Только сердце подскажет

— Как Вам в роли следователя, Ваше Сиятельство? — А что в ней есть что-то особенное? — А стул начальника провинциального сыска не слишком жесткий для фигуры такого ранга как Вы? — с усмешкой поинтересовался Яков Платонович. — Я и не на таких сиживал, — ответил Ливен, освобождая место Штольману. — И в моих кабинетах атласных подушек на сидениях нет, хотя иногда не мешало бы подложить что-нибудь под мягкое место. Поскольку часто сидеть приходится подолгу. — Павел, у тебя есть опыт ведения допросов? — спросил Яков, предполагая, каков будет ответ. — Ты же уже понял, что есть, зачем было спрашивать. — А с пристрастием? Ливен промолчал. — Скажи, для чего ты делал пометки, если у тебя прекрасная память, и, как я полагаю, все вопросы были у тебя в голове? — полюбопытствовал Яков Платонович, заняв свой стол. — Чтоб дать понять Карелину, что я его внимательно слушал, — объяснил Павел Александрович. — Если бы я сидел просто так, у него могло бы сложиться впечатление, что я действительно предложил ему помощь в минутный порыв благородства. И тогда бы, возможно, он не стал стараться излагать все основательно и упустил что-то важное, о чем ты не знал. Ведь о некоторых подробностях происшествия ты услышал от него сегодня впервые? — Да. Но потому что ты задавал правильные вопросы. Каких не задавал я. — Ты задавал другие, которые считал правильными. И во многом преуспел. — Во многом, но не в главном. Девочка так и не нашлась, — вздохнул Штольман. — Пока не нашлась, — поправил его Ливен. — Ты веришь, что ее можно найти спустя столько времени? — Я основываюсь не на вере, а на наличии объективных предпосылок. А они в этом деле таковы, что далеко не все возможные варианты исчерпаны. Это я и пытался втолковать Карелину. Это вторая цель беседы помимо основной — извлечь из нее как можно больше информации. — Ты практически оборвал разговор с ним. Не смею более задерживать… — Не оборвал, а закончил его формально. Все, что я мог узнать, я узнал. Зачем понапрасну мурыжить человека, у которого горе и который едва может держать себя в руках. Он и так уже сорвался. Нужно проявлять… снисхождение. — Однако, ты отбрил Карелина, когда он задел твою гордость, — заметил Яков. — Моя гордость здесь совершенно не при чем. И он меня нисколько не задел своим высказыванием. Человек в отчаянии, неужели я буду придираться к тому, что он не может найти подходящих слов? Я его, как ты выразился, отбрил вовсе не по этой причине. Мне не понравилось другое. Неловко, возможно, даже стыдно, было бы кидаться в ноги высокопоставленному человеку с мольбой о помощи, поскольку он мог попросту пнуть. Но я сам предложил ему помочь, а он, видите ли, не посмеет этим воспользоваться, неловко ему. У него пропал ребенок, любой родитель схватился бы за руку, протянутую ему для помощи в его поисках, как утопающий за соломинку, а не беспокоился об учтивости. — Ну дочь все же не его. — Он считает ее своей. Ждал, когда она родится. Воспитывал ее до двух с половиной лет как свою. Жена к любовнику за плотскими радостями бегала, а он в это время с ребенком оставался. Девочка явно называла его папой, другого-то она в то время не знала. И лучше бы никогда не узнала. Тот — не отец, а подлец, которому в порыве страсти, все равно, куда слить свое семя, и какие от этого будут последствия... А вот Карелин — отец, хочет вернуть свою дочь, которую у него забрали. Каким бы порядочным и ответственным он ни был, не было совершенно никакой необходимости ездить в Петербург передавать деньги лично, а он ездил. Ездил, чтоб повидаться, но не с фактически бывшей женой, к которой у него уже не осталось никаких чувств, а с дочерью, для которой он был уже не родителем, а дальним родственником. Думаю, и с Полянским из-за этого поддерживал хорошие отношения. Удивляюсь только, как Полянский опустился до того, чтоб иметь дело с подобным омерзительным типом как Каверин. Да что уж, скажу, как есть на самом деле — дерьмо он полнейшее, — весьма нелестно высказался Павел Александрович о бывшем ротмистре. — Хорошо, что в полку были офицеры, которые проявили сознательность и принципиальность — выгнали его из своих рядов. От такого нужно держаться подальше, чтоб самому не запачкаться… А мадам Карелина, вот же дура форменная! — хлопнул он рукой по столу у окна, возле которого встал. — Вот зачем рассказала дочери про то, что Каверин — ее отец? Сколько нагородила, что теперь не разгрести… Ну скакала бы по любовникам, коли ей неймется, но ребенка в свои амуры впутать — это уж совсем без мозгов надо быть! Девчушку жалко, большая ведь уже, поймет все, когда ей расскажут. Карелину, видимо, придется это сделать. И про себя самого сказать, кем он ей приходится на самом деле, и про Полянского… — грустно сказал он. — А что там с невестой Полянского, о чем ты не посчитал нужным сообщить Карелину? У тебя аж лицо два раза скривилось, когда разговор зашел о ней. — Лицо скривилось? Даже так? Не думал, что выдам свои эмоции… Теряю столь необходимые в некоторых ситуациях навыки? Если так, то это весьма прискорбно… — покачал головой Ливен. — А дамочка — лживая и алчная стерва наподобие Нежинской. Даже отчество такое же. Тоже мастерица обводить особей мужского пола вокруг пальца с помощью своего притворства. Если не знать ее натуры, то можно и поверить… и потом огрести по полной… — А ты, выходит, ее натуру знаешь? Из собственного опыта? — Знаю, но, к моей радости, из чужого. Не Варвара, а варварша. Охотница за состоянием и паскуда. Думаешь, Полянский ее первый жених? Как бы не так! Я знаю о двух разорванных помолвках и женихах, которые выплатили ей за это компенсацию. — Такое бывает в действительности? Что мужчина платит за это? — не особо поверил Яков в правдоподобность того, что сказал Павел. — Бывает. Если у женщины ни стыда, ни совести, а мужчина слишком порядочный. — Если мужчины порядочные, зачем же расторгали помолвку? — Потому что отделаться потерей денег было меньшим злом в сравнении с тем, на что они могли обречь своих близких в браке с ней. — Поясни. — Ну что ж, слушай, если тебе интересно. Первый ее жених был вдовцом с двумя детьми, искал не только жену, но и мать детям. До помолвки мадам восхищалась, какие чудесные дети, какие ангелы. Как только он сделал ей предложение, и она приняла его, она стала настаивать, чтобы он немедленно отправил сына в кадетский корпус, а дочь в пансион. Он воспротивился, мол, дети маленькие, сыну семь, дочери пять, да он никогда и не хотел отсылать их из дома. Тогда при каждом визите к домой к жениху она всячески задевала и обижала детей и при этом возмущалась, какие они несносные. Говорила, что когда станет мачехой, она примет меры к их правильному воспитанию, и они будут как шелковые. Жених решил не давать ей такой возможности и предложил расстаться. Она обвинила его в том, что он опозорил ее, сделал предложение, а затем отказался жениться. И сказала прямо, что за подобное оскорбление полагается денежная компенсация. Он заплатил. — А почему она стала предъявлять претензии до свадьбы, а не после ее? Ведь если бы она стала его женой, ему бы пришлось к ней хотя бы прислушиваться. А так она вынудила его разорвать помолвку. — Она этого и добивалась. Она никогда не собиралась выходить за него замуж. Он был не так богат, чтоб по-настоящему заинтересовать ее для брака. Но был так порядочен, чтоб подойти для объекта ее аферы. — А второй жених? — У того была матушка, старенькая и больная, жила с ним. До помолвки даме это не мешало. Со старушкой она и чаи распивала, и в карты играла. И за ручку ее держала, когда той нездоровилось. После заключения помолвки она стала требовать, чтоб жених отвез старуху в имение, там на природе ей будет лучше. Он говорил, что имение — не то место, где матушке будет хорошо, там земскому врачу до их поместья добираться больше часа, а в Петербурге у нее хороший врач-немец, совсем рядом с домом, и она этому врачу полностью доверяет, и в имение из-за этого из столицы не поедет. Тогда капризная невеста высказалась, что старухе, неверное, немного и осталось, нечего потакать ее прихотям, надо думать, как самому устраивать свою жизнь с молодой женой. Ответ был, что он молится, чтоб его матушка жила как можно дольше и была в добром здравии. И что мать одна, а невесту и другую можно найти. Отверженная невеста потребовала возмещения нанесенного ей ущерба, а не то она дойдет до суда, а там как бы его матушке не занедужилось от такого позора сына. — Вот тварь! Так подло играть на чувствах к престарелым родителям и детям… Но откуда ты все это знаешь? Ливен повел глазами: — Титул князя дает мне возможность знать представителей света, а должность заместителя начальника охраны Императора — знать о них самих. — А если серьезно? Без… позерства? — Это серьезно. Как князь я знаю лично или хотя бы в лицо многих представителей дворянства, как в Петербурге, так и вне его. Когда меня интересует что-то о ком-то из них, как заместитель начальника охраны Государя я легко могу получить нужные мне сведения. — Эта дама была среди тех, о ком ты собирал информацию? — Нет, первый жених — мой знакомый, офицер, разоткровенничался за бутылкой. О том, как женщина может измениться всего за несколько недель. И о том, что потерял определенную сумму, которой ему, конечно, жалко. Я ответил, что важнее, что он пожалел своих детей. Разорвал отношения с той мегерой до того, как она стала по-настоящему измываться над ними. А второй — в этом случае я нечаянно подслушал разговор. Как говорится, навострил уши, услышав похожую историю с известной особой. — Эти мужчины говорили прямо, что она не собиралась за них замуж на самом деле и попросту облапошила? — осведомился Штольман. — Нет, не говорили. К такому выводу пришел я, сделать его было нетрудно. Особенно, если знать, что представляет из себя эта… лицедейка. Я бы усомнился, если бы пьесы были разные, а то одна и та же, прекрасно отрепетированная и сыгранная. — А Полянский, считаешь, с ним она хочет провернуть то же, что и с двумя предыдущими женихами? — Нет, судя по всему, у него такой капитал, что она действительно хочет стать мадам Полянской. Видишь, как негодует, что свадьба теперь отложена, боится, как бы такой состоятельный жених не сорвался с крючка. Вцепилась в него мертвой хваткой. И постарается устранить любое возможное препятствие своему замужеству. А также причину возможной утечки семейных денег. — Думаешь, она рассматривает Таню в таком свете? — Более чем уверен. — Что же привлекло Полянского в такой стерве? — Предполагаю, ее происхождение — родство с графьями. Ее дед со стороны матери и дядя - графы. Для нетитулованного дворянина Полянского, особенно являющегося фабрикантом, внучка и племянница графов — блестящая партия, брак с ней — ступенька вверх… — высказал свое мнение князь Ливен. — Кроме того, мадам умеет произвести впечатление. Вряд ли он имеет представление о ее сучности. — Сучности? Павел, ты не оговорился? Ты хотел сказать сущности? — Я сказал то, что хотел. Сучья сущность. И не смотри на меня так. Я, бывает, употребляю слова и позабористей. — Такие, какие, похоже, записывает полковник Дубельт? — А он их записывает? — усмехнулся Павел Александрович. — А я думал, что у него отличная память… — Может, он, выйдя в отставку, хочет издать сборник крылатых фраз князя Ливена? — подзавел Яков Павла. — А что, это идея. Только лучше я сам возьмусь за это. Всех-то моих выражений Дубельту уж точно не известно… Усмешка на лице Ливена сменилась серьезным выражением: — Возвращаясь к Полянскому, родство с графами через жену безусловно возвысит его в глазах общества. Ну или хотя бы в его собственных. — Да, а то у него только какое-то дальнее родство с графами Стаднитскими. — У графов Стаднитских нет в родственниках Полянских, я бы знал. Их родственная связь, скорее всего, через отца Полянского и мать Владислава Стаднитского… Мать… Я все думал, откуда мне известно имя Полянского, он ведь не моего круга… Я пытался покопаться в своей памяти, и вот наконец смог вытащить из ее закоулков то, что для нас может быть интересным. Дед Полянского по матери — Третьяков, родственник тех самых Третьяковых, которые открыли картинную галерею в Москве. Капитал у него был не такой огромный, но все же очень привлекательный, чтобы сделать его единственную дочь желанной партией для членов нескольких дворянских семейств. Взаимовыгодный брак был заключен между барышней Третьяковой и Анатолем Полянским, а их сын единолично унаследовал капитал деда, который потом приумножил. Такого состоятельного мужа хотели бы многие дамы, а уж варварша Перовская и подавно. Эта ни перед чем не остановится, когда на кону такие деньжищи. — Деньжищи? — Для нее именно деньжищи. Для кого-то более обеспеченного просто деньги, — уточнил Ливен. — Карелин говорил, что он бы не удивился, если б Полянский вообще предумал жениться после того, как его невеста повела себя подобным образом в связи с гибелью Ульяны и его решением отложить свадьбу. Я поэтому и спросил, не считаешь ли ты его жертвой номер три ее афер. — Думаю, она просто не ожидала, что Полянский из-за гибели какой-то там любовницы решится перенести свадьбу с племянницей графа, вот и взбрыкнула. Наверное, уже не раз кусала локти, что так глупо повела себя. Тем более после того, как удачно спровадила подальше дочь той самой любовницы жениха, к которой он был привязан. — Ты все же думаешь, что это она? — спросил Штольман. — Основываясь на рассказе Карелина, у меня нет другого подозреваемого… Кстати, если бы ты обратился ко мне по поводу пропажи девочки, я бы сразу посоветовал тебе не тратить время на проверку причастности к этому Стаднитского. Не понимаю, почему ты посчитал его возможным виновником исчезновения девочки. То, что он завсегдатый «Казановы», «Тридцати трех богатырей» и подобных им заведений, где процветают Содом и Гоморра, и жеребец с перпетум мобиле, не делает его подозреваемым в деле о пропаже ребенка. — Жеребец с перпетум мобиле? — хмыкнул Яков Платонович. — Это тоже выражение из списка твоих изречений? — А как его еще назвать? Конечности длинные как у жеребца, про другое я промолчу, с вечным двигателем. Другие любострастники, участники вакханалии уже давно выдохлись, а этот как только что начал. Но марафонские заезды у него по большей части с женщинами. — По большей части? Значит, не только? — Ну бывало у него по молодости и с мужчинами, но кто не без греха… из подобных господ… — Что-то ты слишком хорошо осведомлен о пристрастиях Стаднитского. Откуда такие познания? — подозрительно посмотрел Штольман на Ливена. — Какой красноречивый взгляд! Ты-то сам, похоже, осведомлен о них еще лучше меня. Если считал, что у тебя было основание для подозрений. Я ведь не спрашиваю тебя, откуда твои познания. — Узнал в рамках своей служебной деятельности. — Ну и я так же. В «Казанову» и «Богатырей» любила хаживать одна чересчур любвеобильная высокородная особа. — Ты хотел сказать великородная особа? — Ну давай назовем так. В связи с этим пришлось проверять пару десятков людей, в том числе и Владислава Стаднитского. У некоторых были и другие пороки кроме неумеренной страсти, но не у него. Он предавался разврату, только и всего. А каким образом он попал в поле зрения полиции? — Ты что, не слышал, что его называют Владек Садист? — удивился Яков Платонович. — Слышал, ходили какие-то слухи. Но садистских наклонностей у него нет, иначе бы он предпочитал другие заведения, например, «Калигулу». Но он не являлся их клиентом. — Зато несколько раз был клиентом камеры в полиции. — Однако… — Ты не знал? — Нет. Видимо, это было уже после того, когда великородной особе пришлось бросить свое увлечение из-за пошатнувшегося здоровья, и она перестала появляться в «Казанове» и «Богатырях». Тогда, конечно, участниками сборищ в этих заведениях мы уже не интересовались. И по какому поводу Стаднитский попадал в полицию? — Наносил увечья женщинам — Наносил увечья? Чем? Своей кувалдой? — хихикнул Ливен. — Так, простите, такое бывает, если не знать удержу в погоне за сладострастием. Но чтоб на подобное жаловались в полиции? — Павел, прекрати! Он бил женщин, страшно избивал их. — Владек избивал женщин? — переспросил Павел Александрович. — Ну если только они унижали его из-за его примечательной внешности… и он срывался и сам себя не помнил… Другого варианта представить не могу. — Ты как в воду глядел. — А какая связь между избиением женщин и твоим подозрением относительно его причастности к пропаже девочки? Он никогда не увлекался детьми. Или я еще чего-то не знаю? — Или ты еще чего-то не знаешь. — Ну так расскажи. — Не могу. Дело давно закрыто, подозрения с него сняты. — Яков, в Петербурге это дело было бы у меня в течение часа. Не тяни, рассказывай. — В деле не совсем так, как в последствии выяснилось, было на самом деле… — признался бывший чиновник по особым поручениям. — Тем более рассказывай. Штольман вкратце поведал Ливену про их с Белоцерковским подозрения в растлении Стаднитским детей и про его своеобразное признание несколько дней назад. — Яков, значит, тогда вы с Белоцерковским посчитали Стаднитского виновным априори и из кожи вон лезли, чтоб найти доказательства его вины. А когда пропала девочка, ты счел это подтверждением ваших подозрений? И вцепился в эту версию как клещ в холку собаки? — Да. Ты во мне… разочарован? — А я тобой когда-то очаровывался? — поднял бровь Павел Александрович. — Яков, всякий может сделать ошибку. Но, конечно, то, что ты позволил предубеждениям превалировать над профессионализмом, меня не радует. Если бы кроме настолько явной и привлекательной для вас версии вы одновременно рассматривали другие, это было бы менее огорчительно, мой мальчик. Штольман промолчал. А что было говорить? — А вот Стаднитский меня неприятно удивил. Он ведь человек неплохой, если не брать во внимание его излишества по части плотских утех, далеко неглупый и мирный. Но чтоб жестоко бил женщин, даже если будучи не в себе… О скольких таких случаях вам известно? — О четырех. Это те, по поводу которых женщины обращались в полицию. А сколько было кроме этих — кто ж его знает… — Поскольку Стаднитский скудоумием не отличается, после первого же раза должен был сделать вывод, что если не может совладать с собой, то ему остается встречаться только с теми женщинами, которые готовы абсолютно на все — как в «Калигуле» или теми, кто возьмет компенсацию сразу же, без полиции, если уж снова дойдет до побоев. А про малолетних торговцев усладами даже слов нет. Надо же было в такое вляпаться! Мог бы еще понять, если бы он воспользовался их услугами один раз — чего не оправдываю. Но брать домой? Точно потерял всякий разум. — А насчет того, что он терял память, когда бил женщин, веришь? — Он свою вину признавал? — Говорил, что если женщины говорят, то, возможно, это было. Но сам он не помнит. — Думаю, и правда не помнил. Иначе к чему огород городить? Мог бы сказать, не помню, чтоб такое было, но совершить подобного не мог. А так, косвенно, но все же вину признавал… Мне другое интересно. Сколько раз он сам наносил те увечья. — Сам? А кто еще кроме него? Он же один с женщинами был. Не в компании с кем-то, как в тех заведениях… — Я о другом. Например, Владек наставил синяков и впал в забытье. Приходит дама с синяками домой, а там муж, который за измену ей добавил со всей силы — вывернул или сломал руку или даже челюсть. И дама соображает, что из этого можно извлечь неплохую выгоду. Любовник же не в себе, пусть попробует доказать, что это не он ее изувечил. И бегом в полицию с заявлением, — изложил Павел Александрович свое видение ситуации. — Павел, ты что, пытаешься оправдать Стаднитского?! — нахмурился Яков Платонович. — Я не пытаюсь его оправдать. Я лишь хочу сказать, что состоянием, когда человек не помнит, что делает, можно воспользоваться в корыстных целях. Хоть одна из тех четырех женщин настаивала, чтоб его посадили? Или все хотели только денег? — Только денег, — тихо сказал следователь Штольман. — Так какого рожна?! Неужели это не навело ни на какие мысли? — Ну почему же? Навело. На те, что Владек получил свое прозвище за дело. — А откуда оно пошло? — Не знаю. — Яков, не лги мне! — повысил голос Павел Александрович. — Полицейский врач, который осматривал первую пострадавшую от него даму, сказал, мол, не Стаднитский, а садист какой-то, — не желая того, признался Штольман. — Он сказал не от большого ума, а вы по неменьшей глупости подхватили. А потом это разнеслось по всему Петербургу. — Знаешь, а я ведь даже забыл, как это было… — Зато Стаднитский, думаю, хорошо помнит. — Ливен покачал головой: — Не удивлюсь, что из-за своей безумной тяги к плотским утехам, слухов о нем, этого прозвища и его незавидной внешности впридачу он никогда не женится. Какая женщина пойдет за такого замуж? Яков Платонович не знал, говорить или нет. Владек ведь пытался сохранить свою женитьбу в тайне. Хотя Белоцерковскому сказал и знал, что тот поделится новостями со Штольманом. — Нашлась одна. Стаднитский женат на ней. — Женат? — искренне удивился Ливен. — Не знал об этом. — Да, женат и у него есть маленькая дочь. Только он об этом не распространяется. Тайно женился. — Чтоб старик наследства не лишил? — Да. — Ну и что же там за жена, что дед граф был бы против этого брака? Из мещан что ли? — Если бы из мещан. Из прислуги. Он нашел на улице девочку, взял к себе прислугой, а потом женился на ней. — Ты хочешь сказать, ему пришлось жениться, так как наградил бедняжку ребенком? Поступил по совести? — Говорит, что она полюбила его, и он решил, что это его шанс. Что его никто кроме нее не полюбит — с его-то репутацией. А ребенок, судя по всему, у него был зачат уже в браке. — Что ж, разумно поступил. Рад за него. — Рад за него? — изумился Штольман. — Ваше Сиятельство, а как же то, что такой брак — это мезальянс для внука графа? — Ах какие слова Вы знаете, Ваша Милость! Да, лучше мезальянс, лучше жена из прислуги, чем совсем без жены. И без детей. — Ты хочешь сказать, без законных детей? — Нет, любых. Владек хоть в этом проявлял ум — с его-то безудержными страстями, если не думать о последствиях, можно изрядно увеличить численность населения столицы. А такой беспечности за ним, насколько я знаю, никогда не водилось. Так что рад, что теперь у него и жена, и ребенок. — Мне кажется, что он изменяет жене, — высказал свое предположение Яков. — Ездит из поместья, которое ему досталось от деда, в Петербург. Там встречается с любовницами. Не мог же он переменить свою ненасытную натуру… — Конечно, не мог. Только любовниц у него сейчас нет. Он не может позволить себе попасть в полицию еще раз, когда женат. Что будет с его семьей, если его все же посадят? В столице он явно посещает «Казанову', «Богатырей» и иже с ними и спускает там пар, когда уж совсем невмоготу… Но жене от этого… никакого урона, если можно так выразиться… — Он даже не хочет знакомить ее с родственниками, вдруг те проговорятся о его наклонностях. — Проговорятся с намерением расстроить его брак с прислугой? — Почему ты так думаешь? — Потому что если бы они хотели ему счастья, и слова бы не сказали. А он подозревает, что его женитьба на служанке будет воспринята ими как унижение и оскорбление, и они попробуют разрушить его довольно благополучную семейную жизнь, рассказав пришедшейся не ко двору невестке про его… особенности. Поэтому и скрывает, что женат. — Рано или поздно все равно узнают. — Ну если от вас с Белоцерковским еще и эти слухи пойдут, то непременно. — Павел!! Мы с Белоцерковским слухов не распускали! Они… сами… — Конечно, нет. И не вы потом ярлык на него навесили… что он растлитель детей… — строго посмотрел на племянника Ливен. — Ярлык навесили, ты прав, — вздохнул Яков Платонович. — У Стаднитского две сестры. Младшая всегда была к нему расположена, очень приятная дама. А вот старшая — фурия еще та. Думаю, от нее он в основном свой брак и скрывает, как бы она не разошлась не на шутку. Знаешь, что я сейчас вспомнил? Вроде как в детстве эта сестра называла его страшилищем, говорила, что такому уроду место в кунсткамере, а не дома. — Место уроду в кунсткамере, а не дома? Вот же дрянь! — Штольману стало жаль Владека несмотря на то, что он про него знал. Затем он спросил: — Павел, ты думаешь, он принимался бить женщин, когда они говорили ему гадости наподобие тех, что он слышал от сестры? — Да, это возможно. Может, как-то напал на сестру, а отец поколотил его самого, крепко поколотил, до потери сознания. А потом, когда женщины опускались до оскорблений, какие использовала его сестра, впадал в агрессию, начинал их бить и уже не понимал, что творил. А потом и не помнил этого. — Он этого никогда не говорил. — Конечно, нет. Это же унизительно рассказывать о подобном. Как и том, что он бил женщин потому, что они оскорбляли его из-за его неприглядной внешности. Надеюсь, дочь не в него, иначе несчастной девочке можно только посочувствовать. — Нет, он сказал Белоцерковскому, что дочь похожа на жену, и что он рад, что родился не сын. — Опасается, что сын мог унаследовать его порочную натуру. — А что, дочь разве не могла? — Он об этом не думает. Точнее, не хочет думать. Дочь пошла внешностью в жену и, он надеется, всем остальным тоже. Ребенка любит. А жене благодарен, что приняла его таким, какой он есть, и родила ему дочь… Не удивлюсь, если предложил свою помощь в поисках дочери Карелина. — А я удивлен… твоей прозорливостью… — Удивлен? Я думал, что ты к этому уже привык, — улыбнулся Павел и тут же стал серьезным. — Стаднитскому удалось что-нибудь выяснить? — Только то, что кто-то из его знакомых видел похожую на Таню девочку с какой-то женщиной, но в какой день — до или после смерти Ульяны, тот человек не помнил. — Жаль. Возможно, получится найти и других людей, которые видели Таню. Мои люди обойдут несколько кварталов в округе… И когда будет возможность, я наведаюсь к Каверину. — Для допроса с пристрастием? — А он другого не заслуживает, — жестко сказал подполковник Ливен. — Яков, я сразу же напишу тебе, как только что-то станет известно. — Хорошо. Павел, я не спросил тебя, ты получил мое отправление? Я послал тебе нашу с Анной фотографию в рамке и написал про одного здешнего молодого помещика. — Нет, думаю, оно пришло, когда я уже был на пути в Затонск. А что там с этим помещиком? Яков Платонович рассказал Ливену о Дубровине и Егорке. — Я пообещал Юрию, что ты сходишь к тому офицеру в отставке. Пообещал, не спросив у тебя согласия. — Но ты же знал, что я не откажу в этом. Навещу того господина, как только буду чуть свободней, — Павел Александрович налил себе воды из графина — ему показалось, что во рту у него снова появился вкус утреннего мерзкого кофе. — И поверь мне, найду аргументы, чтоб он и денежное пособие Юрию увеличил, и чтоб не вздумал требовать, чтоб тот Егорку куда-нибудь спровадил. Юрий остался один, у мальца тоже никого — мать, которой он не особо нужен, в расчет брать не будем. Юрий сможет вырастить брата, он — человек добрый и сильный духом, из такого получится отличный родитель для мальчишки. Вот, как тот, что на улице сейчас с ребенком, — сказал он, смотря в окно. — Малец игрушку на землю уронил, а папаша его не подзатыльник ему дал, а платком паровоз обтер и, видимо, сказал, чтоб держал его крепче. — Если с паровозом, то это Егорка с Юрием и есть, — определил Яков Платонович. — Так пригласи их, хоть посмотрю, за кого буду просить. Через пару минут в кабинет вернулся Штольман, а с ним Юрий Дубровин с братом. Было заметно, что Юрий был очень смущен тем, что князь Ливен хотел видеть его. — Ну же, молодой человек, проходите, не стесняйтесь, — подбодрил его Ливен. — Ваше Сиятельство, я даже не знаю, что и сказать… Кроме того, как то, что безмерно рад, что Вы захотели со мной познакомиться… и безмерно благодарен, что согласись по возможности помочь мне… — Юрий Григорьевич, благодарить будете потом, когда результат получим… Я смотрю, со своей ролью родителя Вы справляетесь прекрасно. — Стараюсь, Ваше Сиятельство. — Тятенька Юлий Глигольич, Ваше Сиятельство это кто? — спросил молчавший до этого Егорка. — Егорушка, это Его Сиятельство — это князь. А этот господин — князь Ливен, зовут его Павел Александрович, — пояснил Дубровин. — Князь это кто? Юрий задумался: — Князь это как принц. Помнишь я тебе читал сказку про принца. — Не, плинц молодой, а этот сталый. Ливен со Штольманом брызнули со смеху, а Юрий смутился еще больше: — Егорушка, ты что, так нельзя. Его Сиятельство совсем не старый. Князь взял мальчика на руки, тот провел своими пальчиками по его щеке, где не было морщин, и изрек: — Не, ты не сталый… Ты точно плинц? — Принц, — подтвердил Ливен. — Если ты плинц, где у тебя колона? — Дома, во дворце. — Павел, у тебя есть корона? — уставился на дядю Яков. — Ну я же князь, следовательно, княжеская корона у меня есть. — А почему ты ее не носишь? — Чтоб не потерялась или не украли. — А тятенька у тебя кололь? — не унимался мальчик — Тятенька у меня давно умер, но он тоже был принц. — Не, так не бывает, ты не плинц. — В сказках не бывает, а в жизни бывает, — пояснил ребенку Его Сиятельство. — Я самый настоящий принц. Хоть корона у меня дома, но кольцо есть, — он показал Егорке свой дорогой перстень. — Такое бывает только у принцев. Теперь ты мне веришь? — Велю. — Ну и славно, — Ливен опустил Егорку на пол. — Ваше Сиятельство, господин Штольман, мы пойдем, можно? Ливен понял, что Юрий опасался, как бы Егорка не сказал еще какую-нибудь, по его мнению, глупость, и ему еще больше не стало неловко за него. — Конечно, Юрий Григорьевич. Я напишу Якову Платоновичу о своем визите к Вашему попечителю. — Премного благодарен Вам, Ваше Сиятельство. — А пока возьмите, — князь протянул вынутую из бумажника купюру. — Это Вам для Егорки. Дубровин покраснел: — Благодарствую, но мы не бедствуем. — Молодой человек, у Вас сейчас ребенок. Вы должны думать не о гордости, а о том, как его содержать и содержать достойно, — твердо сказал Ливен. — Чтоб окружающие видели, что он — помещичий сын, а не… голытьба. — Тятенька Юлий Глигольич, а голытьба это кто? — не дал ответить Юрию Егорка. — Егорушка, голытьба, это мальчишки босоногие, у которых нет ботинок. А у тебя вон какие ботиночки хорошие, да еще тебе тятенька купит сапожки и пальтецо синее с золотыми пуговками, — погладил Павел Александрович мальчика по голове. — А то вдруг похолодает сильно. — Я Вам потом отдам, Ваше Сиятельство. Обязательно отдам. — Будет возможность, отдадите. А нет, так нет. Хорошего Вам дня, господа Дубровины. Когда за Юрием и Егоркой закрылась дверь, Штольман сказал: — Анна тоже хочет помочь мальчику с одеждой. — Кто бы сомневался, — улыбнулся Павел. — Я бы удивился, если бы такая добрая душа как Анна осталась безучастной… Мне, пожалуй, пора. Не могу же все я время сидеть в твоем кабинете. Не то придется просить Трегубова назначить мне жалование. — Ох, господин подполковник, чтоб Вам одному платить жалование, Трегубову придется все управление без жалования оставить, да и того не хватит… Ведь, как я полагаю, жалование-то у Вас не только подполковничье, — сказал Яков Платонович, имея в виду своеобразную службу Ливена. — Ты прав, не только… Яков, я со своего жалования купил кое что Анне в подарок… Но не знаю, позволишь ли ты подарить ей это… мне самому, лично… или через тебя… если ты не разрешишь мне увидеть ее… Яков непонимающе посмотрел на Павла: — О чем ты? — Я сейчас спросил твоего разрешения увидеться с Анной и подарить ей подарок. Если ты откажешь, против твоего желания я этого делать не стану. Хоть и обещал ей, что зайду к ней до отъезда… Я не хочу, чтоб ты волновался… если я пойду к ней, когда она одна… — Что ж, придется отпроситься у Трегубова сходить домой, если ты такой… чересчур деликатный… — Штольман покачал головой. — Павел, что ты сейчас сказал — было лишним. — Яков, ты — ее муж, и как я уже говорил, я не намерен осложнять Ваши отношения. — А ты — ее родственник. И не думаю, что своим подарком ты можешь осложнить наши отношения… Если только это не такой подарок, что дарят даме, относительно которой есть… весьма определенные намерения… Ливен засмеялся: — Мне кажется, дама, относительно которой у меня были бы определенные намерения, была бы… в недоумении, получив такой подарок. Неужели князь Ливен не мог преподнести что-то… более стоящее… Павел Александрович достал из саквояжа то, что привез для Анны, и показал племяннику. Яков посмотрел сначала на подарок, затем на Павла: — Даже я озадачен. От князя Ливена я действительно ожидал большего… Но от Павла… наверное, для Павла такой подарок в самый раз… Но это тебе скажет Анна, когда ты подаришь ей его… Я с тобой не прощаюсь, я, и правда, загляну домой чуть позже. Мы с Анной проводим тебя на вокзал. Хочешь, тебя довезут до дома на нашей пролетке? — Не стоит, я пройдусь,