Пока мы лиц не обрели

      Родной дом встретил Эдди тишиной, а тот был и рад. Не хотелось рассказывать, что он накричал на господина и вообще повёл себя, как распоследняя сволочь. Отец наверняка хорошенько его взгреет, когда узнает, что непутёвый сынок с треском вылетит.       «Ну и ладно, в этот раз заслужил», — думал Эдди, угрюмо слизывая кровь с разбитой губы. Ранка была небольшой, Эд не сразу понял, что металлический привкус во рту появился не из-за долгого бега, но он постоянно нервно трогал её кончиком языка, не давая крови свернуться.       После Макуэри-Лэйка, где даже на кухне можно было танцевать, отчий дом показался Эдди жалким как никогда. За месяц он успел подзабыть сумрак комнат, где что-нибудь обязательно требовало починки и хозяйской руки. Но по крайней мере по углам не валялись пустые бутылки вопреки ожиданиям. Отец даже нашёл в себе силы поменять полметра пола в прихожей; новёхонькие некрашеные доски ярко белели рядом со старыми, почти чёрными и разбухшими. Дальше кончились то ли деньги, то ли желание вкладывать их во что-то кроме выпивки. На кухне на столе бросили старую заляпанную жиром газету и тарелку в засохшей по краям еде. В кружке осталось пару глотков джина, чей запах растекся по всей комнате. Эдди покачал головой и выплеснул подонки из окна.       Прибираясь, он думал, что стоило вернуться в особняк, извиниться и забрать свои вещи, но вместо этого остался ждать отца, а потом, когда совсем стемнело, лёг не раздеваясь, чтобы успеть удрать, если тот придёт не в духе. В комнате было темно, лишь поблескивала спинка кровати Патрика. Холодок пробежал по спине, когда Эдди на секунду представил, что завтра проснётся и поймёт, что придётся провести во тьме оставшиеся годы. Не захочет ли он сам покончить с собой? Расскажет ли кому-нибудь об этом желании, например, отцу Олсону, надеясь, что он сможет отговорить? Не начнёт ли ненавидеть всё, что хотя бы немного напоминает об ущербности? В конце концов Эд сказал себе, что пусть и заслужил пощёчину, но уж точно не заслужил обращение свысока. Мистер Сков ведь не раз говорил, что Эдди не слуга ему. Эти размышления поставили точку в возникающем желании никогда больше в Доме на Холме не появляться и не видеть ни Скова, ни Уолтера. Он наконец принял решение.       Отец вернулся почти на рассвете, и привёл его пастор, их голоса разбудили Эда. Очень хотелось, чтобы священник остался — не пришлось бы объясняться, — но он быстро и решительно избавился от проявлений пьяного гостеприимства, и пару минут спустя юноша услышал, как шуршит под окнами трава. Пастор, поднятый посреди ночи, торопился домой. Эдди вздохнул и вышел навстречу. Отец успел зажечь лампу и, опершись на стену, пытался справиться со шнурками, и по выражению его лица Эдди не смог ничего понять, когда их глаза встретились.       — Ты откуда тут?.. — одного взгляда отцу хватило, чтобы заметить. — Что-то случилось? Господа тебя не обижают?       Эдди хотелось признаться, просто чтобы облегчить душу, но он не решился. Если отец чему и научил его, то лишь лгать и бояться, и пусть потом, когда правда вскроется, будет хуже, но пороху не хватало открыть её сразу.       — Не, я просто кое-что забрать решил. Всё в порядке.       Ботинки со стуком упали на пол. Отец подошел так близко, что Эдди почувствовал пробивающийся сквозь спирт приятный аромат смолы от рабочей куртки. Мужчина приподнял руку, и Эд отвернулся, но мозолистые пальцы аккуратно дотронулись до щеки.       — А с лицом что?       — Просто ударился.       — А я уж думал, ты драться научился, крольчонок, — отец улыбнулся и потрепал его по плечу. — Ладно, чего уж там. Ты голоден? Я вот ужасно. Рассказывай, как поживаешь.       Похмелье ещё не наступило, поэтому отец был добродушен, болтлив и деятелен. Как горшок, в котором что-то весело варится, но стоит неосторожно дотронуться — и обожжешься. Не прекращая сыпать словами, он крутился на кухне, а Эдди забился к буфету и оттуда наблюдал. Отвечать что-то осмысленное не требовалось, лишь слушать о делах фабричных, услышанном в кабаке или церкви, о том, как Эшли, сестре, живётся с мужем в Тотнесе, и иногда поддакивать. По крайней мере, отец не настаивал на расспросах о том, почему же Эд появился дома спустя месяц отсутствия. Юноша начал клевать носом, когда отец вдруг подорвался с места и выбежал в коридор, где его вырвало. Эдди выглянул. От запаха и ему сделалось дурно. Отец сидел на полу спиной к сыну, плечи бессильно опустились и дрожали, но жалости юноша к нему не почувствовал, скорее отвращение.       — Знаешь, ты иди спать, рано ещё… — голос, некогда наполненный энергией, звучал устало. — Замучил я тебя совсем, крольчонок мой. Я сейчас сам всё уберу и тоже пойду посплю.       — Ладненько. Спокойной ночи. Я уйду рано, тебя разбудить?       — Не надо, сынок. Ты ведь знаешь, что если будут какие-то проблемы, то ты всегда можешь мне рассказать, да? Я всё сделаю, чтобы тебе помочь.       — Конечно знаю.       Когда Эдди всё же заглянул к отцу, тот уже спал, свесив ноги с постели. Лицо казалось темным и отёкшим, как у утопленника. Серебрилась щетина.       «Все они сломленные…»       Эд смотрел на крепко спящего отца, но перед глазами возникал мистер Хорас, закрывший лицо руками и скулящий, словно раненый пёс. Война действительно уравняла их, одного разбив и поселив чувство вины в сердце другого.       «А я? Я целый?»       Эдди поднял с пола скомканное тонкое одеяло и накрыл посапывающее тело. Отец на секунду приоткрыл глаз, весь в красных змейках.       — Отец?       Он лишь снова смежил веки и перевернулся на бок, подтянув ноги.       — Пап, не знаю, слышишь ли ты, но мне пора идти. Наверно, если и зайду когда-нибудь, то не скоро.       Эдди немного постоял, ожидая сам не зная чего, и вышел.       Двор затянуло слабым туманом, розоватым из-за занимающегося рассвета, но росы на траве не было. Эдди вытащил из сарая велосипед, встал на педаль, неловко оттолкнулся, однако выровнялся и покатил по дороге к Макуэри-Лэйку. Он оглянулся, проверяя не забыл ли закрыть дверь, и внезапно в голову пришло, что велосипед стал ему почти впору. И что ещё немного, и лет Эду будет больше, чем его старшему брату.       Въездные ворота Дома оказались заперты. «Паккарда» не было, хотя если Эдди правильно предполагал время, Уолтер должен был уже приехать, а то и идти будить мистера Скова. Эд на удачу погремел замком, но всё равно пришлось тащить велосипед в объезд вдоль ограды по ломкому и сухому вереску. По счастью, калитка, которой обычно пользовались зеленщик, прачка и прочие люди, с которыми хозяева имения не жаждали сталкиваться, была открыта. Эдди оставил велосипед за кустами и побрёл к особняку. Ноги гудели, отзываясь на обычно незаметный подъём. По мере того, как приближалась двухэтажная громада дома, решительность Эдди ему изменяла. Казалось, что не было ничего проще: извиниться, собрать вещи и уехать — но от мысли о том, как он окажется за воротами с полупустым чемоданом, свободный и никому не нужный, хотелось бежать без оглядки. Ещё сильнее давило воспоминание о пистолете в секретере и мягкой, но насквозь фальшивой улыбке мистера Скова. Вдруг Дом на Холме встретит чёрным крепом, а виноват в том будет он, Эдвард Фишер?       «Я всё решил. Ну же, будь мужчиной!»       У чёрного входа Расмус разговаривал с незнакомым молодым мужчиной невысокого роста. Выглядел сторож как обычно и похоже не собирался делиться какими-либо новостями, ни хорошими, ни плохими, он лишь поднял тёмную от солнца ладонь в приветствии и вернулся к беседе. Незнакомец сдержанно кивнул. Эдди принял бы его за очередного гостя Скова — было что-то городское в одежде, стрижке, даже в манере стоять, — но вряд ли кто-то из них остановился бы поболтать со стариком Расмусом. Эд скрутил сигарету и, примостившись на перевернутом вазоне, ещё холодном с ночи, закурил. Табак немного унял волнение, но усилил кисловато-медный привкус во рту. Наверняка «Вирджиния» была лучше, как и говорил мистер Сков, но она была Эдди не по карману, особенно сейчас, когда он стоял на пороге увольнения. Гость тем временем попрощался со сторожем и пошел прочь быстрым пружинящим шагом. Скоро сквозь листву едва можно было различить его тёмную шевелюру, немного напоминающую непослушные кудри Ханны.       — Представляешь, помощником стряпчего стал, — беззлобно проворчал над ухом Расмус.       — А это кто?       —Джеймс, сынок прачки нашей. Вы не знакомы? Он иногда помогает матери, чем-то даже Скову в документах подсобил. В середине июня, что ли, ты тогда уже был здесь.       «Завещание. Он печатал для Скова завещание».       — Не, не знаком, но, кажется, уже видел. А Кох ещё не приехал?       Сторож несколько секунд хлопал глазами с таким видом, будто вспоминал что-то очень важное, но забытое, а потом вдруг сплюнул в траву и выдернул из кармана связку ключей.       — Да чтоб тебя! Пойду ворота отопру. Сков скорее всего вечером вернётся, но если этот Уолтер окажется перед запертыми, то весь костный мозг выест.       — Так мистер Хорас уехал? Куда? — крикнул ему вслед Эдди.       — Чёрт его знает, он мне не отчитывается!       Оставшись один, Эдди потушил о гранитную стенку окурок и вошел в тихий, будто спящий дом. Служебная половина была пуста, только ещё мокрый, пахнущий карболовым порошком пол говорил о том, что кто-то из горничных здесь. Шаги казались слишком громкими, Эдди чувствовал себя здесь лишним и несказанно обрадовался, когда услышал тихое пение на втором этаже: Дороти всегда мурлыкала себе под нос, когда считала, что осталась одна, как когда-то делала его мать. Дверь в хозяйскую спальню была приоткрыта, и Эд вошел незамеченным. Горничная заправляла постель похрустывающими после утюжения простынями, когда ей приходилось поднимать руки, дыхание сбивалось, а вместе с ним и ритм, и несложный мотивчик шёл по кругу. В конце концов Дороти замолчала, расправила одной ей заметную складку и выпрямилась.       — Я слышала, как ты вошёл, Эдди.       — Не хотел мешать. Ты ведь знаешь, что он всё равно твоих стараний не увидит?       — Конечно, но должен же хоть кто-то об этом заботиться? Если ты ищешь мистера Хораса, то они с Кохом уехали вчера вечером по делам. А ты разве не отпросился домой? Уже соскучился по работе? — Дороти стащила с подушки наволочку и оглянулась. В светло-карих глазах блестели огоньки веселья, но тут же потухли. Горничная охнула:       — Это отец тебя ударил?       Похоже, о том, что случилось у озера, знал только Сков.       — Не, ерунда, я просто ударился. О шкаф.       Дороти покачала головой.       — Когда мой муж, упокой Господь его душу, стукнул при мне нашего сына, я его метлой поперёк спины отходила, и всё. Как мимо кухни проходить будешь, то помажь губу мёдом, говорят, быстрее ссыхается. Или жиром. А пока ты не мог бы… — она кивнула на стопку рубашек на кресле.       Всё было лучше разговоров о том, что Эдди не может постоять за себя, так что он послушно подобрал стопку и открыл шкаф; внутри висели несколько костюмов на плечиках, как обычно висели дамские платья. Пахну́ло лакированным деревом, «Голуазом» и одеколоном. С верхней полки свалилась шляпа, сползшая с коробки. Эдди поднял её, механически отряхнул и вернул наверх. Щека его при этом почти коснулась пальто в чехле, и тонкий, едва уловимый запах от него вдруг показался юноше чертовски приятным и уютным. С тоской он подумал, что наверно будет скучать по мистеру Хорасу, а потом смутился из-за того, что лишь чужой запах, который он обычно не замечал, вызвал подобные мысли.       — Ты ведь ничего ещё не трогал? — Эдди, уже протянул руки, чтобы положить рубашки на полку, но тут же прижал их к груди. — Подожди, я лучше сама всё сделаю. Для мистера Хораса нужно по-особенному одёжку раскладывать, ты же не знаешь как и всё перепутаешь. И за что его Господь так наказал?..       — Я слышал, он убил кого-то до войны.       Дороти не отвечала несколько секунд.       — Мистер Хорас — хороший человек, Эд, пусть и рассказывают о нём всякую грязь. Я не хочу, чтобы ты думал о нём плохо.       — Так убил или нет? Я просто хочу понять…       — Не убивал. До войны мистер Хорас приезжал сюда с одним своим другом, Артуром. Славный был мальчишка, примерно твой ровесник, ужасно красивый и страсть какой умный, ничего плохого не могу сказать ни о нём, ни об их отношениях, но году в двенадцатом о них пошли всякие слухи. И однажды мистер Артур приехал в Лэйк ночью, очень расстроенный, они поссорились, уж не знаю чего не поделили. И мистер Артур из окна выпрыгнул. Пока Расмус седлал коня, пока до Линдкота доскакал, пока доктора привёз, тому и лечить никого не пришлось, только мистера Хораса, все часы у умирающего просидевшего, отпаивать успокоительным. Так говорят, меня здесь тогда не было, я у сестры гостила. А Атертоны, родители Артура, попытались обвинить мистера Хораса, дескать тот их сына преследовал, ты понимаешь в каком смысле, а потом из-за безответных чувств столкнул. А я в это не верю, и судья тоже не поверил. Коронер сразу сказал, что бедный мальчик сам из окна выпал.       — Этого я не знал.       — Он хороший человек, Эдди, а я многих повидала. Пусть он альфа, пусть от лица теперь мурашки бегут, но я не хочу, чтобы ты думал о нём, как об извращенце, а уж тем более убийце. Всё, что говорят о таких, как он — глупости, как и то, что говорят о таких, как ты. Я ведь всё вижу…       — Я и не думал, Дороти. Мне просто нужно было об этом от кого-то услышать. Повисшее молчание было неуютным, как на похоронах.       — Я ведь не обидела тебя? Я просто читала в газетах о том, как меньшинства в Лондоне ходят на демонстрации ради возможности решать вам самим, кем быть. Наверно, это важно, и ты не стесняйся, говори, если что не так. Кроме вас с мистером Хорасом я только один раз видела не «нулевого», девушку-омегу, мы с ней работали вместе. Бедняжка вечно пряталась за ширму, пока не набралась смелости поговорить с соседками по комнате.       Эдди вздохнул. Для всех в деревне он был единственным и привык к неизбежному вниманию к себе, порой недоброму. Сложно было сказать, какой вариант оказывался сложнее: оставаться вечным мальчишкой, которого никто не принимает всерьёз, или беспокоиться о том, что кого-то узнает, что ты неполноценная женщина. Хуже было только тем, кто рискнул пойти против записанного в свидетельстве о рождении. Однажды Эдди интереса ради померил платье сестры, и одного взгляда в зеркало хватило, чтобы понять, что отражение стало словно чужим. На этом эксперименты с собственной идентичностью кончились, но должны быть и те, кто так и жил в сомнениях.       — Ладно, Эдди, я тут закончу, а ты отнеси корзину обратно в гардеробную, будь добр. Если нужно, то возьми оттуда бельё, я тебе не перестилала.       — Ладненько. Можно я тебя спрошу кое о чём важном? Не про убийство.       Дороти кивнула.       — Как ты думаешь, мистер Хорас когда-нибудь пытался покончить с собой?       — Кто ж знает? Но не похож он на того, кто способен сдаться и взять грех на душу.       Эдди не нашел что ответить.       Закончив с поручением, он вернулся к себе в комнату, прихватив из кабинета листок бумаги и огрызок карандаша. Ему хотелось покончить со всем как можно быстрее, и оставить записку казалось самым безболезненным способом. Послание вышло коротким: «Прошу разорвать наш договор, плату в пятнадцать фунтов я не трогал и оставлю в комнате на столе. Слуга для вас из меня не вышел. Надеюсь, что вы сможете меня простить, я не хотел так поступать и мне очень жаль. Эдвард». Эдди всё же и в подмётки не годился Стерну и его многословному герою. На самом деле ему хотелось высказать больше, написать о том, что пытался помочь не мистеру Скову, а себе, но останавливало то, что читать будет и Уолтер. Делиться чувствами с кем-то Эду было и так непривычно, а подключать к этому третье лицо казалось странным. Свернутый пополам листок юноша отнес к печатной машинке в кабинете, чтобы Коху тот сразу попался на глаза. Теперь оставалось только собрать вещи и попрощаться с Дороти, но Эдди, ведомый предчувствием, заглянул в секретер. Пистолет всё ещё был в ящике, но лежал иначе.

***

      К вечеру разразился ливень. Темнеющее небо затянуло плотными, низкими тучами, крупные и холодные капли пригибали листья, сбивали цветы. В комнатах пахло озером. Скова и Уолтера уже не ждали — слишком опасно стало на мокрой и тёмной дороге. Дороти, уже в макинтоше, тем не менее всё суетилась на кухне, готовясь к новому завтрашнему дню, а Эдди катал в ладони мячик и смотрел в окно на ещё далекие вспышки молний. С востока медленно ползла гроза.       — Прежде чем спать пойдешь, то проверь ещё раз, чтобы все окна были хорошо закрыты, иначе паркет зальёт. И если мистер Хорас вернётся очень рано…       — Знаю, — Эдди мягко улыбнулся. Мячик тут же выскользнул и поскакал в угол. — Не беспокойся, я справлюсь один. Ты лучше иди домой, пока буря не началась.       — Погоди, кажется, я слышу машину. Неужели Уолтер согласился в такую погоду уехать?       Эдди прислушался, но услышал только стук капель и тихое гудение лампочки над потолком.       — Это просто гром.       — Ох, ну наконец-то дождь… Вся земля пересохла, когда ж такое ещё было?       Дороти напоследок заглянула за дверцу плиты, наконец-то осталась удовлетворена и подхватила со стола зонтик и шляпку. Однако ей не удалось уйти. В дверях кухни возник Сков, который отчего-то не пользовался тростью, а держался за стену. Он был бос и оставлял мокрые следы, жилет и рубашка липли к телу. С ужасом Эдди заметил, что маска больше не кажется частью настоящего лица: на лбу у левой надбровной дуги медью блестело пятно с двухпенсовик, по глазу тянулась длинная и глубокая царапина, рассекшая радужку и зрачок на две неравные части. На переносице, где держалась фальшивая оправа, остались следы от припоя. Юноша бросил взгляд на Дороти, но та если и заметила, что протез поврежден, то не знала кто это сделал.       — Кто здесь остался? Дороти, ты? Задержись на пару минут, сделай мне чай. И плесни полрюмки бренди, если оно осталось — дождь сегодня ледяной. Как будет готово, отнеси ко мне наверх.       — Ох уж эти ваши солдатские словечки, мистер Хорас, — Дороти улыбнулась и стрельнула глазами в сторону Эдди, но тот не понял, чего же она хотела. — Сейчас сделаю.       Эд тем временем набрался сил и пробормотал:       — Здравствуйте, сэр.       Изуродованный глаз уставился на юношу, но Сков повёл себя так, будто ничего и не случилось.       — Здравствуй, Эдвард. Ах да, Дороти, пусть Уолтер тебя довезёт. Будет упрямиться, скажи, что это моя просьба.       — Мне недалеко, дойду как-нибудь.       Но мистер Сков уже не слушал и Дороти махнула рукой.       Отнести поднос Эдди вызвался сам. Нагруженный заварником, металлической чашкой, чайником с водой и стаканом, он поднялся на второй этаж. С улицы донёсся короткий вскрик клаксона, удаляющийся шорох колёс постепенно растворился в дожде. Дороти и Уолтер уехали.       — Я сегодня присмотрю за твоим другом, Артур, — шепнул Эд, обращаясь к самому тёмному углу. Вспышку молнии он расценил как одобрение, и ощущение чьего-то взгляда в спину сошло на нет. Эдди улыбнулся и постучал.       Мистер Сков уже успел переодеться, лишь рукава без запонок свободно болтались.       — Я принёс ваш чай.       — Поставь на стол, не слишком близко краю, но и не далеко. На ширину ладони примерно.       — Я помню, — Эдди аккуратно опустил поднос и отошёл, чтобы не попасть под трость. — Готово.       — Молодец.       Впервые мистер Сков его похвалил, а значит не злился, и это немного воодушевило, но юноша всё равно не решался начать разговор, лишь топтался рядом, глядя, как по-своему красиво движутся руки, на ощупь расставляя посуду. Альфа выпил бренди в два глотка, закашлялся и тяжело опустился в кресло.       — Можешь забрать поднос утром, а сейчас пойти спать. Говорят, что под шум дождя хорошо спится. Не стоит упускать такую возможность.       Если бы в кармане не лежала порванная записка, а на маске не было царапин, то Эдди вполне мог решить, что вчерашняя ссора ему лишь приснилась. Он медленно вдохнул, собираясь с силами.       — Можно с вами поговорить?       — Что ж, вот он я, рассказывай, что хотел. Но сначала скажи, ты помнишь куда приписали твоего брата? Мне нужен номер батальона, а ещё лучше роты или взвода, и полное имя.       — Номер батальона? Зачем? — ошарашенно переспросил Эдди.       — У меня есть кое-какие связи и какое-никакое имя, и кто знает, может получится найти кого-то из сослуживцев. И тогда он смог бы упокоиться с миром. И ты мог бы узнать о его последнем дне.       — Я не могу понять, зачем вы делаете это для нас? Я же столько всего вам вчера наговорил, хотя вы меня терпите и ничего плохого не делали. И живу я здесь на ваши деньги. И маску вот вашу чуть не разбил, что бы вы делали без неё? Мне так жаль… И вы правы: никто меня ни о чём не просил. Да вы просто обязаны меня уволить, а не брата разыскивать!       Мистер Сков молчал, помешивая чай, и Эдди решил, что альфа не счёл нужным отвечать. Стало немного обидно, но всё равно на душе наконец-то сделалось спокойно, будто его чувства не проигнорировали, а внимательно выслушали.       — Может и следовало так поступить, но я не стану тебя гнать. Не хочу. Приписка и имя, Эдвард, больше мне ничего от тебя не требуется.       — Его звали Патрик Кристофер Фишер, второй батальон девонширского полка, роту и взвод я не помню, хоть убей. Но нам уже прислали письмо о том, что он пропал без вести…       — Я попрошу Бюро людских потерь немного постараться и поискать, но всё же ничего не обещаю: некоторые умирали в одиночестве на нейтральной полосе, а тела порой сбрасывали в рвы друг на друга, не разбирая.       Эдди это понимал и ни на секунду не допускал надежду, что мистер Сков найдёт хоть что-то, кроме сухого «пропал под Нёв-Шапель». Когда-то он ещё мечтал, что Патрик оказался ранен, а солдатская книжка пропала, или что он потерял память и находится в госпитале, даже был готов принять дезертирство.       — Я знаю. Но разве они признаются, что человека, которому ещё жить и жить, разорвало на клочки снарядом? Или что его лицо пуля превратила в то, что невозможно опознать? Или…       Вдруг мистер Сков нащупал его запястье и притянул к себе. Мгновение спустя Эдди заключили в объятия и зашептали в ухо:       — Не думай об этом. Патрик не страдал. Скорее всего, он даже не понял, что умирает. Ты мне веришь, Эдвард?       И Эдди, хотя он знал, что Скову наверняка не раз приходилось писать успокаивающее «погиб без мучений» матерям и жёнам своих солдат, очень хотелось сейчас поверить. Юноша кивнул, не в силах выдавить из вдруг сжавшегося горла ни звука.