Отрада демона

— Юши-и-и-иро, — игриво звал мой голос, и собственные руки, обвившие плечи возлюбленного энтадой, требовательно призывали его поднять алмазные флажки в честь согласия с моими условиями. — Давай помогу тебе осмотреть пациента? Юширо благоговейно вздрогнул, словно, будучи халиктом, вкусив качественную пергу, какую не встретишь в родном улее. Я чувствовала, как он пружинисто напрягся от моего навязчивого шарма, но всё равно продолжал усердно заниматься исследованием; он проверял температуру мёртвенно-серой женщины, впавшей в некий анабиоз, и параллельно пытался справиться с моим влиянием. Я же, подобно безнравственной гризетке, продолжала напирать, не желая оставлять демона в одиночестве; зная его природу, я жаждала облегчить его муки. — Твои руки… — он задержал последующие слова в горле, пытаясь справиться с ворохом чувств; я чувствовала его взаимную, магнитическую тягу ко мне через его пульсирующую длань, трепетно стискивающую мою, — должны заниматься чем-то более чистым. — Эй, оскорбляешь людей? — шутливо заметила я, пытаясь разрядить душную обстановку и заодно остановить собственные признаки эритемы — алые пятна на жарких, будто опалённых полымем, щеках. Юширо замолчал на несколько секунд, чтобы попытаться спокойно положить влажную тряпку на чужое чело. Но я чувствовала, что галеон его мыслей плавал слишком далеко от пациентки; на миг мне даже показалось, что его возбуждённое сердце передало мне пламенный отклик через согбенную спину, и я лихорадочно затряслась от истомы, разлившейся по бирюзе вен. Он был слишком отзывчивым к моему вниманию, и это заставляло дрожать мои пальцы, на кончиках которых пульсировали гитарные ритмы любви. Уже через несколько секунд Юширо, производящий видимость опьянённого авамори, взволнованно повернулся к моей персоне. Так он начал бесконечно падать в мои зрачки — безвоздушные провалы чёрных хрусталей, где ему наконец-то удалось омыть каждую мысль своим прикосновением, как глубокий порез. Его прекрасное самообладание норовило обратиться в бесполезную дресву. Я смотрела на него с тем же электрическим напряжением, наслаждаясь ответной передачей приятного тока. Ни с кем прежде мне не доводилось испытывать подобные мистические чувства. — По правде говоря, я бы лучше оставил их здесь, а сам сбежал с тобой в безопасный мир, где, кроме того, никто не будет пялиться на тебя. Несмотря на романтизм произнесённой перспективы, моё лицо оборонилось скептицизмом; я осознавала, что Юширо не слишком жалует хомисов, но в глубине души мне стало обидно за своих сородичей. В моей душе образовалась горная цепочка смешанных конгломератов, и возмущение отделялось заметным отрогом. Нельзя бросать нуждающихся даже в момент разгорающейся любви; долг есть долг, и человеческая солидарность есть солидарность. Мой амурный настрой механически спал под гуманными доводами. — Это шутка, — вовремя спохватился Юширо, и моё сгладившееся лицо тут же засияло, как империал, широкой улыбкой. Но моему свету пришлось тут же померкнуть, когда демон продолжил свою речь бесформенным и бесцветным тоном. — Ты ведь знаешь, что мне самому будет лучше натренировать свою волю для тебя, — я резко замолкла, ощутив себя виноватой в его принудительном мазохизме. — Мне стыдно смотреть на тебя позорным голодным псом, который не может остановить слюноотделение. Смотреть так на женщину… отвратительно. Будто я… Юширо прервал свою тираду, чтобы отдышаться; графиты его бровей свелись к переносице, и всё напрягшееся тело создало впечатление болезни импетиго, при которой все пузырьки на его коже сейчас лопнут, стерев упоминания и о владельце. Тема наших расхождений всегда задевала его гигантским калибром, вызывая дисфункции в психическом состоянии. Он начинал чувствовать себя ничтожной тенью, отрицающая наличие отбрасывающего тела. Мне же только оставалось подбирать за отведённое время до мандража гейзера правильные полномочия префектуры возлюбленной, которая может надёжно препнуть его. Лучше всего подойдёт демократический, располагающий к себе тон, чтобы он смог подчиниться отроковице, увидев в ней мудреца. Иначе я раньше времени окажусь возле погоста, похоронив свои надежды на наше будущее, в которое, несмотря ни на что, я хотела искренне и всепоглощающе верить. Я та, что готова грызть любые верёвки, даже мнимые, даже ирреальные, чтобы он плыл ровно по поверхности, без кривых одиссей. — Юши, успокойся, я всё понимаю, — я подступила ближе к нему, коснувшись рукой чужой ланиты: гладкая, как жемчуг, истязаемая сейчас кармином, пока я проявляю ласку к потерянному демону. — Мне тоже трудно контролировать слюну, когда я вижу вкусный стейк, — в очередной раз я потушила пожар неловкости шуткой. — Голод — естественная вещь. И знаешь, мне даже нравится твоя реакция на меня; лестно осознавать, что хоть кто-то искренне пускает на меня слюну, самооценка просто достизает небес. Плети металлического плюща нежно, но настойчиво оплели замолчавшие запястья Юширо, призывая его утихомирить исток самобичевания. На донышке зрачков всколыхнулось понимание. Он перестал мариноваться в формалине декабрьской стылости, намекнув мне, что готов вернуться на июльский раут, где тепло, улыбчиво и мягко. — Глупая, — фыркнул он на мой сюр, скривившись так, будто ему довелось попробовать лимонную корку. — Но всё же… — смягчившись и задержав на мне пристальный взгляд, от которого, кажется, возбуждённо подпрыгнул мой костяк, Юширо продолжил, — какая же ты прекрасная. Я неожиданно превратилась в иней, что застыл под ледяным рассветом на чьих-то стебельках, успевших слиться воедино со мной. Теперь настала моя очередь мысленно смотреть на покачивание маятника, который прилежно рубил хорошенькие головы заговорщицам-минутам, что капали в безликое никуда. Юширо, довольный произведённым эффектом, шаловливо ущипнул меня за шёлково-алую щёку, уже невозмутимо вернувшись к докторскому ремеслу. Я же, смущённая и возмущённая, пыталась устоять на полу, который внезапно стал тонким и скользким, как апрельский ледок: подтаявший, готовый в любой момент треснуть, открыв тёмную топь вод неизведанного. Теперь лазарет наполнился концентрированной тишиной, и о стене дробились холостыми патронами лишь шуршания медицинских инструментов. В искусстве я всегда была адептом античности как эталона и образца гармоничности, сияния благолепия в её первозданном виде. Но в Юширо мне даже нравилось смешение греческого Бога с лекалами «совершенства», что пытается привить нам современное общество. Я любовалась тем, как искусно он ухаживал за больной, словно аккуратно собирая маркетри, и не заметила, как порезалась о скальпель. Острая боль хотела выудить силой стон, зацепив его серебряным крючком, как золотую рыбку, но я сдержалась, чтобы не привлечь внимание демона. Я должна быть сильной… для него. — Снова поранилась, неуклюжая женщина, — неслышным серафимом приземлился на моё плечо голос Юширо, заставив меня встревоженно обернуться, заткнув рану пальцами. Я пыталась неумело оправдаться, внушив и себе, и ему, что со мной всё в порядке. Но кровавые окатыши продолжали оседать на полу неряшливыми кляксами, а спокойный, даже несколько насмешливый до этого Юширо внезапно побледнел, принюхавшись к вожделенному фимиаму. Я прочитала, как его сдержанность начала терпеть некроз. Его руки резко впились обозлёнными гадюками в мои запястья, и, охнув, я ощутила через прикосновение мерлый холод, словно меня намеревалась придушить ущербная селена, гонимая утром. Я смотрела то в его хаотично подрагивающие зрачки, то на собственную кровь, которая предательски громко капала на пол. — Единственное, с чем мне сложно работать в плане людей — с твоей кровью, — он прислонился лбом к моему лбу, дыша так тяжело и порывисто, что, будь моё тело сотворено из плексигласа, я бы уже давно запотела. Каждое его слово ныне вылетало кремнем с губ, которым он мучительно давился, пытаясь заглотить их обратно. Ради моей безопасности. — Я с трудом могу бороться с алчбой. Она невыносима… Я видела, как в криницах его зрачков отражалась страшная полидипсия, от которой зудел его желудок, подобно фурункулам на воспалённой дерме. Рот Юширо, полнящийся вязкой слюной, искривлялся, воспроизводя лишь глоссолалию, словно он находился в топкой прострации. Я видела его внутреннюю баталию с природными инстинктами, которая поставила его коленями на эшафот; кровожадные зрители захлёбывались в своих одержимых криках, палач туго стягивал гарроту на его шее, а демон, находясь в плачевном положении перед оргиастической мессой, продолжал отчаянно бороться с сильнейшим удушением. Я не находила слов, чтобы выразить болезненное сочувствие, колющее меня со всех сторон бандерильями. Однако они и вовсе не требовались здесь. Кто я такая, чтобы понять его? Однажды Юширо выругался на Танджиро, который задал ему неосторожный вопрос о его жизни, и с тех пор я впадала чуть ли не в синкоп, представляя себе, как он делает выговор жалкому пигмею вроде меня, который привык жить на условиях альпинария. Поэтому мне приходилось хранить молчание в реликварии, чтобы оно точно не выскочило наружу, пробудив очередную коррозию в теле Юширо, который не заслужил такой несправедливой участи. Только не он. Моё тело неожиданно приняло состояние восковой гибкости, что впоследствии обратилось в ригидную каталепсию. Отнюдь не из-за страха за свою никчёмную жизнь. Я дрожала за возлюбленного, который впал в сомнабулизм. Мученически сжимая веки, я мысленно пыталась вспомнить все молитвы в евангелии, надеясь придать им физическое воздействие на его разум, подверженный звериному голоду. В мою кровь будто проник эмбол, уничтоживший здоровое состояние организма. Мне было страшно смотреть в глаза Юширо, в которых отражалась целая война, принёсшая огромные и ценные утраты. Я ничего не могла сделать с процессом, потому что являлась ничтожным человеком, и от собственного бессилия видела всё в науровом цвете; ни одного просвета и щели для того, чтобы вдохнуть чистый кислород, не отравленный страданием. Но через некоторое время я ощутила, как хватка Юширо ослабилась, и это позволило мне наконец-то распахнуть тяжёлый занавес век. Я заметила, что его аспидные зрачки вернули себе былую форму. Дыхание визави перестало походить на предсмертные стоны животного, поваленного мором. Усилием воли он начал чувствовать постепенную амнистию от демонической сферы, и был награждён за это временной летаргией, усыпившей побочное вожделение плоти. Я тоже испытала чувство, сравнимое со свободным ристанием по эмпирею. Однако его учащённый пульс давал знак того, что ещё не всё кончено; битва оставила свой неизгладимый отпечаток, требовавший жертвоприношение. Юширо мог вполне спокойно взять мою кровь, чтобы окончательно ослабить действие природы, но он благородно, по-рыцарски держался отстранённо, переживая внутри целый ритуал инквизиции. И я не понимала, почему высшее существо занимается флагелланством ради меня. Сейчас, когда он уверенно балансировал в реальности, я была готова без боязни отдать ему свой карминный эликсир. Я понимала, что любовь к демону равносильна продаже квинтэссенции души, и подписала контракт своей кровью. Но мой возлюбленный почему-то продолжал держать себя в узде; он хотел уберечь меня своей жертвой, но она же причиняла мне ещё больший вред. Жизнь с ним дала понять мне, что альтруизма на самом деле не существует; это красивая и келейная обёртка для эгоцентризма. Совершая благо для других, мы совершаем его для себя: пока близкие в безопасности, в первую очередь эйфорию испытываем мы от того, что наш эгоистичный план обрёл успех. Я хотела, чтобы в нашем тандеме Юширо не пытался строить из себя героя, а принимал мои подвиги, как нечто должное, чтобы никто из нас не оставался корыстолюбом. Он должен жить ради своих интересов, чтобы я имела честь лицезреть его благополучие. И всё же… всё снова, кутаясь в Колесо Сансары, возвращалось на круги взаимного эгоизма. Моя противоречивая философия не смогла привести меня к здравому эмпиризму, поэтому я вернулась к своей низменной натуре, алчущей исцеление любимого, чтобы самой вкусить живительную амброзию. — Выпей, — мягким требованием огласила я, услышав в голове пробуждающее камлание. — Я не против… — стушевавшись, на рефлекторном испуге добавила я, робко протянув руку к его бледному лицу. — Так ты хоть немного утолишь дискомфорт. Тамаё-сама говорила, что тебе нужно совсем немного. Юширо колебался, будто ограждённый балюстрадой; словно я представляла фату-моргану, к которой хочется прикоснуться, но нельзя. Однако даже вековой мегалит будет сломан, если подобрать к нему достойную артиллерию; я надавила на его нюх, распространив флюиды своей крови удачным мановением руки, и демон, утробно прорычав в раздражении и нетерпении, почти решительно прильнул губами к моей открытой ране. Теперь всё стояла на своих местах, и мой прирученный эгоизм тихо ликовал в стороне. Влажный язык Юширо, собирающий мои капли, подобно коллекционеру недостающие детали антиквариата, наслаивал на мою кожу обильные мурашки. Я чувствовала, как мы оба ещё минуту назад плавились в Аваддоне, а теперь переплывали райскую реку Куасар, чтобы достичь самого Эдема. Он пил с жадностью, неистовством и ревностью, благодаря чему я ощущала себя необходимой и сильной, способной если не сразить весь мир, то вдохновить на это неприступного демона, презирающего человеческий род. Одухотворённая, я впивалась пальцами в его мягкие волосы и одобрительно поглаживала макушку, как шерсть мурчащему коту. Юширо, насытившись, отстранился от моей руки, которую обдало холодом грануляции. Он, несмотря на моё личное разрешение, всё ещё покаянно смотрел в мои туманные глаза, которые отражали с любовью кровь на его устах; глядя на неё, я чувствовала, как демон всецело принадлежит мне. Он никуда не уйдёт, будучи привязанным к моей человеческой сути, и это пробудило во мне стойкое ощущение сатори, передавшееся и Юширо, который любовался моей мирной улыбкой. — Ты такая красивая, когда расслабляешься, — загипнотизированно сказал он; так машинально и слепо, что мне, ассоциирующей этот порыв с глупостью наивного школьника, хотелось польщённо засмеяться. Но я понимала, что ничем не отличаюсь от него. Разве только могу сдерживать собственные сентиментальные глупости. Но идиллия была разрушена призрачным обликом одной демоницы, которую я бы и сама предпочла выбрать в качестве верной спутницы на месте возлюбленного. Принятие собственного поражения отдавало наркотической горечью, но я, увы, не была лишена этой способности. Я завидовала тем, кто с лёгкостью строил воздушные замки, воображая себя краеугольным камнем всей земли, пока мне было дано выполнять функции плебея в их фантазиях. Тамаё и Юширо стоили друг друга: оба подходили по расе, не имея никаких препон к воссоединению, являлись единственными светочами в своём Иркалле, и при этом им было не суждено познать высь эмпирея. Какое жалкое зрелище; самые достойные из падших вынуждены стоять лишь у прага родной крепости. До чего же ты жестока, госпожа Жизнь, любящая укутывать в траурные плащи своих поклонников. — Но я буду такой не всегда, — с отблеском глубокой печали предупредила я, пристыженно опустив голову. — В отличие от Тамаё-самы. Но Юширо не внял моим словам, вопреки моим суждениям. Погрузившись в собственные комплексы, я была сама придавлена ими, словно гранитом надгробий, но демон осторожно вытащил моё целое тело. Глядя в его какие-то просветлённые глаза, я ощутила себя на минуту тигелем, который не повредят ни буйный огонь, ни жидкий металл. Его любящий взгляд никогда не обманывал меня, но сейчас я почему-то всё равно боялась до торможения сердца выпасть из своего Партеза, где мы оба молились древу жизни Кенац цар о нашем будущем. — Для меня ты всегда будешь красивой, — непоколебимо сказал он, уже более смело шагнув ко мне. — Чувства к Тамаё-сан были всего лишь привязанностью. А тебя я… люблю, — притихнув, трогательно признался Юширо, заполнив витраж моего счастья последним радужным осколком. Я не находила себе место после этих слов: мне хотелось пылать, сгореть дотла в собственном бархатном огне, порывисто обнять его и не отпускать, даже когда старость совсем подкосит мою физическую силу. Нас разделит только моя смерть, и с плеч демона спадёт лишь моя костяная рука. Однако я всё ещё отчаянно надеялась на бессмертие, тайно подговаривая к этому Тамаё-саму. — И я буду всегда сдерживать голод по твоей крови, и голод других демонов, чтобы уберечь твою драгоценную жизнь.