Отрада демона

В этом сезоне постоянно шли дожди: то шёлковые ливни, спрядённые маренговой тучей, от которых в фарватерах зацветали бланжевые нимфеи, то мелкодисперсная водяная взвесь, заставлявшая кончики волос завиваться кольцами, словно опиумный дым. Тамаё-сан была особенно отрешённой в такую погоду; над ней будто клубились глобулы, а сама она пропускала через сито уставшего тела печальный реквием прошлых дней, которые уже не вернуть даже с помощью медицины. Оттирая деликатный скальпель от демонического ихора, Тамаё-сан наверняка думала о том, как жесток и несправедлив этот мир и как она устала играть по его правилам, получая лишь новые раны и вскрывая застарелые рубцы. В играх всегда должен быть победитель. Она же целилась мячом точно в ворота, но иллюзии отражали её поражение, вынуждая брать бесконечные реваншы. Очередная семейная пара, попавшая в злачную ловушку Мудзана, попала в её руки. Тамаё-сан демонстрировала лишь сухой профессионализм, но в глубине души, за куртиной, где она прятала свои переживания, шевелилась чёрной змеёй глубокая зависть; она ещё может спасти их хрупкое счастье, но своё ей уже не реконструировать. Трупы, к сожалению, не сломанные клинки, которые засияют ярче после реставрации. Смерть — не лакуна на старых рукописях, которую можно восстановить с помощью конъектуры. Тамаё-сан, должно быть, слишком часто думала об этом, из-за чего её красота начала постепенно вянуть забытым цветком. По-детски влюблённый Юширо не замечал в ней недостатков, а любящая я стремилась залатать каждую вскрывшуюся мелочь в ней. — Тамаё-сан, Вам нужно отдохнуть, — вкрадчиво посоветовала я, возложив ладони на её хрупкие плечи, на которые она смеет взваливать слишком много груза. Она ведь не портупея, чтобы носить холодное оружие, и даже не котомка, в которой паломник прячет яства на вечер. Я нежно растирала её плечи, пытаясь склеить облупившиеся осколки её самообладания. Тамаё-сан почти не внимала моим робким ласкам, в которые я пыталась вложить свою душу, свою благодарность за то, что она когда-то спасла меня от смертельной болезни и подарила веру в то, что между демонами и людьми может быть здоровый союз. Если бы не она, я бы, наверное, вступила на тропу войны и валялась бы уже в грязи после первой битвы, будучи неподготовленной к блокаде. Жаль, что я не могла ответно отговорить её от мести, которая является отравой для организма; она медленно-медленно губит человечность, разбавляя кровь в венах кипятком бесполезной ненависти. Утыкаясь носом в пышный шёлк её волос, увитых фимиамом маджентовой космеи, я всё больше убеждалась, что я бессильна против её сумрачных стремлений. — Я не могу, — говорит она, и сквозь мягкость её голоса прорастает непривычная твёрдость. Её тонкие пальчики сжимают мои, покоящиеся на её ключицах. Она сжимает их, как ценную реликвию, и я понимаю, что она видит в горечном бреду руку дорогого мужа, которую бы ей не хотелось сейчас отпускать. — Я должна остановить Мудзана, пока он не создал ещё больше демонов. Пока он не уничтожил сотни невинных жизней и не загубил их светлое будущее… Тамаё-сан заиндевела, словно некая внутренняя стужа, ранее сдерживаемая силой воли, обрела власть и свободу, и теперь обволакивала демонессу густой хмарой. Хлорно-белые руки, безвольные и невесомые, словно сотканные из стеклянной паутины и зимнего тумана, лежали заснувшими горлинками на коленях. Её лицо окрасила бледность кладбищенских лилиумов. Она смотрела на свои трясущиеся ладони так, словно на них были все её планы, разом обратившиеся в антрацитовую труху. Сейчас ей даже не помогла бы отойти гальванизация. Все демоны лишались воспоминаний и жили настоящим, но только не Тамаё-сан, которая продолжала барахтаться в клетке со своей мёртвой семьёй. Пожалуй, эта мысль тоже заставляла меня чувствовать поражение. Мне бы хотелось, чтобы она была свободной от тягот прошлого, но призраки по-прежнему стояли между нами. Я чувствовала себя Флёр-де-Лис, которая ревновала Феба к прекрасной Эсмеральде. Эта мысль скользнула по мне листком осоки, оставив незримый, бескровный, но весьма болезненный порез. У меня, как и у Юширо, не было шанса стоять рядом с ней. Отдавшая сердце прошлому, Тамаё-сан никогда не сможет разглядеть счастье в настоящем. Даже если бы люди из Средневековья каким-то образом попали в современный социум, им были бы милы смятая копытами каурок доблестная пехота, гладиаторские бои без правил и дудение в рог дозорными с мрачных башен. Точно так же Тамаё-сан будет приятнее обнимать похолодевшие тела, чем привыкать к теплу чужестранцев. Мы не могли изменить что-то в ходе её жизни, поскольку она сама нарисовала свою судьбу нестираемыми чернилами. — Тогда мне остаётся только помочь Вам, чтобы Ваша боль стала более терпимой, — смиренно выдохнула я, прижав к себе миниатюрное тело сильной женщины, которую мне хотелось одарить естественной слабостью. Да только она не поймёт этот сентиментальный порыв. Тамаё-сан привыкла защищать саму себя и всех, кто находится под её горячим и заботливым крылом. Интуицией я почувствовала, что она очень слабо улыбнулась. Это была редкая и искренняя улыбка, распустившаяся ярким пятном посреди руин, которые мы называли Японией. Я опцетилась от своего эгоистичного желания лишить её мыслей о семье, и приняла своё положение доброго друга для неё, который построит крепкий, как желвь, фундамент для её умиротворения. Я почувствовала тихую благодарность, вибрирующую в её маленьком сердце, которое не почернело от новой природы. Она — удивительное существо. Следовать за ней, как вкушать небесную манну. И этого для меня должно быть достаточно, чтобы ощущать покой. Говорят, что в демонах отмирают любые чувства, подобно реликтовым остаткам. Я рада, что мои обрели жизнь в этом порочном теле, что частично очищает меня от дьявольской сути. Возможно, когда мы умрём, — а мне бы обязательно хотелось оказаться в объятиях Тамаё-сан, — мы окажемся ближе к Эмпирею. Параллельно я наблюдала за Юширо, чьи глаза блестели, как драхма, и почти злорадно посмеивалась от его ревности. Мы как кошка с собакой, которые боролись за внимание хозяйки, которая, чувствуя наш совместный натиск, приходила к выводу, что нас проще разослать по приютам. В этом тандеме, где нам с юношей было суждено оставаться утешением для Тамаё-сан, всё-таки было нечто прелестное. Наверное, проявляющаяся строгость любимой хранительницы, которая пыталась внести в наш очаг благотворный огонь перемирия; это был один из тех редкостных моментов, когда Тамаё-сан оживала и проявляла родительские эмоции, возвращаясь на тропу настоящего времени, в котором мы с Юширо безмолвно ждали, как сторожевой Сфинкс своего скрупулёзного археолога, что сохранит историю для детей. — Юширо, перестань так озлобленно смотреть на (Твоё имя)! — её тонкие брови очаровательно напряглись, и мы в этот момент подумали с коллегой о том, что даже злость не портит эту прекрасную женщину. Она в ту же секунду смягчилась, запустив пальцы в мои волосы, и посмотрела с материнской любовью на смущённого Юширо, который стал свидетелем моего мысленного катарсиса от немого восторга. — Вы оба нужны мне живыми… потому что без вас мне было бы тяжело бороться за свою никчёмную жизнь.