Отрада демона

— Ты должна стать демоном, (Твоё имя). Произнёс он с одержимостью, со страстью зиждителя, который защищал своё произведение искусства, с пренебрежением к возможной абдикации. В подобные моменты Аказа познавал страшную скотому, в которой зрение теряло остроту только при моём колебании. «Должна» — нестираемый оттиск, который он мечтает поставить на нашей запретной связи. Это решение всех проблем и панацея со вкусом забвения о прошлом, которое являлось ему в грёзах. Аказа… Отребье, выброшенное в кучу рыбьей требухи средь японской клоаки. С первого вздоха он исподволь открывал для себя мир, покоящийся в лоне мрака, и пришёл к одному неутешительному выводу: универсум — это римский Колизей, где у строгого ланисты были бесконечные партии гладиаторов и ненасытная жажда денег. Аказа пережил анфлераж из борца за справедливость в бездушного берсерка с искажённым восприятием правосудия. Ныне он сражался не для того, чтобы установить антефикс для крови, а для того, чтобы прорвать дамбу и погрузить мир в багряный туман. Он хотел, чтобы люди захлёбывались в кровавом рассвете так же, как он захлёбывался в помойке и разочарованиях. Выбраться из вязкого согра крови, чтобы возвыситься над слабаками, познавшими его участь — цель воинственного демона. — Человек — низшее существо, которое может умереть от малейшей открытой раны, — с презрением заявляет парень, чей пустой взгляд смягчается, заполняясь чем-то непривычно гуманным, когда перед ним предстаёт моя рука, испещрённая царапинами. Аказа бережно заключает мою длань в свою, вынуждая меня пристыженно вздрогнуть. Необъятная тоска обличается в чернилах его зрачков. — Ты должна отказаться от жизни, за которую нужно постоянно бороться, рискуя собой. Нежное, как бареж, прикосновение, и страстный, как луна, борющаяся за внимание с солнцем, взгляд при мысли о моём перерождении, вызывают у меня смешанные чувства. Я ценила свою человеческую жизнь, но Аказа каждый раз доказывал мне, что моя парадигма приведёт меня к краху. В такие моменты я находилась меж двух огней: возлюбленный демон призывал меня в Хельхейм, обещая иной Элизиум, а человеческая душа продолжала балансировать на тонком проводе раздумий, намеренно измеряя пугающую высоту падения в геенну. «Прости…», — шелестел мой голос растоптанным осенним листком, который по своей природной слабости не мог противостоять злому ветру, что разделял их узел с древом. Я была готова приспособиться к теургии, чтобы обратиться к Богу и обвинить его за то, что он сделал меня человеком; из-за своих страхов я не решалась расстаться с привычной шкурой ради любимого, который ждал меня на той стороне. Я самолично поджигала шаткий мост наших отношений спичкой сомнений. Мне хотелось рыдать от собственных извинений за своё неправильное рождение, потому что на большее я не способна. Аказа почему-то замер, обратившись в менгир, пока мозжечок переваривал мою фразу. Его глаза обратились в бездонные колодцы, где были утоплены мечты, пережившие хуманизацию; прежде светлые существа, они обратились в гниющих мертвецов, которые взбирались по каменным плитами, чтобы выбраться наружу и умертвить мою плоть. Он будто пережил в одно мгновение инволюцию энтузиазма и радости. Меня пробила дрожь. Что с ним случилось? Неужели я поразила его серпом своих неосторожных слов настолько, что он потерял дар речи и веру в нас? Мне стало настолько страшно, что я захотела пережить атрофию эмоций. — Ты кого-то напоминаешь мне, — задумчиво и медленно, как в гипнозе, произнёс ошеломлённый Аказа, рассматривающий меня иным взором: таким, будто я была для него чужаком и одновременно кем-то до режущей боли родным — нужно было только вспомнить. — Кого-то, по всей видимости, близкого… кого я потерял по собственной глупости. Я лицезрела наяву, как человеческие воспоминания, от которых он упрямо пытался отгородиться, наслаивались на его тщедушный организм. Мне кажется, что я даже услышала мучительную рапсодию его почившей души; в глазах отразилось столько страданий, что я ощутила, как моё сердце вспыхнуло тем же пучком ирреальных мук. Демон вцепился в многоголосые отголоски прошлого, как в раритет, повергнув меня в эгоистичный ужас. Существа, подобные ему, почти не были подвержены реминисценциям. Однако Аказа слишком юродиво впился в единственный осколок, в котором было отражено то, что могло стать моим врагом. Кто этот человек, который так легко ворвался в его защищённый разум, сорвав демоническую броню? Он сильнее меня? Или она…? Девушка, чьей ипостасью могла стать я в его очеловеченных глазах, которые я жаждала закрыть, чтобы не видеть её призрачный облик-разлучницы. В корке моего мозга засела мысль, пустившая туда длинные ксерофитовые корни: я должна стать лучше неё. Я должна стать тем, кто будет презренным для всех, а любим одним. Я должна стать… демоном, которого Аказа никогда не потеряет. Но страхи продолжали оплетать мою душу, подкладывая в качестве замены малодушные утешения. — Ты не виноват, Аказа, — сказала вкрадчиво я, покровительственно прижав его голову к своей груди; я пыталась избавить его от образа призрака, подобно ревнителю, и доказать, что я лучше. Потому что рядом. Потому что жива. Потому что не совершу её ошибку, отказавшись от дара быть с ним на одном уровне. — Тогда ты был человеком, отягощённым слабостями. Теперь у тебя есть шанс всё исправить. Защитить то, что имеется у тебя сейчас. Я поглаживала его взмокшую и одновременно ледяную спину, которая будто покрылась серебром инея, и ненавидела ещё сильнее ту, которая встала между нами. Всё больше я задумывалась о перспективе стать демоном, но мысли по обычаю обрывали свой ход, требуя ритуальные объятия, которыми я усыпляла пыл Аказы. Я не могу преодолеть себя. Моё сердце безотчётно тянется к нему, но рационализм бунтует, цепляясь за короткое существование, где страдания кажутся сладкой патокой. Я жалко пыталась оттянуть декаду инициации, стараясь закрыть глаза на демона, который разрывался от моей нерешительности. Люди не только слабы, но ещё и эгоцентричны. Жалкое, просто до безумия жалкое зрелище. От этого мне хотелось соскоблить собственную кожу, но даже на это у меня не хватило смелости. Внезапно притаившиеся руки Аказы взметнулись вверх, обхватив мою талию. Я чувствовала, как чужие пальцы остервенело сжали моё кимоно в каком-то припадке. Язык прилип к нёбу. Ощутив влагу на груди, я очнулась, обескураженно воззрившись на взъерошенные алые волосы возлюбленного. Под ними были стёкольные глаза, наполненные слезами, от которых я пережила катаклизм. — Я больше не хочу никого терять! — голос Аказы дрожал, как звон разбитого зеркала, а хватка стала ещё сильнее. Я сгорбилась от стреляющей боли, от свежих гильз его слов, которые прошили позвоночник. У меня, кажется, поднялась температура. Или я просто пережила клиническую смерть. — Не хочу, чтобы эти воспоминания и чувство вины душили меня! Моё человеческое тело хотело сломаться под его напором, и в этот момент я захотела испить его крови, чтобы стать выносливее. Чтобы стать его опорой, на которую бы он мог положиться и доверить свои токсичные слёзы, что болезненно растворяли мою совесть. Я не решалась даже обнять его в ответ, потому что ныне любые утешения и пустые обещания казались жестокой насмешкой. Мой взгляд растерянно метался по небу, у которого я просила помощи онемевшим ртом. — Я хочу… чтобы ты была всегда рядом! — истерично кричали его горящие уста, обжигающие мою плоть; я чувствовала, как ткань сгорела, оставив обнажённое тело наедине с его наказанием. Боги, помогите мне. Мной владел жестокий Фобос, нашёптывающий мне инсинуации о том, как я переверну весь мир, если приму сторону антагониста в этой трагической истории. Он удерживал меня цепями на месте, и я не смела вырываться. Потому что начала верить в свою будущую чудовищность и без пасквилей божества. Ему не пришлось ревностно тянуть цепи, чтобы поставить меня на колени и привести к усмирению; я сама склонилась перед своими страхами, позволив им управлять своей жизнью. Но внезапно передо мной появилась девушка. Нежная, как цветущая магнолия, она с виноватой улыбкой, пронизанной просветлённой горестью, указывала мне на демона, который умирал без меня. Она не видела во мне соперницу, в то время как я по своей глупости пыталась ненавистно прогнать её эфирный портрет. Я осталась один на один с Аказой, который был готов принять меня, а не призрака прошлого. Это пронзили меня таким вдохновением, что я потеряла часть рассудка, но поняла нечто важное и неприкосновенное. Все мои мысли пропитаны им, как селенитовые холстины коптов пропитаны невыгорающим королевским пурпуром. Я не хотела быть в его жизни дуадой, которая будет олицетворять тень его погибшей возлюбленной. Я желала быть монадой, которая заменит ему абсолютно всё и всех. Пока на моём разуме была пелена, я поспешила закрыть все свои гештальт, чтобы начать новую жизнь, где я буду всецело достойна его бессмертной любви. Я вцепилась в его поникшие плечи, выудив из чрева сдержанности отчаянный крик. — Я никогда не покину тебя, Аказа! Я готова отказаться от человечности, чтобы бесконечно сражаться с тобой бок о бок против несправедливости мира и бесконечно любить тебя! — пока моё сердце ещё билось, я обхватила ладонями его ошарашенное лицо, пустив электричество любви в его плоть. Я смотрела прямо в его душу и рыдала, пока умела, чтобы омыть свои колебания. Я любила его здесь и сейчас, боясь, что после перерождения буду учиться заново этому великому искусству. Я не хотела заставлять его ждать. Он и так провёл слишком много времени в безмолвном ожидании, под которым увядало наше общее начало. — Прошу, сделай меня демоном, — я впилась ногтями в его щёки, порабощая взглядом, который говорил о том, что с ним смерть и рождение — это счастье. Я говорила твёрдо, почти осмысленно и отчаянно, чтобы не упустить драгоценный момент. Я грела его своей возбуждённой кровью, пока она ещё могла быть кипятком. — Не медли. Ещё несколько минут дрожащий Аказа неверяще смотрел в мои глаза, которые сказали за меня больше перламутром слёз. Я чувствовала, как его наконец-то застал лизис, под которым печаль начала медленно увядать. Объятия стали туже и жарче, но несли в себе уже другую энергию: Аказа благодарил без слов, будто сердечно молясь у моей паперти, будучи заново уверовав в капризного Бога. Его молитвы доходили до меня со скоростью улитки, пока я переваривала своё будущее: я скоро умру. Перестану дышать ради любви, которая и была моим ядовитым кислородом. Эмоции во мне на время вымерли, чтобы облегчить обряд обращения. Мои слёзы уже ничего не выражали. Они словно увлажняли прекрасный труп, чтобы кожа совсем не иссохла, превратив меня в жуткую мумию. Я не понимала, что испытываю теперь. Но, когда ободрённый Аказа, нетерпеливо склонившись надо мной, прокусил свою нижнюю губу, я резко ожила. В меня проник одухотворяющий ток, который заставил трепетать нервные окончания крыльями влюблённых бабочек. Если его глаза были колодцами, то лишь с эликсиром любви, в котором купались самые яркие и жизнерадостные звёзды. Я смело ловила их ладонями, больше ничего не боясь, и удивлялась тому, насколько тёплыми и ручными они были. Это были начало конца и конец начала. Я верила, что смерть не принесёт мне боли, ведь Аказа, вопреки своей природе, держал меня так нежно, что я хмелела и таяла пломбиром. Я поняла: час пробил. Решимость стирала преграды, призывая к отваге. Мы не могли полностью соединиться, пока я являлась тщедушным, слабым существом, а потому я думала только об одном — как перешагну рубеж и, наконец, обрету возможность смело принимать любовь Аказы и дарить ему свою. Доверие и безграничное смирение перед обстоятельствами, разделившими наши жизни пунктиром крови и смерти, делали нас уникальными существами — отверженными человеческими законами, но благословлёнными силами из вне. — Я ни за что не отпущу тебя, — пророчили мне его губы, в которые я охотно впилась, принимая демоническую кровь, сотканную из признания и обожествления. Призрак девушки, слабо улыбнувшись, исчез. Всё закружилось, расплылось разводами, утонуло в порыве жертвенности, дарующей странное освобождение. Человек во мне умирал — рождался демон. Я утешала безграничную боль тем, что скоро всё закончится, и я скажу ему прямо в губы: «Я буду любить тебя даже за пределами человечности».