Пока мы лиц не обрели

      Когда всё стало меняться? В те блаженные мгновения, когда объятия ещё не казались неловкими, и Хорас не понял, что заставляет Эдварда прижиматься к изувеченной щеке? Двигало ли им что-то кроме понимания, что мальчика вот-вот захлестнут такие знакомые тёмные воды? Когда лихорадка растянула и без того скучные и долгие дни и ночи, у Скова появилось лишнее время для размышлений. Но тогда он думал лишь о напряженной спине под руками и прерывистом, теплом дыхании на коже.       Первым признаки болезни заметил всё такой же беспокойный и, как выяснилось, внимательный Эдвард. Обычно он молча дожидался, пока приступ кашля пройдёт и можно будет читать дальше, но то ли поднял глаза не вовремя, то ли впервые обратил внимание.       — У вас кровь горлом пошла. Съездить за доктором?       Хорас поморщился и спешно спрятал платок. Прогулка под дождём усилила кашель, спустя пару дней он стал оставлять металлический привкус. Игнорировать это было легко, а вот колотьё в груди…       — Эдвард, посмотри на меня, — Сков указал пальцем на своё лицо, — Лёгкие примерно в таких же рубцах, я, знаешь ли, наглотался газа на годы вперёд. Что нового может сказать врач?       — Раньше было по-другому. То, что вы кашляете кровью, всё равно не хорошо. Один из моих соседей тоже так кашлял, в итоге умер от чахотки, — в голосе звучала тревога, но мрачная, обречённая. Мальчик точно запомнил, что Хораса не переспорить, но всё равно пытался. Скову вдруг стало интересно, хмурит ли Эдвард брови, когда так говорит. Почему-то многие няньки (а потом сёстры милосердия) так делали. Он ухмыльнулся и сполз в кресле ниже, пытаясь облегчить стискивающий грудь спазм. Что произойдет быстрее: он убьёт себя или выхаркает легкие?       — Тогда постараюсь на тебя не дышать. Вдруг у меня чахотка? А ты лучше продолжай читать, не беспокойся.       Эдвард тяжело вздохнул и зашуршал страницами. Возможно, закатил глаза.       До поры происходящее оставалось тайной — иприт застилал всем глаза и уши — и лишь Хорас понимал, что к чему. И внезапно обнаружил, что ему, в сущности, всё равно, лишь не нравилось чувствовать, как медленно подтачивает тело лихорадка. В конечном итоге одним утром он не смог пройти и метра, как без сил привалился к стене, подавляя подступившую к горлу тошноту. Уолтер ушел, ни о чём не спрашивая, и вернулся уже с врачом из города. К счастью, доктор оказался не тем, кто приезжал к ним с Артуром. Он назвался Энтони Маккортом, изо всех сил пытался скрыть местный говорок и, судя по голосу, был немолод. Запах лекарств и карболки, полезший в нос, стоило только доктору подойти достаточно близко, напомнил фронтовой лазарет, те первые минуты, когда Хорас, нагой и напуганный неизвестностью, стоял и ждал, когда медсестра принесёт морфий и успокоит этот жар, от которого, казалось, мясо с костей сходит. Маккорт никакого облегчения с собой не принёс, лишь без предупреждения трогал ледяным фонендоскопом и задавал Уолтеру вопросы: «мистеру Скову прописывали какие-нибудь лекарства?», «как давно у мистера Скова появился кашель?» и прочее. Скову оставалось бессильно зубоскалить.       — Уолтер, займись каким-нибудь делом, мы и вдвоём отлично справимся, — Хорас дождался, пока Кох закроет за собой дверь, и продолжил: — Я газовый, и дни, когда могу спокойно дышать, — хорошие дни.       — То есть пожинаете плоды лёгочного фиброза. Можно вашу руку? — теплые и мягкие пальцы сжали запястье там, где бьётся пульс. Маккорт совершенно не умел обращаться со слепыми, но касания его рук были приятными.       — Между нами говоря, после всего вы можете спокойно принять тот факт, что на вас работает немец?       Хорас едва улыбнулся.       — Кох — американец из Куинса, ещё и еврей. А я уже достаточно навоевался.       Доктор Маккорт разжал пальцы и тихонько прицокнул совсем по-старушечьи, зазвенел пузырьками. Хорас, едва освободившись, ссутулился и зашарил по покрывалу в поисках белья. Лишенный протеза и голый по пояс он чувствовал себя крайне неуютно.       — Я сяду за стол? Нужно написать рецепт.       — Как вам будет удобно.       — Можно вас, конечно, отправить в Пейнтон, чтобы сделать рентген — здесь то аппарата нет, — но мне и без этих штучек, на слух, понятно. У вас пневмония, которой давно следовало бы заняться. Почему вы не обратились раньше, мистер Сков? Неужели позволите себя убить после наступления мира?       На некоторое время воцарилось молчание.       — Готово. Я передам всё вашему помощнику, он ведь сможет разводить порошки? А вы, пока температура не спадёт, соблюдайте постельный режим и не курите в комнате. Загляну к вам в воскресенье, тогда и решим отправлять в больницу или нет.       Доктор Маккорт вернулся к креслу, чем-то щелкнул, наверно, сумку застегнул. Хорас, едва выпутавшийся из майки, поднял голову и уставился в сторону звука.       — Дам вам ещё один совет: поезжайте лучше на Лазурный берег, тепло полезно при заболеваниях лёгких. На что вам наши болота сдались? Морской воздух вас в два счёта на ноги поставит.       — Виды здесь чудесные. Здесь нам спасенье от напасти, прибежище от лютой страсти... — Хорас ухмыльнулся. — Уолтер вас подвезёт. Провожать, уж простите, не буду.       — Поправляйтесь, сэр. Не ради этого же вы домой вернулись.       Оставшись один, Хорас откинулся на спину и с силой прижал ладонь к глазу. Маккорт, добрый доктор с забавным акцентом, наверняка был бы в ужасе, узнай он, зачем Скову сдались эти девонширские болота.

***

      Соблюдать постельный режим оказалось проще простого. Пневмония вгрызлась в Хораса стальными зубами, и он понятия не имел, сколько дней уже провёл в кровати. Сложно ориентироваться во времени, когда день и ночь одинаково черны, и постоянно находишься в лихорадочном полусне. Запоминались руки, подающие воду и лекарства, помогающие сесть или лечь. Костлявые, с длинными пальцами и пахнущие машиной и «Шипром» — Коха. Редко появляющиеся очень сухие и пахнущие то едой, то мылом, то ещё чем-то — Дороти. И узкие небольшие ладони, оставляющие запах угля и отчего-то резины — Эдварда. Так можно было более-менее точно определить время: горничная появлялась рано утром, секретарь — днём, мальчишка приходил по ночам, — но Сков не мог зацепиться за эту мысль. Он грезил с сосредоточением заплутавшего в болезни, выуживал сны и воспоминания, порой счастливые, иногда сладостные, но чаще всего пугающие. И тогда, вынырнув, Хорас хватался за простыни, ставшие на мгновения чужими и неприятными, и торопливо приподнимался, панически задыхаясь. Проснувшись он не мог вспомнить, что же было во сне, но всегда боялся, что открыв глаза, увидит то же самое. Второй визит доктора Маккорта Хорас не запомнил, кроме того, что он был дольше предыдущего, и врач о чем-то говорил с Уолтером.       И лишь однажды, открыв глаза, Хорас понял, что течение времени как-то неуловимо изменилось, стало густым, как кисель. Ощущение замкнутого пространства, такое знакомое, вдруг исчезло, комната показалась огромной. Каждый вдох раздирал горло и пригоршней битого стекла падал вниз. Промелькнула мысль о сумке с противогазом и тут же потухла.       — Уолтер? — голос превратился в едва слышный хрип. Хорас подполз к краю кровати и зашарил по прикроватному столику в поисках звонка, но передумал. Ужасно хотелось пить, однако стоило только нащупать стеклянную поверхность, как она отскочила от пальцев. Сков успел отыскать стакан раньше, чем тот исчез в небытие, как любая упавшая вещь, но на дне остался один глоток и тот горький от аспиринового порошка. Хорас облизнул онемевшим языком губы, сел и некоторое время бездумно трогал пальцем ноги прохладные капли воды на полу. Вокруг было так тихо, что можно было разобрать тиканье часов в коридоре. Дом спал, а Хорас не мог. Фантомная боль в пустой глазнице пухла и пульсировала, в такт ей вспыхивали разноцветные пятна.       — Когда же ты, наконец, исчезнешь…       И в этот миг мир стал болезненно ярким и реальным, будто кто-то включил прожектор. Вместе с оглушающей ясностью пришло понимание того, что делать. Сков, двигаясь ощупью, добрался до секретера, нашел ящик с люминалом. Встряхнул, чтобы убедиться, что внутри осталось достаточно таблеток. Сколько раз он сидел здесь, приставив пистолет к виску, и думал, что холодный кружок металла окажется последним, что он чувствовал? Но ни разу не хватило духа нажать на скобу. Сков не мог вспомнить, когда и почему появилась мысль о том, что он может уйти, но помнил, какое облегчение она принесла. Родители, кажется, стали считать, что Хорас излечился и принял свой новый мир. Вот только это было не так. И в Макуэри-Лэйк он поехал не ради того, чтобы распрощаться со своей юношеской грязной влюбленностью, как считала мать, а чтобы освободить их от необходимости лицезреть сизые желеобразные ошмётки на стенах. Но был ещё один способ. Доктор Салливан, выписывая люминал, наверно, и предположить не мог, что Хорас знает, сколько таблеток потребуется, чтобы уснуть навеки. Так будет даже лучше: бедной Дороти не придётся отмывать комнату. Завещание, составленное перед уходом на фронт, давно переписали, он смог отыскать в деревне поблизости человека, умеющего печатать и немного разбирающегося в юриспруденции — невероятное везение. И судя по тому, что Хораса до сих пор не отправили в комфортабельную лечебницу где-нибудь в Альпах, Генри Сков не имел ни малейшего понятия о том, что лежит в сейфе у Роберта Бергмана.       Хорас вышел в коридор, по пути забрав стакан. Чувствовал ли ту же уверенность Артур, прежде чем шагнуть в пустоту? Бедный Арти, которого Хорас уничтожил, как бы ни отрицал того. Почему он не отступил, зная, как Артур хрупок, как безгранично отдаётся всему, и страху в том числе? Впрочем, в решительности Хораса было больше обречённости. Он устал. Устал от лихорадочной ломоты в суставах, будто ему снова двенадцать, и тело стало быстро вытягиваться вверх. Устал быть привязанным к хрупкой трости, но сильнее всего — к людям. Устал от кошмаров, которые быстро теряли подробности, но всё равно вызывали панический страх. Последним, что он видел в своей жизни, были поля, когда-то наверняка цветущие, но превращённые в ядовитые, изрытые взрывами болота, единственный урожай которых — мертвецы в некогда синей, зелёной, серой, но теперь одинаково грязной и окровавленной форме. И солдаты его взвода, измученные и готовые броситься под немецкую артиллерию, лишь бы больше не жаться в окопе, задыхаясь в бесполезных противогазах. Через три дня их должны были перебросить в тыл, и все мечтали, как выберутся наконец-то из грязи по колено… Если бы Хорас знал, что медленно густеющая пелена перед глазами останется навсегда! Если бы знал, что вернувшись уже не станет прежним. Записываясь в «армию Китченера», он хотел спастись от осуждения и чувства вины, ещё сильнее — заставить чувствовать то же самое других, словно обиженный мальчишка. В итоге ноша оказалась так тяжела, что сломала хребет.       Ванная встретила прохладой, столь неожиданной, что Хорас на секунду отдернул от стены ведущую руку, подумав, что дотронулся до оконного стекла, которого тут не должно быть. Один он здесь не бывал: обычно его приводил Уолтер, подводил к краю ванны и уходил или усаживал на стул и тщательно выскабливал щёки. Конечно, Сков мог бриться и самостоятельно, на ощупь, но от одной мысли о том, что придётся дотрагиваться до лица, чувствовать щербинки и бугры шрамов, бросало в дрожь. Поиски раковины показались мучительно долгими, один раз Хорас ударился коленом обо что-то твёрдое, но проверять не стал. Нащупав, наконец, вентили, Сков с жадностью припал ртом к тонкой струйке воды, отдающей землёй. Лишь напившись он наполнил стакан, поставил на край и высыпал люминал в ладонь. Набралось с десяток таблеток. Стоило оставить записку, что он делает это в здравом уме и трезвой памяти, чтобы никого из слуг не обвинили в отравлении, но Хорас не мог разборчиво написать что-либо, состоящее не из двух-трёх слов. Он вообще словно превратился в двухметрового ребёнка, не способного выйти без сопровождения, забывшего все буквы и боящегося грозы до дрожи в коленях. Но по крайней мере распоряжаться собой он кое-как может. Хорас закинул таблетки в рот.       И едва успел наклониться, когда спазм скрутил внутренности и выплеснул выпитую воду наружу. Хорас закашлялся, ноги подогнулись, он едва успел ухватиться за край раковины. Где-то внизу оглушительно взорвался осколками сбитый стакан. Едва отдышавшись и справившись с головокружением, Сков выпрямился и рассмеялся. Идиотское положение: секунду назад он пытался отравиться, а теперь стоит среди осколков и боится сделать шаг. В таком виде его и застал Эдвард.       — Третий час ночи, сэр! — щёлкнул выключатель. Возмущение в мальчишечьем голосе заставило Хораса, уже более-менее успокоившегося, вновь расхохотаться. — Я рад, что вам весело, но зачем вы как тать посреди ночи ходите?       — Пить хотелось.       — Позвали бы, я вам целый графин бы принёс и вообще что угодно сделал. Стойте на месте, сэр, здесь куча стекла.       Эдвард завозился где-то совсем рядом, потом Хорас почувствовал, как его взяли за руки и аккуратно потянули вперед. Медленный, нетвердый шаг следом, ещё один, и он и сам не заметил, как пошёл спокойно. Остановились по ощущениям почти у двери.       — Вы без трости? Ладненько… — ладонь пропорхала по искорёженному лбу. — Вы весь горите. Отведу вас обратно в спальню и принесу воды, хорошо? Хорас смежил веки. После истеричного смеха он чувствовал себя пустым, выпотрошенным.       — Нет. То есть… Хорошо, Эдвард, веди.       Едва вернувшись в постель, Хорас задремал. Раз он проснулся, почувствовав, как кто-то едва заметно касается лица. Уже утром он решил, что ему это просто приснилось.

***

      С той ночи Хорас пошел на поправку. Жар спал, оставив после себя ощущение разбитости. Сков возлежал среди подушек, как набоб, и страдал уже не от лихорадки, а от безделья и отсутствия табака. Зато доктор был рад.       — Вы очень крепкий мужчина, большинство с такими симптомами к несчастью не могут выкарабкаться, — сообщил он во время одного из своих последних визитов. — Но в левом лёгком у вас сильная crepitatio redux [1] и определённо больше жидкости. Вам стоит съездить в Пейнтон, там принимает мой коллега, Абрахам Ходж, у него больше опыта и возможностей касательно болезней лёгких. А пока можете по мере сил… кхм… расхаживаться, прогулки укрепят лёгкие и ускорят выздоровление.       Мать обстреливала взволнованными телеграммами: Кох сообщил Сковам о болезни, но отец, к счастью, как всегда был слишком занят, а мать сама слегла с простудой. Хорас обругал Уолтера и спешно сообщил, что умирать от пневмонии уже не планирует. Дни скрашивал Эдвард, начавший читать и днём. Минула половина книга, но Хорас слушал не слишком внимательно: порой ещё сложно было удерживать внимание, и он больше впитывал интонации и голос, как он скользит то вниз, к мальчишечьей хрипотце, то немного приподнимается, особенно, когда Эдвард улыбался или торопился. Или удивлялся. Как Эдвард удивился, когда Сков сказал, что хочет научить его водить! Даже переспросил. Было бы полезно иметь того, кто точно не пойдёт докладывать обо всём отцу, так что как только Хорас смог ходить не только по комнате, держась за мебель, они стали иногда бродить по коридорам Лэйка. Мальчик старался не путать стороны и не спотыкаться о трость, а Хорас — не думать и просто принимать как данное, что в его отношении к своей «сиделке» что-то неуловимо изменилось. «Всего лишь поддаюсь чужой жажде жизни, — говорил он себе. — Доброе слово и кошке приятно». Кроме того, болезнь словно открыла второе дыхание, и пусть ненадолго, но Хорас почувствовал достаточно сил, чтобы просыпаться по утрам, как старое, давно засохшее дерево порой по весне покрывается редкими, бледными цветами. Но бегать от себя вечно невозможно, и рано или поздно понимание истинных причин должно было прийти.       Сков в одиночестве курил у окна, жадно и торопливо втягивал дым, несмотря на колючую боль в груди. Солнце грело лежащую на подоконнике руку, металл протеза быстро стал неприятно тёплым, но холодный ветерок изредка касался щёк. На улице щелкал ножницами садовник. Эдвард где-то ходил, Хорас иногда выхватывал его голос и с нетерпением ждал, когда же тот завершит свои дела. Один раз заглянул Уолтер, Сков подписал принесённые документы, не вслушиваясь. Не докурив, Хорас утопил сигарету поглубже в пепельнице, чтобы скрыть следы преступления против собственного здоровья, взял прислонённую рядом трость, но после секундного раздумья вернул обратно. Идти на улицу он передумал, а по дому мог ходить и так. Не хотелось, чтобы кто-то узнал, что в спальне его нет. Сков прокрался по коридору, остановился возле нужной двери. Он знал, что комната пуста, но всё равно дробно постучал костяшками по косяку, прежде чем войти. Поступок был неразумным, но люди всегда говорили, что такие, как он, не способны на рациональные действия. В комнатах для гостей Хорас не был со зрячих времён и обстановку помнил смутно; по шее бегали мурашки то ли от ожидания удара о неожиданное препятствие, то ли от мысли о том, что его могут застать. Он был хозяином дома, но всё равно чувствовал себя вором, но сильнее всего — дураком, мальчишкой, задумавшим заполучить локон. Но ему было всего лишь любопытно. Шероховатые обои справа от двери нагрело солнце, и Сков использовал это как ориентир в мысленном плане. Знаки чужого присутствия встретили сразу: за рамку филенки шкафа была воткнута фотокарточка с растрепанными фигурными краями. Хорас долго водил по гладкой бумаге пальцами, будто мог нащупать проступившие контуры. Что на ней? Семейство Эдварда в какой-то важный для них день? Девчонка, которая ему нравится? Брат в новой солдатской форме, но уже со смертью за пазухой? Открытка с видом? Хорас медленно, едва касаясь, перебирал чужие вещи, попадавшиеся под руку. Вельветовая куртка на спинке стула, рукава закатаны, а на швах материал потёрся. Книга, в которой он с трудом узнал «Тристрама Шенди». Крошки табака на столешнице, но без пепельницы. Небольшой, с легкостью помещающийся в кулаке мячик из шершавой резины — Сков помнил звук, с которым тот падал в ладонь. Хорас наткнулся на спинку кровати и присел на край, потом снял протез, бессильно повалился на бок. Уткнулся лбом в подушку. Наволочка пахла обезличенным порошком. Мир и люди теперь складывались, как пейзажи Синьяка из точек, из таких мелочей, на которые обычно и внимания не обращают. Хорас и раньше предпочитал говорить не словами, а жестами, взглядом, ловил малейшие изменения в лицах. Что ему ещё оставалось? Казалось, что слова могут предать, выдать с головой. Ребёнком Хорас был очень плохим лжецом и долго считал себя таковым. Ему было пятнадцать, когда он сидел на лужайке в компании одноклассников, с тревогой всматривался в их лица и недоумевал, почему никто из них не замечает угнездившийся в нём грех. Лишь избавившись от школьного галстука, он поверил, что никто не видит того, что тлеет в груди, и достаточно лишь искривить губы в насмешливой улыбке, кольнуть поострее в ответ да стать осторожнее. А оказавшись в соответствующих кругах, Хорас решил, что его чувства не так уж и страшны, а слухи — всего лишь пустые слова. Хватило даже не двух лет [2], а пары недель в тюрьме и единственного отцовского взгляда, исполненного презрения, чтобы пелена спала с глаз. Война иссушила сердце и оставила лишь злые слова. Эд был прав. И Хорас был бы рад, останься всё таким: озлобленность делала груз увечности лёгким, как верная подруга, вела к будущей смерти. Но теперь он лежал в чужой постели и задыхался от нахлынувшей тоски и постыдного желания.       Кто-то почти бегом промчался по коридору, Хорас застыл, но в комнату никто не зашел. Каблуки простучали в обратном направлении, Ханна — Сков уже ясно разобрал — спустилась по чёрной лестнице. А он, поднявшись со скрипнувшей под весом постели, поспешил отыскать дверь. И уже закрыв за собой, понял, что злится за каждую секунду, проведённую внутри, ведь позволил себе пойти на поводу у того, чего хотел бы избежать. И он должен это прекратить, пока может.