Отрада демона

Происходившее напоминало мне осаду Орлеанской Девы: настойчивая резня, отчаянные вопли в нетленной войне и багряные водопады, ставшие благородным источником для новорождённого демона. В его глазах горел этернальный огонь чужой ненависти. Почему именно он, исток света и покоя, обречён стать эмбрионом ярости? Почему глазам, в которых сокрыта святость, суждено погаснуть во мгле демонической злобы? Я всегда верила в то, что его окружает божья эгида, но… Бог умер для меня сегодня. Его ослепительное сияние кануло в бездне мрака, поглотив и мою надежду на будущее, которую я видела только в нём. Падая на колени посреди незаслуженных казней, я безотчётно повторяла со слезами на глазах его имя. — Танджиро… Заветное имя, завёрнутое в туринскую плащаницу, пробуждало ныне не боевой трепет, а нетленную скорбь. Улыбка, сверкающая реймсской стеклянницей, оставила за собой лишь пепел почивших надежд. Его глаза больше не переливались сакраментальным вином; залитые кровью бывших союзников, они пульсировали ячеством проклятого Мудзана. Почему ты, бессмертное отродье, не можешь оставить нас в покое?! Мы доказали тебе, что люди достойны жизни. Мы боролись, умирали, страдали, стирали бесконечные слёзы и заново сражались, пока вы позорно сгорали на солнечном свете. Что тебе нужно ещё?! Оставить свой грязный след? Только не на нём! Нет… Он меньше всех достоин нести твоё наследие, Мудзан. Возьми лучше меня — в моей сфере достаточно сейчас ненависти, чтобы стать твоим эпилогом. Но… ты не слышишь мои мольбы. Ты ведь знаешь, что меня сразу обезглавят. А он — сильный. Демон или человек, Танджиро с акрибией расправлялся с препонами, пока Мудзан внутри него торжественно усмехался. Ты чувствуешь сатисфакцию, да? Человечество своеобразно искупляет свою вину перед твоим господством, пока святой, ослеплённый тьмой, карает их твоей невидимой десницей. Никто не в силах помешать ему. Потому что, вопреки демоническому отблеску в зрачках, все видят в его глубинах трогательное: «Двигайся по тому пути, который ты считаешь правильным, не слушая других. А если кто-то остановит тебя, (Твоё имя), я дважды ударю его головой. И буду бить до тех пор, пока он не отступит от тебя. А лоб у меня крепкий, как у мамы». Я… никак не могу забыть те его воодушевляющие слова. Они звучат по-детски нелепо, но его воинственная интонация, животрепещущая улыбка и мимолётное прикосновение к руке, оставляющее нежное послевкусие бламанже, рождают во мне сотню пламенных бабочек. Словно сотканные из меча погибшего Кёджуро, они опалили каждый мой участок, заставив зажить открытые раны. В тот день я крепко сжала клинок, сразив своего первого демона на вступительном экзамене, и навечно запомнила твою улыбку, поразившую копьём Лонгина. Тогда я подумала, что ради света этой улыбки стоит рисковать собой, чтобы она не погасла. Но теперь заветный маятник сгинул в дьявольской бездне. Последняя сыворотка, которую должна была воткнуть в тебя Канао, разбилась вдребезги от удара колючего отростка из твоего крестца. Я слышала, как внутри твоего захваченного организма завибрировал гомерический смех фанфарона, из-за которого рассвет должен был окраситься в алый. Я видела, как мои товарищи утопали в ахроматической воронке. Должно быть, под их рёбрами тоже были адские рези, а вместо сердца забился кусок льда. И всё же… их дрожащие руки будто сковали веригами святого Петра руки вопящего чудовища. Осталось, пробравшись сквозь водопад чужих и собственных слез, добраться до твоего источника жизни. Я крепко сжала свой ледяной клинок, как в тот день, когда ты помог мне вырвать с корнем настоящее зло. Ты болезненно кричишь, как лудоман, но я отчётливо слышу твой робкой комплимент: «У каждого человека есть свой неповторимый запах. В твоём нотки незрелого цветка, который только собирается распуститься, и он обещает благоухать усерднее всех цветов в саду. А… эмм, т-ты не против того, что я так долго обнюхиваю тебя? Просто…то действительно необычный запах, который говорит многое о твоём характере». В моей голове начинается пситтацизм. Потому что воспоминания наслаиваются на меня сладкой плёнкой, из которой не хочется добровольно выходить. «Если ты не против, я хочу стать тем, кто поможет вырасти твоему внутреннему цветку». Я зажмуриваю глаза так, что становится больно от возникших фосфенов. Почему, почему те беззаботные времена, когда мы незаметно сближались под флёром звёздной тишины, должны были закончиться под натиском войны? Почему счастливые времена имеют столь короткий срок, Танджиро? Сталь призывающе обжигает мою кожу, вылавливая из тумана ванильных грёз. Я несусь быстрее Зевсовой молнии, накладывая на себя шлейф забвения, в котором меня отрезвит только наша смешанная кровь. Мой клинок делает несколько поворотов в твоей груди, пока твоя демоническая рука совершает смертельные обороты в моей. Я знала, на что иду. Боль не ослепляет. Она дарует облегчение, когда Мудзан в твоём онемевшем сердце издаёт предсмертный вздох, позволяя твоим человеческим глазам прозреть. В моих — экуменическое умиротворение, в твоих — печальный и тихий ужас. — (Твоё имя)… Между нами зарождается ретордация. Вселенная милостиво замораживает свой ход, позволяя нам запомнить последние минуты. Сначала ты смотришь на меня, как на последнюю идиотку. «Ты сказал… что я не должна отказываться от пути… который я считаю правильным…», — зачем-то беспомощно оправдываюсь я, глотая сгустки крови во рту. Затем ты принимаешь мой выбор и благодаришь, опуская огненную голову. Мне было важно получить твоё одобрение, знаешь. Наши безжизненные тела прислоняются к друг другу, и ты тратишь последнее дыхание на то, чтобы собрать с моей кожи фимиам. Гегемон мёртв, все остальные живы, мы вместе — что может быть лучше? Мне не больно. Мне хорошо. Смерть не так страшна, когда он рядом со мной. — Ты… расцвела… На твоих губах застывает бабочкой в янтаре светлая улыбка. Как и Жанна Д’арк, несмотря на прошлые комеражи, твой образ в моих глазах был беатифицирован. «Теперь ты… вернёшься домой, к родным… как ты и хотел», — обессиленно шепчу я, пытаясь усеять его финальный путь под траурный аккомпанемент наших товарищей оптимистичными нотами. «Вместе с тобой, (Твоё имя)», — ставит он точку в нашем пути. И я перестаю терзаться конвульсиями и чувством вины перед союзниками, которые держали наши мёртвые руки в своих тёплых. Я мирно закрываю глаза с ощущением выполненного долга. Открыв их, я чувствую, что меня держит лишь ладонь улыбчивого возлюбленного, которого встречают у позолоченных ворот до боли похожие на него люди. «Мы дома», — с улыбкой, стирая слёзы радости, думаю я.