Александрович… до того, чтоб позволить себе принять… такое утешение… не докатился бы… Поэтому я решил, что лучше всего будет, если Анна станет обращаться ко мне просто по имени… Ты же меня с самого начала называешь Павел, и я не считаю, что со стороны Анны это было бы неуместным. На мой взгляд, в этом нет ничего фамильярного или фривольного… — А как ты позволяешь своим… дамам называть тебя? — Вы задаете правильный вопрос, господин следователь… Павлом меня называла только Лиза, моя жена, одна моя пассия, с которой в глубокой юности были серьезные отношения, называла меня Поль, и еще одна Паоло… — Павел, Поль, Паоло — я смотрю, ты пол-Европы осчастливил, — усмехнулся Яков. — Нет, не пол-Европы, это слишком преувеличено… За исключением тех, о ком я сказал, мои любовницы обращались ко мне Павел Александрович, князь и Ваше Сиятельство. Нынешняя, графиня Потоцкая и Павлом Александровичем-то называет меня редко. Для нее я — князь… — Это что же с князем… заниматься плотскими утехами… более приятно, чем с Павлом Александровичем? — хотел подначить Ливена Штольман. — Ты думаешь, что задел меня этим? Нет, я прекрасно знаю, что для нее, как и для многих других дам из света, я прежде всего носитель титула, а потом уже мужчина… И если дамам кажется, что любовник-князь… более пылок, чем просто любовник, то зачем я буду разубеждать их в этом? На тебя как на сына князя в качестве любовника тоже потом будет… спрос больше, чем на полицейского, — ухмыльнулся Павел Александрович. — Мне не нужны любовницы. У меня есть Анна, я ей никогда не изменю… — Очень на это надеюсь… Иначе я… церемониться с тобой не буду… — Что это значит? — Поверь мне, будет лучше, если ты никогда этого не узнаешь. И в этом случае я не шучу, — жестко сказал Ливен. — Тебе выпало огромное счастье быть женатым на любимой женщине… не так как мне или Дмитрию… И я надеюсь, что у тебя хватит ума не разрушить это счастье… Не всем Ливенам судьба благоволила так как тебе… Ты это понимаешь? — Понимаю, — вздохнул Яков. — Павел, в последнее время я… иногда чувствую себя Ливеном… Это нормально? — Почему это должно быть ненормальным? Ты и есть Ливен, Ливен по крови, Штольман только по фамилии… — А перстень Ливенов… случаем не волшебный? — спросил пьяный материалист. — А то когда я надеваю его, мне кажется, я становлюсь Ливеном, а когда снимаю — снова Штольманом. — Эка как Вас разобрало, Яков Дмитриевич, — покачал головой Павел. — Похоже, не в Ливенов Вы, Ваша Милость, пошли стойкостью к горячительным напиткам. В Ридигеров, наверное. Ливенам с бутылки коньяка чудеса мерещиться не начинают… Но хорошо хоть с помощью кольца Вы превращаетесь из Штольмана в Ливена… а не в Сивку-Бурку, к примеру… Домой Вам пора, Яков Дмитриевич… к Анне Викторовне… Я сейчас распоряжусь, чтоб нам извозчика нашли. Доставлю Вас домой и поеду в гостиницу. А к вам приду завтра. Ливен поместил непочатую бутылку коньяка в саквояж — ему-то в отличии от Якова ничего не мстилось, и потом в гостинице, если будет такое желание или… необходимость, он может откупорить ее. Затем открыл дверь кабинета и кликнул человека. Тот через несколько минут помог Его Сиятельству довести племянника до коляски. По дороге Штольман внезапно обеспокоился тем, как он покажется на глаза Анне. Как они оба покажутся ей на глаза… в таком-то расчудесном виде… — Павел, зайди со мной… хоть на минутку… — попросил он, когда они подъехали к дому. — Может, при тебе Анна и не будет так уж сильно ругаться… хотя я на это не надеюсь… Думаю, нам обоим с тобой влетит… — Аня! Мы дома! — два похожих друг на друга мужчины ввалились в дом Штольманов. — Яков!! Павел Александрович!! Да что же это такое?! — Аня, да какой он тебе Павел Александрович? После всего-то… Павел он и есть Павел… Что для меня, что для тебя… — пробормотал Штольман. — Я спрашиваю, что это такое? — Я же тебе говорил, что она будет ругаться… на нас обоих… что мы… выпили с тобой… — попытался собрать свои мысли в кучу Яков Платонович. — Выпили?! Вы напились! Оба! В стельку! — Э нет, Аня, не в стельку, — попытался протестовать Ливен, который был чуть трезвее племянника и чуть лучше держался на ногах, но все же решил не рисковать и присел на диван. — Мы же сами домой пришли… точнее на извозчике приехали… Аня, сделай мне чаю покрепче… И я поеду… Извозчик ждет… — Павел, куда ты собрался? — В гостиницу, куда же еще? Поезд на Петербург я… пропустил… Или это он… без меня уехал… Придется завтра… — Никуда ты в таком виде не поедешь! Здесь останешься! — Аня, ты ему на диване и постели… — раздался голос Штольмана, которого Павел посадил в кресло. — Да уж без тебя знаю! Нет, куда это годится! Раньше хоть один другого приводил, а сегодня оба… хороши! За что мне все это? Вам еще дядюшки Петра для полной компании не хватает… — Аня… мы больше так не будем… — пообещал Павел. — Так я вам, Ливенам, и поверила! Павел, ты зачем приехал, напиться? И Якова споить? — Я… я в гости к вам приехал… А то что мы с Яковом выпили… это так получилось… нечаянно… — Ливен подумал о том, что никогда в жизни его никто так не ругал за то, что он крепко выпил… Но это стоило того, чтоб Яков все же… проникся ситуацией… и сделал правильные выводы… Яков Платонович сидел и глупо хихикал — не одному ему сегодня досталось от Анны, Павел тоже попал под ее горячую руку. — Яков, а тебе что смешно? — Я не смеюсь… Я… так улыбаюсь… Аня, ты такая хорошенькая, когда сердишься. Анна вышла за ворота. Извозчик все еще ожидал барина. — Вы извините, дядя никуда не поедет, у нас останется. Сколько я Вам должна? — Так со мной уже рассчитались. Тот господин, что ехать в гостиницу хотел… Он тут свою трость и саквояж оставил. А другой только трость. Вы уж их заберите. А то еще скажут потом, что я это… прикарманил их… Анна забрала обе трости и саквояж, поставила их около вешалки в их маленькой прихожей. Принесла с кухни бульотку и налила чая Павлу. — Яков, а ты чай пить будешь? Или сразу спать пойдёшь? — Я… только пару глоточков… и пойду… Но, начав пить чай, Штольман и не заметил, как выпил всю чашку. — Увидимся утром. — Тебе помочь дойти до спальни? — предложил Павел. — Спасибо, не нужно… Если что, я за стенку подержусь, — хмуро сказал Яков Платонович… Всем спокойной ночи. Он пожелал спокойной ночи. А будет ли у него самого спокойная ночь? Придет ли Анна к нему в спальню, чтоб разделить с ним супружескую постель? Или останется на всю ночь в гостиной с Павлом? Павел приехал за несколько сот верст, чтоб повидать ее — в этом Яков не сомневался… Анна хоть и ругалась, но была обрадована появлением Павла… так как, по его словам, они стали близкими друг другу людьми… близкими людьми… близкими… Насколько близкими?.. Анна была рада видеть Павла, но не смутилась, как жена могла бы почувствовать неловкость, если б любовник заявился при муже… Да что же за… нелепости лезут ему в голову?!.. Нет, о том, что Анна могла изменить ему, он на самом деле не думал. Его Анна была не такой… не такой, как другие женщины… О том, что Павел попытается… соблазнить Анну да еще в его доме, он тоже не думал. Не такой Павел человек… И даже если бы Павел ранее хоть как-то проявил интерес к Анне как… к привлекательной женщине… Анна, скорее всего, после этого стала бы относиться к нему... настороженно… Возможно, старалась бы найти предлог, чтоб не находиться с ним рядом, в одной комнате… А этого не было… Если Павел попросит ее остаться с ним, внемлет ли она его просьбе? Она останется, а Павел… будет смотреть на нее своими зелено-голубыми глазами, улыбаться ей… быть может, заигрывать с ней, флиртовать — это же князь Ливен, дамский угодник… А он сам в это время будет лежать один и думать, что делать, то ли оставить все как есть и попытаться внушить себе, что в другой комнате ничего не происходит… То ли вернуться в гостиную и… возможно, увидеть то… чего бы он не хотел видеть… Но что тогда будет — он не мог представить… точнее не хотел представлять… так как ничего хорошего бы не было… С этими нерадостными мыслями Штольман переоделся в пижаму и лег на свою сторону кровати, уткнувшись лицом в любимую подушку, которую, как призналась Анна, Мария Тимофеевна вынудила ее взять в дополнение к отложенной ей самой горе постельных принадлежностей, составлявших часть ее приданого. — Аня, не сердись на меня. Так было нужно. Для Якова, — совершенно обычным тоном сказал Павел после того как Яков вышел из гостиной, а он сам сделал несколько глотков крепкого чая. — Я приезжал поговорить с ним… о нас с тобой… Я не мог этого скрывать от него… Это было бы неправильно, непорядочно по отношению к нему… Да и я места себе найти не мог… — признался он. — Я приехал, как только появилась возможность, как и обещал тебе в записке. Не мог не приехать… Мы поговорили. Яков все понял… — Ливен очень надеялся, что Яков понял… но понял ли… все… до конца… это могло показать только время… — Тебе не о чем беспокоиться, девочка моя… — постарался он убедить Анну… и себя самого. — Поэтому Вы такие пьяные? Под коньяк разговаривали? — Под коньяк… А как же еще? Мы же Ливены, — усмехнулся Павел. — Аня, я допью чай и поеду. — На чем? Извозчика я уже отпустила. — Ну так дойду, сам. Это ведь не так далеко. Аня, я пьяный, но не до такой степени, чтоб не разбирать дороги. — Павел, оставайся. Я правда постелю тебе на диване… Не нужно… играть с судьбой… в Затонске всякое бывает… Зачем Штольману лишнее расследование? — Ну если ты беспокоиться о том, чтоб твоему мужу не прибавилось лишней работы, то придется остаться… — А ты думал, я за тебя волнуюсь? — на лице Анны появилась легкая ухмылка. Ливен ответил совершенно серьезно: — Думал, что да… Родная моя, я знаю, что волнуешься. За нас обоих. Не нужно. Это было в первый и я, надеюсь, в последний раз. — Павел, это уже во второй раз. Ты забыл про Петербург. — Аня, тогда я был почти совсем трезвый. Не как сейчас. Да и сейчас я в норме. Я же говорил тебе, что мне нужно довольно много, чтоб действительно напиться. А я этого сделать и не пытался, мне нужно было… чтоб только немного развязался язык… а голова все еще оставалась светлой… — То есть, ты притворялся более пьяным, чем был? — Ну да… Не с полчашки чая же я мгновенно почти протрезвел. — Зачем? — Затем, что говорят, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке… Если говорил что-то в сильном подпитии, то, значит, правду, обмануть Якова не мог… Все, что мне было нужно — чтоб он поверил, что у нас чистые отношения… Я все сделаю, чтоб вы с ним были счастливы. Все… Анюшка, иди к нему, он тебя ждет… — Он уснул уже, наверное, он же крепко выпил… А мне еще убрать тут нужно, чашки помыть. Марфа уехала с моей мамой к ее сестре. — Девочка моя, тебе не о немытых чашках надо думать, а о Якове… Я все сам уберу, чашки помою… — Его Сиятельство будет убирать посуду и мыть чашки? До чего же докатился мир, — покачала головой Анна. — Я сейчас не Его Сиятельство, я сейчас Павел, который приехал к своей семье… И я не белоручка, я много что умею, хотя у меня в этом нет необходимости, так как обычно мне все же прислуживают… За свой сервиз не беспокойся, чашки я не разобью. А если уж разобью, то куплю для Вас новый, мейсен, если ты захочешь… Аня, иди к Якову, он тоже не такой пьяный, как тебе показался, поверь мне… И он не спит, тебя ждет… Ждет, чтоб спросить, любишь ли ты его — сказал Павел вслух, а про себя добавил «и меня». — Он тебя очень любит… И ревнует, конечно… В данный момент ко мне… А вообще — к любому, кому ты окажешь внимание, или кто окажет его тебе… Такой уж он человек… И не отказывай ему в ласке… если он попросит… даже если он такой, как сейчас… Ему сейчас это очень нужно… Иди, только принеси мне подушку и что-нибудь укрыться, а я сам себе потом постелю. — Ты… не уйдешь? — с опаской спросила Анна. — Не уйду. Правда, лягу спать. Анна принесла Павлу подушку и простыни, как он просил. Он взял ее за руку, подержал несколько мгновений и поцеловал ладонь: — Все будет хорошо, родная моя. Ну иди же, Яков тебя уже заждался. Анна зашла в их с мужем спальню. Яков лежал на своей стороне кровати и, казалось, спал, уткнувшись лицом в подушку. Она переоделась в ночную сорочку и легла рядом. — Аня, ты меня любишь? — не поворачиваясь, спросил Штольман более трезвым голосом, чем говорил в гостиной. — Конечно, люблю. Очень. Ты же знаешь. — А его? — Что его? — Его… любишь? — смог все же произнести Яков. — А ты? — снова вопросом на вопрос ответила Анна. — Он мне… стал дорог. — Вот и мне он стал дорог. Но люблю я тебя и всегда буду любить. Ты ревнуешь? Штольман наконец повернулся к Анне. — Ну а ты как думала? Конечно, ревную… — Напрасно. — Аня, Павел… красивый мужчина, князь, с состоянием… со всем, что пожелает женщина… — Только вот я его не желаю, ни с титулом, ни с состоянием. Никак. Я желаю лишь одного, чтоб он встретил женщину, которую он смог бы полюбить и с которой мог быть по-настоящему счастлив… Но он все еще любит Лизу… — Что?! — Яков приподнялся на локте. — Все еще любит Лизу?! Через столько лет? — Да, через столько лет. — Может, он просто хотел, чтоб ты так думала? — с сомнением спросил Штольман. Возможно, Павел говорил о чувствах к Лизе потому, что боялся… что Анна, которая стала ему дорога… отдалится от него, если он скажет о своих чувствах к ней самой… что он отпугнет ее своим признанием… — Ничего он не хотел. Я сама это знаю… И мне его очень жаль. — Жаль? Почему? — Потому что из-за этого он не может полюбить никакую другую женщину… Он живет любовью к Лизе, воспоминаниями о ней… Яков, я не сказала тебе, что видела дух Лизы… — Я знаю, Павел сказал мне об этом. — Мне кажется, у него возникло… расположение ко мне… потому что я видела Лизу… Что я для него… как бы связующее звено… между ним и Лизой… хотя бы в таком виде, как духа… — Аня, он… одержимый? — на лице Якова Платоновича появилось тревожное выражение. — Я за ним странностей не замечал. Он мне казался весьма здравомыслящим человеком. — Яков, он просто несчастный. Несчастный потому, что не может позволить себе быть счастливым с какой-то другой женщиной кроме Лизы… Я спросила его, хотела бы Лиза, чтоб он так страдал. Он ответил, что Лиза была не таким человеком, она хотела бы, чтоб он был счастлив… Но нельзя быть счастливым, если сам этого не хочешь… И нельзя сделать человека счастливым насильно… Он сам должен к этому прийти… Мне кажется, он уже на этом пути… Но семнадцать лет просто так не перечеркнешь и из жизни не выкинешь… Яков, ему тяжело. Он нес в себе это столько лет один, и поделиться ему было не с кем… А тут я… кто видел Лизу, с кем можно было поговорить о ней… Мне хотелось помочь ему… хоть как-то… И я очень надеюсь, что мне это хотя бы немного удалось… И ты бы ему помог… — Аня, а я чем могу ему помочь? Я ведь не могу с ним о Лизе разговаривать… по душам… Думаю, ему было бы неловко… — Яков, ну, конечно, не о Лизе… Может, о графине бы поговорил… ведь такая хорошая женщина… — Анна, он взрослый мужчина, сам разберется со своими любовницами… — Любовницами? — усмехнулась Анна. — Я же тебе говорила, у него одна любовница — Наталья Николаевна… Да и она… похоже, не очень-то ему нужна… — Что значит, не очень нужна? Он что же… уже не так… пылок… как мужчина? — Яков, ну я-то откуда могу знать, каков Павел как мужчина? Я вообще не про это… Я про то, что он с ней, скорее всего, потому что… так нужно… Потому что у князя должна быть любовница… Штольман подумал о том, что сейчас, когда Павел так сблизился с Анной… графиня нужна ему… как телеге пятое колесо… Нет, и пятое колесо может, конечно, пригодиться… когда оно запасное… — Аня, князь выбрал себе подходящую по положению и вкусу даму, которой он позволяет присутствовать в своей жизни… когда без любовницы не обойтись… Это обычное явление в высшем свете… О чем тут говорить? Личная жизнь Павла — это его личное дело, — сказал он и подумал «пока это не касается Анны». — У меня есть своя личная жизнь. С тобой, — он придвинулся ближе к жене и обнял ее. — Аня, прости меня, что я сейчас такой… но я по тебе соскучился… очень… Я не посмею целовать тебя, но я… так хочу быть с тобой…