Отрада демона

Перед моими глазами произошла ужасная гекатомба: моё лежащее туловище, расчерченное гематомами, окружали мерлые тела. У двери, заклеймённой ногтями моей матери, лежало её черево. Вздутые, как солитеры, заполненные жидкостью, кишки вынуждали скручиваться спиралью мой желудок. Спираль сжимала мои внутренности сильнее по мере того, как мой мутнеющий взор заторможенно скользил по остаткам родственников. На руке отца, которую я узнала по невусам, дёрнулись мёртвенно-белые пальцы. Позже я заметила, что из локтевой области торчит влажная кость, чей вид вынудил меня отвернуться. Увиденное не столько страшило меня, сколько вызывало естественное отвращение, скручивающее в несколько узлов мои пульсирующие органы. Кровь… всюду кровь. Её тяжёлый смрад оседал на моих лёгких, как сигаретный смоуг, и удушал их бесчувственной гадюкой. Мне казалось, что она обрела физическую форму, и окружила надо мной голодным кондором, ожидая, когда всеобщий мор повалит и меня. Но, превозмогая ломоту в костях, я продолжала дышать. И смотрела на человека в чёрном костюме, который стал некой инкарнацией Святого Варфоломея, устроившего кровавую нощь. Он изящно ступал по крови, словно по королевскому шлейфу, откровенно господствовал над трупами и неотрывно смотрел на меня. А я – в его будто акриловые глаза, заполненные благостным ихором. - Ты ведь понимаешь, что твоя семья, издевающаяся над столь совершенным существом, не достойна жизни? – его голос стелился бархатом на мои уши. От избиений я частично потеряла слух, но его шёлковый глас будто возвращал меня обратно к бренной жизни, и я, как в непроглядном мавзолее, тянулась к его порочному свету. Мудзан подготавливал меня к этому происшествию несколько дней подряд. Подобно красочному инкубу, он врывался в сумерки через моё окно, когда мутные грёзы и реальность были в одной лодке, сливаясь в инь и янь. Он сразу представился мне, но я не смогла демонизировать его черты - он походил на падшего ангела, незаслуженно низвергнутого на грешную землю, пропахшую скорбной гарью. Он сказал, что настоящим адом является мой дом, и предложил уйти из него, депортировавшись в парадиз. Сладкие речи Кибутсуджи ложились на кожу бирюзовыми лепестками фиалок, касались мохнатыми лапками солнечных зайчиков, что заботливо не давали проспать тёплый восход, усыпляли и уводили за руку за грань монохромного мира. Пока он говорил со мной, я скользила водомеркой по поверхности блато, в которое меня пытались втоптать родители и брат. В его сопровождении мои ноги не касались кровавого океана; я грациозно, подобно Геспериде, огибала любые препоны, не пачкая своё белоснежное одеяние, в которое он должен был нарядить меня, суля чистоту и невинность. "Но... почему тогда жива я?", - вопрос сорвался с бутона моих губ, почти тут же иссякая, как дотлевшая в воздухе искорка пламени. Мой голос был похож на шорох, с которым падают на подоконник из-за отворённой рамы сухие корольки, оставшиеся с августовского бала, окутанные паутинкой и особым сортом тишины. Шорох, с которым тихий песок равнодушно сыплется на крышку моего гроба. Вороний взгляд демона по-прежнему гладил меня снисхождением, к которому я по-сиротски прижималась, больше не находя нигде оберег. Он стал моим апотропическим талисманом, который я мечтала носить на своей шее и не снимать веками, даже когда цепочка начнёт натирать до открытых язв. - Ты особенная, - интонация Мудзана изменилась из гранёной, готовой рвать тонкую плоть, в пришёптывающуюся, почти ласковую. В глазах всё ещё таились отравленные стрелы, а в мягкой улыбке - нежные лезвия. Его фразы - обманчиво-сладкий миндальный яд, который он подносил в лодочке своих ладоней к моему рту. Он стал моей мессией, а значит, я испью из его рук осквернённую кровь скота, поверженного эпизоотией. - Ты должна была выжить. Я испытала эскалацию дофамина от его слов. И пусть его нежность была притворна, мне хотелось верить в неё. Потому что вокруг меня больше никого не было, кроме смерти. Странным образом её душок был для меня слишком приторным, но Мудзан, играющий роль её фаворита, разбавлял мои ощущения. Её хладные губы промораживали мой костяк, а его прикосновения, подобно дразнящему вину, согревали меня в жестокую стужу. Ни один усик холода не мог проникнуть под мой свитер, связанный его заботливыми руками, которые усыпляли других мрачным ликорисом, а меня возрождал паллиативом. Да, эффект был временным, но людская вера способна наделять простые вещи мистическими свойствами. Как индейцы придали простым тотемам силу богов, так и я придам его плацебе чудесные свойства. "Мы ведь не хотим, чтобы ты умерла, верно?", - вшёптывалась в висок фраза Мудзана, который помогал моим иллюзиям расти в особой оранжерее. Там есть светило, есть камин и нет родителей, которые обращали мои мечты в осколки, которые впивались в мою грудину. Теперь же я смотрела на грудь своего брата, которая была раскрыта, как экзотический цветок - только вместо нектара там были сгустки крови и ещё трепыхающееся сердце. - Ты станешь самым прекрасным демоном, - он любовно оплетал мой разум своими предложениями, поглаживая мои щёки, пока я смотрела стеклянным взором на свежие трупы родных. Они всегда ругали меня за то, что я не могла вовремя вылизать дом. Теперь же они сами изуродовали его своими выпотрошенными, как куропатки, органами, и мне по привычке хотелось до скрежета зубов убраться перед гостем. - Самым сильным и приближённым ко мне. Тот, кто будет вершить суд над ничтожными людьми в ночи, а на рассвете дарить мне свою любовь. Мудзан ненавидел нашу человеческую диаспору, и я не понимала, что он нашёл во мне. Я избранная? Но чем? Однажды, пока он сидел в облике прекрасного юноши, я задала ему этот вопрос. Но мой взгляд был обращён к розоватой луне: она напоминала мне лимфу, которую так часто оставляли на мне избиения родных, когда я пыталась бунтовать против их беспочвенных терактов. Родители были в какой-то степени похожи на Кибутсуджи: для демона все люди были равны бесполезным крысам, и он без снедания совести проводил ежедневную дератизацию, в то время как отец с матерью пытались вытравить одну меня. Я не знала, чем моя шкура так приглянулась демону, пока он не сказал мне: «Ты приняла достаточно страданий, чтобы узреть истину этого мира: человеческие пигмеи не достойны жизни. Я вижу в твоих глазах жажду справедливости, которую можно превратить в полезное оружие. Ты рождена для того, чтобы стать моим последователем. От найкана не убежишь». Кибутсуджи сказал, что я стану отличной глиной в его руках, которая откроет ему путь на вершины. Я стану его виночерпеем, что будет подносить всего ногам фужер с вражеской кровью; он будет дегустировать напитки, а после, если они окажутся качественными, раздвинет мои уста, пустив несколько амброзийных струй в мои вены. Я не вслушивалась в чужие тирады, потому что пыталась заняться его ревизией; я не была уверена в том, что он сможет дать мне что-то лучше синяков и ссадин, к которым уже привыкло моё тело. Он видел, что меня можно заполнить полезными знаниями, потому что я пустая оболочка. Я была нужна ему, как редкий антиквариат. А затем Мудзан сказал, что у меня красивое имя. Оно звучит, как звон рыцарской брони, которую я несу в хлопковом платье, гордо возвышаясь над теми, кто пытался опустить меня в бездну позора. И на минуту я представила себе, как я, хрупкое и худосочное создание, освобождаюсь от оков унижения, обретая долгожданные крылья особенных Валькирий. В эти секунды я успела запутаться в зефирных облаках, вкусить млечный сок и упасть в ангельскую перину под арфную колыбель элохимов. Именно так живут демоны под началом создания, который проклинает и одновременно благословляет? Если это так, я готова принять свою участь - ведь мне больше нечего терять. Я поняла: он тоже нужен мне. Как личный и единственный хозяин, который будет истово полировать меня до тех пор, пока я не заржавею. Я не готова жить самостоятельно. - А что... делать с ними? - спросила я отсутствующим голосом, разглядывая трупы. Глухой занавес тьмы спал с моих глаз, вернув в реальность; я должна была поблагодарить их хотя бы за то, что они взрастили меня для демона. - Мёртвые люди должны оставаться мёртвыми даже в воспоминаниях, - поглаживая мой локон, проговорил Мудзан, депривируя мою совесть. Его глас, как и прежде, оккупировал мой рассудок, подобно мелодии дьявольской флейты; все мои рефлексы поддавались его власти и фанатично признавали в нём законного императора. Я прислушивалась к нему, как несмышлённый ребёнок, позволяя ему вести в этом попурри. - Представь себе, что их уничтожила катастрофа. Обычный ход вещей, которому не стоит придавать значение. В этот момент в моей памяти случился ренессанс: я снова ощутила грязные прикосновения своего брата к моему бедру. Ещё несколько минут назад он пытался сломить мои сопротивления, чтобы снять с меня одежду: сковал руки так, что на них остались багровые следы, сдавил своей тушей, вызвав приступ асфиксии, и дал хлёсткую пощёчину, чтобы я перестала раскрывать рот в жалобном крике. Я вспомнила вкус его испорченной крови на своих сухих губах и сумрачный взгляд Мудзана, чья рука прошла сквозь его лёгкие. Мне никогда не забыть, как бешено вращались вертикальные зрачки демона, которому я прошептала бесшумное, как флирт колосьев с ветром: «Спасибо...». Мне никогда не забыть, как Кибутсуджи, бережно опустивший подол моей юбки, томно сказал: «Я дам тебе такую силу, с которой ты сможешь оттолкнуть любое нежеланное прикосновение ничтожеств. Больше никто не прикоснётся к твоему особенному телу. Кроме меня». Гранат моего сердца раскрылся от волнения, уронив пару зёрен неуместного смущения. На мою кожу словно нанизывали перлы бесконечных мурашек. Я заново поворачивала в памяти момент, где его ледяные пальцы ненавязчиво ласкали моё бедро, от чего я не испытала привычное отвращение. Я будто поймала медвяно-молочные звёзды, которые тают на языке патокой. Я испытала имплицитную истому, услышала умиротворяющую монодию и вкусила сочные плоды Эдема, эгоистично требуя добавки, но не решаясь высказаться вслух. - Ты поймёшь эту истину, когда станешь выше своей сущности, - пообещал Мудзан, вытаскивая меня из мыслей. Я повернулась к нему, внимая чарующему голосу, и осознала, что хочу стать ближе к понятию его мировоззрения. Я хочу стать катаклизмом, который будет разрушать чужие судьбы без обиды совести. Я хочу жить так, словно мне больше не придётся бояться выйти из своей комнаты, столкнувшись с нападками родителей или попыткой брата изнасиловать меня. - Тогда обратите меня, - с чувством выдохнула я, неотрывно смотря в умеренно распахнутые от удивления глаза Кибутсуджи. Я хотела познать вкус безразличия, чтобы спокойно смотреть на обезображенные трупы своих родственников-истязателей. Хотела привыкнуть к запаху крови, который сейчас вызывал подспудное стремление стереть эту мерзкую жидкость. Хотела устроить геноцид в затхлом холле своей души, чтобы истребить страдания, принесённые горючими городскими ветрами и безымянными отбросами окраин. Хотела вытащить все червоточины, всех внутренних червей, пожирающих мою тягу к жизни, все чёрные крапы на белом холсте своего мглистого будущего. И, увидев одобрение в глазах Мудзана, я отказалась поддаваться каким-либо жалким сомнениям. Если он ненавидит человеческую суть, тогда я ненавижу её тоже. Его силуэт склонился надо мной, слившись с густой темнотой, и я увидела лишь лилейную длань, с которой падали алые окатышы. Пальцы его свободной руки стремительно обхватили мой подбородок, раскрыв силой рот. Я чувствовала лишь его горячее дыхание, от которого могли сейчас запотеть окна, и металлический привкус на рецепторах. - Прими меня, как кузнеца твоей судьбы, что выкует тебе достойную жизнь и отразит твои слабости, - его голос ныне звучал утробно, и я почувствовала внутри вибрацию, словно вся его сущность проникла в меня, стала со мной одним организмом. Падение капель и сбитое дыхание Кибутсуджи доносились до меня разборчивее, рельефнее, явственнее. Паралелльно я слышала глухие удары сердца Мудзана, который испытал экзальтацию от увиденного зрелища. Будучи человеком, мне было не дано его слышать, что превращало тело Мудзана в идеальный, но неживой сосуд. Теперь же эффект восприятия демонического истока переменился — передо мной возвышалось создание, отнюдь не лишённое жизненных функций и процессов, тем не менее, уловить и постичь их мог только такой же демон. Данное открытие окунуло меня в какое-то странное исступление, в экстаз: я посмотрела на своего союзника совсем иначе, и эти жаркие чувства, окунувшие меня с головой в лаву, пугали и одновременно восхищали. Почему-то перед своей временной смертью мне до дрожи в костях хотелось захватить его чистое лицо в ладони, чтобы оставить на кончиках пальцев след его мягкости и гладкости. Холод во мне ширился и, добравшись до сердца, сковал его каменной коркой льда. Страдание выстрелило в последний раз, скрутив меня ошеломляюще сильной судорогой. Я изгибалась ивовым прутом, который жаждал изломиться для завершения мук, захлёбываясь в своём пандемониумном крике, который раздирал мою гортань. Я почувствовала, как руки Мудзана подхватили моё корчущееся в агонии тело, в которое словно вселились обезумевшие бесы. Зрение, всё время меняющее свою трансфокацию, уловило невозмутимое полотно его лица; Кибутсуджи, который уверенно нёс меня на улицу, не тревожили мои одичавшие вопли. Он хладнокровно удерживал меня на одном месте, не позволяя выпасть моей извивающейся ужаленой змеёй плоти. Если бы меня не кололо со всех сторон обращением, я бы ощутила кризализм в его компании. Когда я оказалась под светом луны, сладкая дрёма склеила прополисом мои ресницы, завернув в пушистые сети, как закуклившуюся гусеницу. Дыхание на время застряло в груди, чтобы, накопившись, выйти с новой силой. Я неожиданно вздрогнула, урывками хватая кислород, словно выбравшись из толщи воды, под лунным куполом, который заботливо даровал мне сверхъестественную энергию. Запах крови ощущался ещё более острее, но ныне он вызывал лишь чувство голода: я алкала его, сжимала кулаки, представляя, как по-звериному слизываю его с мертвецов, и нервно царапала горло, чтобы замедлить нестерпимую жажду, которая норовила прожечь горло вулканической сферой. Я пережила ассимиляцию, ощущая, как зарождаются эмбрионы развращённых и страшных желаний, которые вызывали у моей модифицированной природы нездоровый ажиотаж. Я часто-часто моргала, пытаясь по-младенчески познать мир в ином фокусе, но более чётко я видела именно луну и ещё более восхитительного Мудзана на её фоне. Одержимо глядя на два чуда, я, вопреки мучительному перерождению, без усталости встала навстречу своим повелителям. Отныне в моём взгляде покоилась лишь безоговорочная преданность, - больше я ничего не различала, - которую Кибутсуджи встретил с какой-то июльской улыбкой - блик дальнего, но безмерно тёплого света. Я могла запутаться в ворохе увиденного, но мне показалось, что едкость схлынула с него, оставив откровенное восхищение произведением искусства. - Самый прекрасный демон должен употреблять лишь лучшую пищу, - его голос зазвучал для меня трепетным полётом любвеобильных мотыльков, и я совершенно спокойно приняла из его ладоней замершее сердце брата, больше не чувствуя яростное отторжение. Плоть бывшего мучителя, хрустевшая на моих клыках, казалась благодатью, а горделивый взгляд демона - высшей наградой, ради которой я обращу всё человечество в кровавое месиво.