Отрада демона

Я жуирно танцевала в центре храма после того, как его покинули горестные люди, ищущие в оплоте святости покой и личность, которая выслушает их. Возможно, это выглядело и звучало странно и совсем неуместно, но вместе с его властителем я вбирала в себя патербы отчаявшихся, а после — представляла себя беззаботной баядеркой, чтобы избавить свои хрупкие рамены от чужой скорби. Помогать людям тяжело. Очень тяжко узнавать, что многие живут в юдоли печали и слëз. Я всегда была эмпатом и переживала эмоции других людей, как свои. Но я не могу долго копить в себе этот груз, поэтому после их ухода углубляюсь в попытки отвлечься. Нельзя вечно грустить, особенно по чужой судьбе, поэтому я делала всë, чтобы снова наградить себя весельем, пока оно любезно навещает моë настроение. Кто знает, что будет завтра — вдруг я окажусь на месте тех, кто приходил сегодня сюда, полный голгофы или ненависти, и не успею запомнить, что такое счастье, хотя бы мимолëтное. Я усердно цепляюсь за калейдоскоп эмоций, коллекционируя воспоминания и ощущения, ведь это великий дар, снизошедший в большей степени лишь до смертного человека — маленького насекомого в этой огромной и энигматической Вселенной. Я танцевала, постепенно предаваясь забвению, и гривуазно улыбалась Доуме, который чересчур внимательно следил за каждым моим движением, каждым мимолëтным взмахом кисти. Его благолепные глаза, отражающие фееричную радугу, настойчиво следовали за моими действиями. Он был похож на страстного художника, который мечтал запечатлеть моë настроение, которое могло легко исчезнуть — ведь человек такое непостоянное существо. И он, прекрасно зная об этом, боялся упустить любую деталь в моëм неожиданном выступлении. — Браво, (Твоë имя)-чан! — он похлопал мне ладонями, создавая видимость дикой восторженности. — Боже, ты украшение моего культа, так танцуют только богини! Но я знала: он лицедей. И хлопки даются ему с трудом. Разочаровало ли меня, когда я заметила, что его мимика слишком неестественная, а цвет эпидермиса не меняется под влиянием определëнных эмоций? Нет. Хотя я была напугана, а после — расстроена. Я, поглощающая всë, что мне давал этот богатый и роскошный мир, не понимала, как другие люди могут быть пустыми сосудами. Даже те, кто скорбил в этом храме, являлись счастливчиками для меня в своëм умении горевать и находить потом силы для восстановления. Доума же был лишëн такой способности. И то, что он всеми силами имитировал то, что умеют другие, говорило о том, что в нëм всë-таки было одно чувство — прогорклая апатия. Он бы хотел испытывать эмоции, но не мог, и это заставляло ещë сильнее цвести его зияющую пустоту. На самом деле мне, как бы эгоистично это ни звучало, было куда печальнее осознавать, что его восторг мной мог оказаться полностью фальшивым. Я давно ощущала в груди патему по отношению к этому благовидному молодому человеку. И не я одна. Многие гризетки, ищущие в нашем культе просветление, подмечали его неземное обаяние. Они перешëптывались между собой, покрывались румянцем, хихикали и смотрели с надеждой на него, забывая свои начальные цели визита. Но Доума никого не подпускал близко к себе: он лишь малодушно выполнял свою работу. Оставшись без опекунов, я буквально навязалась остаться с ним, потому что мне было некуда идти, и он радушно принял меня. Назвал украшением храма, на которое ему приятно смотреть, поэтому ему только в радость содержать мою персону. И с тех пор я мечтала, чтобы он однажды взглянул на меня при тех, кто грезит о нëм, как на фавору, а не как на милую сердцу декорацию. — Доума-сан, Вы можете не притворяться в моей компании, а быть собой настоящим, я не стану судить Вас, — снисходительно склонив голову, сказала я, решившись наконец уничтожить между нами стену. Он внезапно замер, задержав на мне непонимающий взор. В какой-то момент я ощутила холодную дрожь от того, что в его зеницах промелькнуло осуждение. Но уже через несколько секунд Доума снова отыграл свой личный феатр, в который я должна была поверить. — (Твоë имя)-чан, ты хочешь сказать, что я неискренне восхищаюсь твоим талантом? Ты ранила меня в самое сердце! — он драматично приложил свою большую длань к широкой груди, на глазах засветились перламутром слëзы. — Мне очень обидно от того, что ты сомневаешься в подлинности моих чувств, я не ожидал от тебя такой грубости. Мы ведь всегда… — Доума-сан, — не выдержав, я перебила его, — мне однажды довелось услышать Ваш вечерний монолог. Тогда я должна была спать, но меня измучила жажда, поэтому я отправилась за водой. И увидела Вас, смотрящего на луну. Еë сияние невероятно украшало Вас. Но это не скрыло тот факт, что Вы сказали ей, что всë ещë не понимаете эмоции людей, как бы Вы не притворялись одним из них. Его притворные слëзы скоротечно высохли. Он земко слушал меня, рассматривая по новой, словно я предстала совершенно иным существом. Но меня это не насторожило. Более того, я получила тот самый заветный взгляд на чужеземку, которая обратилась из неодушевлëнного предмета в настоящую и экзотическую личность, способную изумлять. В этот момент я сбилась с речи, растерянная гулким биением сердца. И Доума, такой же растерянный, но желающий дальше алчно слушать меня, выжидающе немствовал. — Я не собираюсь осуждать Вас за обман. На самом деле в мире много людей с такой же проблемой, как у Вас. Зачастую кто-то утрачивает способность сопереживать и радоваться после трагических событий. И я бы хотела, чтобы Вы доверили мне свою историю. Потому что я доверяю Вам и хочу, чтобы Вы так же доверяли мне. Это позволит нам обоим разобраться с тем, как можно исправить эту ситуацию. А ещë… — я сделала робкий шаг к нему и опустила стыдливо голову, чувствуя, как этот вопрос режет грудину. — Я бы хотела знать, Вы искренне хвалили меня или так же притворялись? Вам правда нравится наблюдать за мной? Ваш взгляд не лжëт, когда видит во мне красивую девушку? Доума всë так же изучающе созерцает мой образ и подходит ближе. Его гладкий, подобный дорогому жемчугу, лик равнинно разглаживается, лишаясь прежних эмоций. Теперь он настоящий: обезличенный, пустующий, нагой. Такой уязвимый передо мной, что сейчас испытывает сразу все спектры эмоций от нашего зрительного контакта. — Знаешь, (Твоë имя)-чан, за твою дерзость мне бы стоило наказать тебя… — задумчиво, с пугающей серьëзностью пролепетал он, проведя пальцами по своему золотому вееру. В этот момент, стоит признаться, моë сердце трусливо замерло. — Но ты права. И мне почему-то хочется быть с тобой откровенным, — смягчившись, продолжил он, принеся мне тонну облегчения. Я снова взбодрилась и перестала бояться говорить то, что лежит у меня на сумасбродном уме. — Ну конечно, у Вас и выбора теперь нет! — торжественно объявила я. Моя облегчëнная широкая улыбка, как у какого-то глупого гаера, кажется, коснулась чем-то особенным его. Доума широко распахнул глаза — их радуга, которая вопреки палитре несла в себе ахроматическо-дождливую энергию, засияла ярче, точно зажжëная эфемерной улыбкой. Бессолнечная душа хозяина храма расцвела, позволив мне разглядеть первые искренние эмоции на нëм. Он был похож на рассеянного мальчишку, который познал смак первого трепета перед юницей. А может, я просто льстила себе? Но его взгляд действительно стал совершенно другим, более живым и ярким, хоть и ещë задумывающимся. — Я всегда был таким, сколько себя помню, — начал он свой рассказ тоскливым гласом. — Ничего не вызывало во мне эмоции. Разве только я питал отвращение к неприятным вещам. Меня и в самом деле восхищает твоë умение брать от жизни всë. Пожалуй, это мои самые подлинные чувства. Ты действительно красива и хорошо танцуешь. Однажды в моëм храме уже была такая же красивая девушка с прекрасным голосом, и я оставил еë у себя для того, чтобы любоваться ею. Тебя я оставил не за эти качества. Мне нравятся твои эмоции. Я хочу научиться жить твоим ритмом. Мои единственные настоящие эмоции по отношению к тебе — зависть и восхищение. Поэтому мне нравится жить с тобой и знать, что рядом со мной такая живая девушка, которую даже не хочется съесть. — Съесть? — удивлëнно переспросила я, художественно подняв брови. — Я даже не знаю, как реагировать на такое… Я смущена и сочту это за комплимент, — нелепо произнесла я, в самом деле ощущая безумную готовность пожертвовать собой ради его признания. И, кажется, моя реакция уже вызвала у него апофеоз. — Доума-сан, Вы мне нравитесь и я обязательно вызову у Вас ответные чувства, поверьте мне! И для этого мы можем попробовать сблизиться. — Сблизиться? — очнувшись от моей первой реакции, Дома удивился от предложения. — И что же ты имеешь в виду? — Немного тепла и нежности, и Вы поймëте, что можно испытать с другим человеком. Раз уж Вы назвали меня красивой, значит, я могу позволить себе кое-что. Я шагнула к нему, вдохнув незримый кусочек смелости и даже дерзновенности, и обняла молодого человека. Он обратился в ледяную статую, которая неподвижно принимала мои прикосновения, но начинала постепенно таять под теплом. Он не собирался ответить мне взаимностью, но через некоторое время я ощутила быстрые толчки в груди, которых доселе совсем не было, словно его сердце и вовсе не существовало. — А ведь те, кто догадывался о том, что у меня совсем нет эмоций, ненавидели меня и называли психопатом, — неожиданно произнëс он в мои волосы, которые находились рядом с его губами. — (Твоë имя)-чан, почему тебя не отталкивает то, что я не похож на обычного человека? — Вы же сами сказали, что у меня слишком много эмоций. А значит, их вполне хватит на двоих, — бодро отозвалась я, ещë плотнее прижавшись к нему. Кажется, эти слова стали мостом, на который мы ступили вместе. Потому что Доума, вздрогнув, внезапно прижал меня крепче. Ощущая на своëм теле его сильные руки, я затрепетала. Внутренняя вибрация грозилась разорвать меня на куски, словно лëгкий пергамент. Боялась ли я этого? Нет. Кажется, я не просто импонировала ему. Я любила его. Потому что только любовь делает человека слепым и безумным настолько, что он готов лишиться всего ради таких драгоценных моментов. — Эй-эй, (Твоë имя)-чан, — его голос так необычайно оживился, что я едва сдержала слëзы восторга, — если бы я был демоном, ты бы пошла со мной в ад? До чего же странный вопрос, вызвавший во мне смешанные чувства. Но чего ещë можно ожидать от такой эксцентричной личности, которая заставила меня не менее эксцентрично задуматься об этом? Демоны… Кровожадные чудовища, питающиеся людьми под сумеречным покровом. Я слышала много легенд о них и была невольным свидетелем расправы некоторых Лун над моими сородичами. Жизнь учила меня бояться и избегать их. Но не ненавидеть. В какой-то степени я даже могла представить Доуму в ипостаси демона, лишëнного возможности быть человечным. И все они наверняка тоже завидовали тому, что мы, слабые люди, могли испытывать куда больше чувств, чем они, который служили для нас двигателем особой эволюции. Доума сказал, что не съел бы меня. Тогда стоило ли мне отвергать его, если бы для меня он продолжил оставаться Доумой, а не беспощадным убийцей? — Да, с Вами это будет не так страшно, — со слепым обожанием доложила я, ощутив, как к глазам подступили счастливые слëзы. Он неожиданно впивается дланями в моë лицо, отстраняя меня, чтобы разглядеть его. Я вижу на нëм трогательную улыбку, живой и почти нездоровый блеск глаз и румянные ланиты. Он гладит меня пальцами, смывая влажные линии, чертит длинными ногтями неясные узоры и упивается тем, как я смотрю на него в ответ. Затем в ушах отзывается громкий хруст. Лицо Доумы, размываясь, начинает постепенно угасать, как и моя блаженная улыбка. И только через несколько секунд я начинаю ощущать невыносимую боль, понимая, что его объятия разрушили мою грудную клетку. — Тогда мы обязательно отправимся вместе в ад, (Твоë имя)-чан, — опьянëнно бормочет он, продолжая неустанно ласкать мой лик. — Ты пробудила во мне чувства и теперь мне просто невыносимо смотреть на твои переживания. Там с тобой всë будет хорошо, обещаю тебе, и там не будет никого, кроме меня, потому что все, кто приходят сюда, смотрят на тебя, как я сейчас. Только дождись меня, потому что этот мир всë равно больше не интересен мне. А пока стань со мной единым целым, — это были его последние слова, после которых я действительно растворилась в его объятиях, не успев ощутить сожаления, страх или ненависть. Потому что ничего из этого не было. И, очутившись в небытие, в этом дымчатом безвременье, я терпеливо, безумно и бесстрашно ждала демона, который прошептал мне напоследок: «Мне плевать, убьют меня или нет. Но, когда это случится, я должен буду поглотить тебя, чтобы ты всегда была рядом со мной, в том числе и в аду, куда я поведу тебя за руку. Ты ведь пойдëшь за мной, (Твоë имя)-чан?». Прикрыв веки, принимая своë безумие, я прошептала в пустоту: «Да, пойду». Помня его последний поцелуй на устах, с которых стекала густая кровь, я продолжала наивно ждать.