Пока мы лиц не обрели

1.

      Мистер Хорас ходил из угла в угол в своей спальне так шумно, будто считал: если не будет слышать звука шагов — исчезнет в темноте. Эдди забился головой под подушку, но всё равно слышал, как альфа бродит и кашляет. После отъезда гостей минуло несколько дней, Эдди понимал, что Сков мог стать беспокойным, но в конце концов решил, что буря прошла стороной, и расслабился. А теперь ждал, пока тот наконец выпьет свои порошки и таблетки и вернётся в постель, чтобы опять без сновидений проспать до утра.       «Если Уолтер узнает, то мистера Хораса упекут в лечебницу».       Эдди сорвал подушку с головы. Наверняка под помощью Уолтер имел в виду именно это. Мистер Сков мог казаться человеком неприятным и капризным, мог быть виновен в чужой смерти, но сумасшедшим точно не был, а в больнице для душевнобольных даже самый здоровый человек рано или поздно захотел бы откусить себе язык. Сколько продержится тот, кто хранит в спальне пистолет и переписывается с нотариусами? Эд торопливо натянул рубашку — одеваться ради слепого было бессмысленно, — и выскочил в коридор. У него появилась идея.       Когда Эдди вернулся, мистер Хорас ещё не спал, но уже и не кружил по комнате. Лунный свет молоком разлился по массивной фигуре: альфа стоял у окна, прислонившись бедром к секретеру, и с сухим неприятным шуршанием тёр друг о друга ладони. Майка на груди потемнела от пота. Эдди нащупал на стене металлический рычажок электрического света и щёлкнул. Сков вздрогнул и резко повернулся к юноше спиной.       — Иди спать, Эдвард, ещё рано. Ты мне не нужен.       — Мне тоже не спится, — уклончиво ответил Эд. — Я принёс вам книжку. Вам ведь когда-то нравилось читать? А теперь… В смысле… В общем, я могу почитать вслух, вы немного отвлечётесь и сможете уснуть без этих ваших таблеток.       — И не буду мешать спать тебе?       — Да, — мистер Сков даже не шевелился, потому Эдди, чувствуя себя полнейшим дураком, пробормотал: — Ну если вы не хотите…       — И почему тебе вечно на месте не сидится? Что ж, давай взглянем, что ты выбрал для полночного чтения. Но сначала подай мне протез.       — Да я наугад…       Альфа не поворачивался до тех пор, пока Эдди не вложил в руку маску. И юноше, несмотря на то, что видеть изуродованное лицо было тяжело и неприятно, не хотелось отдавать этот холодный кусок литого металла. Не было в нём такой уж необходимости, они всё равно были вдвоём, а Эд уж как-нибудь перетерпит, не впервой.       — Ладненько, сэр, устройтесь куда-нибудь.       Сам Эдди забрался с ногами в кресло и долго ёрзал в поисках места, где на книгу будет попадать как можно больше света. Когда он спустя десяток страниц поднял глаза, то заметил, что руки больше не беспокоят мистера Скова. Более того: он, до этого сидящий, бесшумно лег поверх сбившихся простыней. И если бы альфа не поправлял иногда Эдди, когда тот запинался на каком-нибудь слове, то можно было принять его за спящего. Но мистер Хорас слушал такого ужасного чтеца куда внимательнее, чем несомненно более учёного Уолтера. Эдди, поняв это, заулыбался, в груди разлилось тепло. Вообще он книг не любил, за всю жизнь прочёл не больше двух-трёх, а библиотека в Доме на Холме была самой большой, что он видел, но читать для кого-то ему, пожалуй, понравилось.       — «Оно к его услугам за пятьдесят гиней; что, уверяю вас, на двадцать гиней дешевле, чем за него взял бы любой человек с дарованием», — Эдди хмыкнул. — Хорошо же герой себя оценивает…       — Выше, чем ты думаешь, роман написан в восемнадцатом веке. Ещё один комический элемент. Говоришь, наугад взял? Между прочим, моя мать очень любит «Шенди», наверно, брала недавно и оставила на виду.       — А что нравится вам? Я поищу с утра.       — Не припомню, чтобы она здесь была, ещё и на английском, — мистер Сков сел, держась за спинку, и потёр видимую часть лица. Заметно было, что его одолевала зевота. — На сегодня хватит, Эдвард, пора нам спать.       — Ладненько. Книгу я с собой заберу, чтобы она вам не мешала утром. Доброй ночи, мистер Хорас.       Уже выключив свет и прикрывая за собой дверь, Эдди услышал негромкое «Доброй ночи» в ответ.       Эдди приходил читать для Скова несколько вечеров подряд. Он устраивался в кресле, ставил на секретер керосиновую лампу — от электричества было мало толка — и под руководством неспешно одолевал строку за строкой. Мир сжимался до спальни, до круга желтого света от керосинки, вокруг которой кружились ночные бабочки и бились о колпак. И Эдди ощущал то, что в его жизни не случалось очень давно: чувство единства с кем-то. Будто ему снова лет восемь, и он наблюдает, как отец, ещё не спивающийся, вместе с ещё живым Патриком возиться с добытым где-то старым велосипедом. Рама заметно поржавела, колесам требовались заплаты, так что на ремонт ушёл не один вечер. Эдди позволили помогать. После делать что-то вместе, втроём, им не довелось. Эд надеялся, что его попытки совладать с тяжеловесными предложениями из-под пера жившего сотни лет назад хотя бы немного скрашивали жизнь и мистеру Скову. По крайней мере альфа не прогонял его и спокойно сидел в кресле напротив, прислонив трость к подлокотнику, или полулежал в постели, когда кашель его слишком сильно донимал.       Позже мистер Сков в очередной раз доказал Эдди, что тому не следует надеяться на подобные проблески света.

2.

      Иногда Хорас и сам не знал, почему поступает именно так, даже если это не разумно. Наверно, было в нём слишком много всего, сколько бы ни бились няньки, учителя и сам Генри Сков, порой его с головой захватывал гнев, настырное желание доказать свою правоту и прочие страсти. Повзрослев, он научился предаваться им, почти не теряя лица. Хуже всего был страх, мучительный, неизбывный и бессмысленный. Словно он копился несколько лет, консервировался, а потом выплеснулся наружу, стоило Хорасу преступить порог своей старой спальни в Лондоне в родительском доме. «С вернувшимися такое часто случается», — сказал найденный отцом врач, когда Хорас признался в приступах паники, и выписал опиумные капли. Вместе с люминалом они вызывали постоянную сонливость, так что он в итоге от них отказался. А может ещё и потому, что услышал, как рьяно отстаивал необходимость войны этот доктор, на приёме разговаривающий деликатным, вежливым полушёпотом. Сейчас Хорас жалел о своём решении — опий пришелся бы кстати. Он с тревогой вслушивался в шуршание листвы и плеск. Инстинкты вопили, что вот-вот загудит земля, раздастся высокий свист, говоривший, что пора искать яму поглубже. Когда-то эти предчувствия спасали жизнь, но теперь вызывали лишь паралич. Наверно, сохрани он хотя бы остатки зрения, то быстрее бы прекратил бояться открытых пространств. Улица доставляла проблемы и без глупого ожидания «чемоданов» и шрапнели. Сколько раз за три года он оказывался на мостовой в опасной близости от кэбов, падал с лестниц, спотыкался об избежавшие трости мелкие препятствия?       Запястье совершенно одеревенело от напряжения. Хорас едва не выронил трость, когда повернул руку ладонью вниз. В животе змеёй свернулся моток колючей проволоки. Идея посчитать шаги до берега давно утратила свою привлекательность. Хорас медленно сел на землю, запустил пальцы в сухую и колючую траву. А должна быть галька и песок. То ли где-то свернул не туда, то ли не так близко к воде, как кажется. Когда он попытался сориентироваться по памяти, то смог представить лишь вид с картонки в материнском «будуаре» и смутные образы, рассыпавшиеся сразу же, стоило на них сосредоточить внимание. Происходило то, о чём его предупреждал доктор Салливан — он начинал забывать то, до чего не мог дотронуться и не видел раньше достаточно часто. Сколько потребуется, чтобы стерлись лица тех, кого с ним больше нет? Захотелось переломить трость и забросить этот бесполезный кусок дерева на середину озера, чего делать он конечно же не стал.       «Может быть пора? Чего я жду, грома и молний, гётевской трагедии?»       Шаги Хорас услышал издалека, но зачем-то оглянулся как зрячий, когда рядом зашуршала трава. В первую секунду он с раздражением подумал, что это объявился Уолтер, но шаг был легче и неспешнее, кроме того, Кох носил туфли на каблуках, а не на плоской подошве. Расмус немного шаркал правой ногой, да и не стал бы беспокоить господина. Иногда Хорасу казалось, что старый сторож пусть и видел всё своими глазами, но не верил ни словам Скова, ни выводам коронера, и с тех пор побаивался подойти лишний раз.       Эдвард остановился где-то за спиной, пахло от него мылом и влажной тканью.       — Простите, не хотел напугать. У вас всё в порядке?       — Я не заблудился, если ты об этом, а всего лишь решил совершить небольшой моцион.       — Ладненько, как скажете, мо… моцион так моцион. Но лицо у вас белее мела.       Хорас промолчал. Мальчик порой ужасно утомлял, но в его настойчивой заботе было что-то, из-за чего у чаши терпения находилась дополнительная высота стенок. Хорасу, пожалуй, даже нравилось присутствие в доме Эдварда: нравилось слушать, как по вечерам тот тихо ходит по коридорам, как возится в спальне, укладываясь. Сков мог сколько угодно убеждать себя в обратном, но иногда ему было чертовски одиноко. Всё же когда-то он любил людей. Поймав себя на подобных мыслях впервые, Хорас ехидно подумал, что собака точно так же топала бы по паркету и путалась под ногами, и при этом не обходилась в пятнадцать фунтов ежемесячно. Но ни один, даже умнейший пёс не обладал человеческой душой.       Эдвард тем временем не уходил. Из-за ощущения чьего-то присутствия за спиной в груди снова завозилась притихшая тревога.       — Ты будешь меня сторожить?       — Я просто… — замялся мальчишка. — Просто отсюда красивый вид, я прихожу сюда иногда. Думаю о всяком… Я не буду вам мешать, честное слово.       Некоторое время они молчали. Хрустнула папиросная бумага, в нос полез табачный дым.       — Угостишь?       — Конечно, — сказал Эдвард искрящимся от веселья голосом и воодушевленно зашуршал. Самокрутка, которую пару мгновений спустя он вложил в протянутую ладонь, по краю была чуть влажной. Хорас улыбнулся: это напомнило ему о том, как одна сигарета на двоих, один бокал становятся чем-то интимным, большим, чем дружеская шалость, которую видят непосвященные. Казалось, что эти небольшие рестораны с сизым воздухом, отдаленные балконы на приёмах случились целую вечность назад, если не в другой жизни и не с ним. Впрочем, уже прикуривая он вспомнил и о другом. О вечно влажном, пахнущем болотом табаке, о спрятанных за ладонью спичечных огоньках часовых, дрожащих от холода. Кажется, даже табак у Эдварда был тем самым. Горький дым прошёлся по горлу, как наждачная бумага, и Хорас едва не захлебнулся кашлем. Вытирая рот, он поблагодарил свою слепоту — знать есть ли на платке кровь не хотелось.       — Всё…       — Всё в порядке, Эдвард, — сипло перебил его Сков. — Но в следующий раз купи у Джонни что-нибудь получше. «Вирджинию», например. Тебе понравится.       — Я к этому привык, — кажется, Эдварда что-то обидело в его словах.       Второй вдох дался легче, но табак лучше всё равно не стал.       — Вас не беспокоит, что Уолтер не приехал сегодня?       Хорас усмехнулся. Беспокоило только то, что он проспал, и разбудила его пришедшая убираться Дороти. В остальном же это было редкой возможностью выполнить часть плана. Уолтер мог обо всем догадаться и доложить отцу. Сков не сомневался: он передал всегда служившего мажордомом в Лондоне Коха, чтобы тот наблюдал за Хорасом. Отца, впрочем, можно было понять: то, что его сына обвинили сначала в убийстве, потом в непристойном поведении, могло сильно мешать вести дела.       — Нет. Скорее всего, спустило шину или потребовался более крупный ремонт, только и всего. Будто что-то серьезнее, Уолтер нашёл бы какой-нибудь способ об этом сообщить. Уж поверь, он из тех людей, с которыми никогда и ничего не случается.       Докуривать Хорас не стал: и сигарета потухла, и слишком заметен был запах мокрой земли, больше воображаемый, чем реальный. Разговор наскучил, отчаянно хотелось вернуться в комнаты, но Сков нарочито неспешно поднялся, отряхнул штаны от налипшей земли и травы и пошёл назад. Выдать его могли только скачущие, суетливые движения трости по верхам. Так он ходил только дома и там, где не обо что было запнуться.       — Если вы хотите домой, то не в ту сторону идёте. Проводить?       — Нет.       В эту секунду Хорас как назло споткнулся. Не упал, но совершенно потерял лево и право. Чернота в голове стала полнейшей и непонятно было, где озеро. Вокруг всё шуршало абсолютно одинаково.       — Чёрт побери!       Локтя коснулась узкая холодная ладошка, вторая легла на набалдашник поверх его собственной ладони и повернула кисть в сторону. Трость уперлась во что-то твёрдое и устойчивое. Бордюр.       — Никогда больше так не делай.       — Не буду, сэр, — руки исчезли, также как и ощущение тепла под боком. Эдвард отступил. — Я знаю, из меня ужасный поводырь, но вы же чуть не упали. А теперь переступите на дорожку и смело двигайтесь влево.       Хорас перешагнул через препятствие с таким чувством, будто под ногами у него бездна. Конечно, он понимал, что мальчик вряд ли ошибётся сейчас, но без страха ходил лишь с двумя людьми: с матерью, у которой хватило терпения и настойчивости, чтобы заставить его учиться использовать трость, и с Уолтером, поднаторевшем в искусстве поводыря. Сквозь подошву Хорас почувствовал, что встал не на землю, а на плитку.       Эдвард пошел следом. Сков ощущал его взгляд спиной.       — Теперь ты будешь за мной ходить и следить, чтобы я нос нигде не разбил?       — Зачем вы так, мистер Хорас? Я просто хочу помочь.       Хорас медленно втянул носом воздух, не замечая кричащих от боли лёгких. И взорвался, поддавшись ударившей в голову смеси из страха и ненависти к собственной слабости.

3.

      Наверно, Эдвард мог раньше заметить, что мистер Сков не просто расстроен и оттого как обычно грубоват, а зол. Наверно, осанка у него изменилась или удары тростью по бордюрным камням стали жестче — у всех людей есть знаки, говорящие, что они вот-вот закипят. Но Эдди не обратил на это внимание.       — И если вы не заметили, то нам по пути.       Сков остановился и повернулся к Эдди. От его белого лица юноше стало как-то не по себе.       — Да не буду я вас трогать, честное слово, — Эд неловко улыбнулся. — Я просто хотел помочь.       «Что случилось? Почему?..»       — Мне не нужна помощь, Эдвард. Ни твоя, ни чья-либо ещё, — с каждым словом мистер Хорас говорил всё громче и всё сильнее кровь приливала к лицу. — Не нужна ваша жалость и ложь. Вы ничего не сможете исправить! Почему ты, вы не хотите понять, что ничего не изменится от этого?! Оставьте меня в покое, чёрт побери!       — Да я просто хотел что-то полезное сделать, не могу же я стоять и смотреть…       Эдди не мог взять в толк, за что на него обрушился гнев, ведь он всего-лишь делал то, за что ему платили — протянул руку помощи, когда посчитал необходимым. Не мог он просто закрыть глаза, пробовал, но не позволяла ни совесть, ни болезненное желание хотя бы на секундочку оправдать собственное существование на свете. Одна мысль цеплялась за другую, обида медленно переросла в злость и комком встала в горле. Эдди показалось, что он вот-вот позорно заплачет, но вместо этого неожиданно для самого себя закричал в ответ:       — О вас всего лишь пытаются заботиться, беспокоятся за вас! Себя то вы любите, а других умеете? Думаете, если вы ослепли, если… если вы богатый, то можете вести себя со всеми так, будто у них сердца нет? Вы просто жалеющий себя грубиян! Слова доброго не услышишь! Думаете, вы один пострадали? Да я даже не знаю, есть ли у моего брата могила! Мой отец пытается упиться до смерти, потому что его ребёнка взяли умирать на войне, а его самого — нет! А вам… Для вас столько хорошего пытаются сделать! Не потому что чего-то хотят, а потому что не безразличны! Не хотите помощи? Отлично! Тогда помогите себе сами!       То, что Эдди сделал следом, стало самым отвратительным поступком, который он только мог совершить, но порой в ссоре бывает сложно остановиться. В мгновение ока он сорвал со Скова маску и забросил куда-то в отцветающие кусты. И без того ассиметричное лицо вытянулось, и на долю секунды Эдди почувствовал злорадное веселье. Следом обрушился стыд. Юноша был готов извиниться и смиренно отправиться разыскивать протез, но краем глаза заметил взметнувшуюся ладонь. От пощёчины он увернулся, только пальцы мазнули по губам, тут же налившимся болью. А потом бросился бежать. Даже когда Дом на Холме остался позади, а в боку закололо, Эдди не мог остановиться, будто пытался скрыться от того, что натворил.