Тонущие в ржавости заката

я буду рядом, когда ты будешь в этом нуждаться, я буду рядом, если тебе когда-то станет одиноко, я не смогу оставить тебя.

Шиён помешана на покупках. И не то, чтобы как те самые дамочки-домохозяйки, что кудахчут о новинках и скидках; нет. Шиён – протолкнула Бору в примерочную, задёрнула шторку, кинув ей пару футболок, и скрылась в зале, искать ещё. И слова Боры про то, что: «Мне не нужно так много одежды» её не переубедили. А Бора, лишь, всего-то, когда они, после лёгкого в кафе перекуса, направились в торговый центр, дожидаясь заката, обронила, что не прочь заиметь пару глупых, как у Шиён, футболок. Глаза у младшей загорелись. Она тут же нашла нужный магазин и ни минуты не дала осмыслить происходящее, как в руках Боры оказалась ярко-розовая футболка с ананасами на принте. Стоя у зеркала в примерочной, крутясь в безразмерной футболке, Бора для себя кое-что поняла. Какой бы поступок не совершил дорогой тебе человек, так быстро, так скоро – ты с ним попрощаться не сможешь. На то он и близкий – что связь крепкая и глубокая. На то она и крепкая, что одной ошибкой (даже если их было несколько; многие незначительные, ведь люди – это люди, не могут жить, не оплошав) не хватит, чтобы разрушить проведённое вместе время, чтобы забыть сказанные друг другу слова, чтобы перестать ощущать то, что Бора ощущает – видя шиёнову стеснённую улыбку. Вот она и трогает материал на краях футболки, слабо усмехаясь. – Ну как? – макушка с тёмными волосами просовывается через бордовую шторку. – Ты правда хочешь, чтобы я это носила? – вторивает ей Бора. Вместе смотрят на кимово в зеркале отражение. – Ага, она такая яркая, что я всегда смогу тебя найти. – Как кролик на псарне, – выдыхает Бора, оборачивается к Шиён позади. – Что-то ещё принесла? – Да, – тянет довольную улыбку и проскальзывает осторожно внутрь примерочной. На руке у неё висит парочка футболок, но в расцветке более приятной. – Выбирай! Но, помни, померить придётся все. Бора головой лишь мотает, мягко посмеиваясь. – Оставь их здесь, по очереди буду надевать. Кивнув, Ли бережно вешает футболки на крючки, осматривая Бору ещё одним долгим взглядом, и скрывается за шторкой. Покорно ушла, когда могла бы настоять на том, чтобы в примерочной за Борой переодевающейся наблюдать. Шиёновы привычки быть нашкодившим волчонком раздражают и вызывают звуки умиления от такой робости. – О, Бора, – вспоминает кое-что Шиён, оставаясь по ту сторону примерочной, – давай я тебе ещё лифчик куплю? Прикрыв рукой глаза, Бора хохочет не сдерживаясь. – Эй! Я полностью серьёзна, – она негодует, в протесте ткнув ткань шторки – та колышется несильно, а Бору разбирает на продолжительный смех. – С размером угадаешь? – выдавливает из себя старшая. Снимает розовую футболку, откладывая в сторону – всё-таки немного понравилась – и тянется к другой: лиловой, с мультяшным изображением космоса и инопланетян. Бора замирает на секунду, поразившись. Шиён смогла найти идеальную для бориного восприятия одежду, даже в купе несуразных вещей. Такая незначительная деталь подсказывает, насколько хорошо Шиён успела выучить Бору и её вкусы. И отчего, даже имея настолько понимающие взаимоотношения, у них вечно проблемы. – Могу и нет… – бормочет Шиён и вновь возвращается в примерочную. От Боры в паре шагов останавливается (вся примерочная – три шага, далеко ей не отойти). Смотрит внимательно. На грудь смотрит, не отрывается, точно сканирует. Бора не понимает: ей продолжать смеяться, или краснеть – потому что испытывает одновременно щекотку в лёгких и горящие щёки. У старшей в пальцах лиловая футболка повисла безвольно. Бора, себя не понимая и тут же проклиная, заводится. От одного взгляда Шиён, направленного на светлую кожу, скрытую тёмным нижнем бельём. Она начинает переосмысливать идею секса в общественном месте. Главное, чтобы она владела ситуацией, а шиёнов разум не застилала злость. – На ощупь лучше запомнится, – проговаривает спокойно Бора. – На ощупь я и так помню, – возникает младшая и, промолчав мгновение, выдыхает: – Так ты хочешь чтобы я сейчас… Бора фыркает, почти обиженно, и опирается о стену, призывно выгибаясь. – Возможно. Но, – осекает Шиён, которая готовилась пустить руки по бориному телу, – в тоже время я хочу оставить тебя на пару недель без секса. В наказание. Справедливо. Возмущаться младшая не станет. Хныкать тоже, от варианта, что Ким и вовсе прикоснуться не позволит. – Но, – повторяется девушка, – я так же знаю, что первая не выдержу. – Тогда, – произносит Ли, улыбается кратко, и забирает из бориных ладоней футболку, – давай сегодня просто выберем тебе одежду? У Боры сердце от неё щемит. Молчаливо на Шиён пялится, на эти её волнистые пряди и чёрное расстёгнутое пальто, в её глазах находит неприкрытую заботу, сожаление. – Шиён, – тихо, вздохом мольбы. – Не хочешь себе футболку? – предполагает Шиён, стараясь расшифровать этот потеплевший борин взгляд. Завидный самоконтроль, когда желанная девушка стоит перед нею оголённая по пояс, а Шиён – всматривается в медовые радужки, и хаотично думает, думает, как исправиться. Исправится – только ради Боры. Исправится – только чтобы она больше никогда про расставание не заговаривала. Шиён же – и эта новость известна каждому и всем – без Боры ни в какую не сможет; она без Боры разбитый фарфор; недавний созданный шедевр, по которому прошлись молотком. Борин шедевр, выкраиный, найденный. Картина не живёт без создателя. – Хочу футболку, – бормочет и утыкается лбом в шиёново плечо. Чувствует, как младшая напряглась, чуть не выронив из пальцев одежду. – С тобой так непросто. Эти слова по Шиён оглушительным штормом прошлись. Виноватей и виноватей себя ощущает. – Прости, – без раздумий высказывает. Шиён в зеркало смотрит, видит – голую борину спину, как она светлую макушку спрятала в складках шиёнового пальто; видит себя – растерянную и покрасневшую, с дрожащей около чужого тела рукой, не решаясь положить на лопатки, чтобы успокаивающим движением дотронуться. – Уже простила, если ты не поняла, идиотина. Никогда ещё обзывательство не было столь приятным. Бора глубоко дышит, намерено вдыхая шиёнов цитрусовый запах, прикрывает глаза и – к своему облегчению, от которого мысли, на немного, но выстроились порядочно – впадает в утихающее беспокойство. Да, такая Шиён – ей нужна. Шиён, что покорно опорой является, и бегает по магазину меж стеллажей, подбирая лично для Боры смешную футболку. Старшая отрывается, поднимая на девушку голову. Кончиками пальцев дотрагивается до шиёновой щеки. Ли замирает. – Больно? – спрашивает вполголоса. Большим пальцем оглаживает сошедшие красные следы от ладони. Тусклое пятнышко синяка цветёт на скуле. Его и не заметить, если не приблизиться – и Бора приближается, жмурится озабоченно. Касания к Шиён обжигают, теплотой нежнейшей и горячестью распаляющей. – Не больно, – сипло, – совсем не больно. – Не врёшь? – Не вру, – говорит поспешно, чтобы Бора – точно-точно знала, что не сделала ничего ужасного. Шиён, наоборот даже, благодарна, что старшая привела её в ясность. Причём – Шиён не лукавит; удар по щеке не щипет, не саднит, у неё: – Болит не там. Ким удерживает Шиён под щёки, еле-еле двигая по коже пальцами. – Болит здесь, – младшая взглядом вниз показывает, несмело руку протискивает между их телами, и кладёт ладонь на сердце. – И болит только потому, что я сделала больно – тебе. – Больше не делай, – она не опровергает сказанное девушкой. А Шиён немо в глаза смотрит, думает – и так ясно, что она не. Или же немо смотрит, не высказывая обещания из горла, потому – что бессознательным царапается в затылке сомнение. Бора, обведя кругом вокруг синяка, говорит: – Иди купи мне лифчик. Чтобы потом было, что срывать. – Хорошо, – говорит она, улыбается одними глазами и направляется в отдел нижнего белья. Нечто новое для Боры: соглашаться покупать для себя такие вещи. Она сильно надеется, что Шиён не отыщет кислотно-жёлтый лифчик, с котятами на чашечках. С примеркой одежды Бора разбирается скоро. Медлительно надела три принесённые футболки, и решила оставить лишь: ананасы и космос. В план сегодняшнего дня растрачивать бюджет не входило. Бора же, с неуходящей усмешкой на губах (на которых помада нетронутым слоем, полдня прошло – и они с Шиён не целовались; да, Бора про это думает), по телу своему в этих вещах проходит. Представляет, как выглядеть будет она рядом с Шиён, в похожем. Почти парная одежда. Может потому Бора не смогла противиться желанию купить футболки. Она, повесив одежду на вешалки, вышла из примерочной, ища Шиён. Отдала не выбранное работнице и поудобней перехватила пальто в другой руке. Хорошо, что Шиён пакеты с краской на себя взяла, иначе бы Бора, нелепыми шагами, тащилась с горой одежды и художественными принадлежностями. Шиён нашлась у стойки с нижним бельём, около консультантки, которой она, с усердием, пыталась на ладонях показать какого размера ей нужен лифчик. Боре стало стыдно и снова смешно. – Ну, вот такого, – мямлила Шиён, очерчивая руками форму. Консультантка хлопала глазками и делала всё, чтобы сориентироваться в нуждах покупателя. – Посмотрите этот, – в который раз девушка указывает на предмет гардероба, и Шиён, с видом эксперта, ощупывает бежевый лифчик пальцами и мычит задумчиво. Бора скорейшим образом сократила между ними расстояние и потянула Шиён за шиворот. Та испугалась, обернулась в панике, и заметила старшую, сдерживающую искристый смех. – Извините её, – сказала Бора консультантке и, вырвав лифчик у Шиён, отдала его, утягивая младшую к кассе. Девушка-консультантка, кажется, никак не удивилась, только и посмотрела им в след, подмечая, какие нынче странные люди. Шиён вывернулась из рук Ким, становясь с ней рядом, и поджала губы. – Я была близка, чтобы найти правильный размер! Бора смерила её скептическим взглядом. Встали в очередь к кассе. – Не была. Я же не думала… что ты серьёзно начнёшь показывать. – А как ещё? – дуется Шиён. Они обе замолкают. И, не сговорившись, смотря друг другу в глаза, чисто хихикают. Шиён платит за выбранные Борой футболки, стерпливая её несогласие, и поясняет: «Мне нельзя просто купить тебе подарок?». Ей можно купить подарок. Шиён многое можно – до бориного огорчения. Бора фырчит недолго, но поддаётся. Тому, что Шиён все-все пакеты сама несёт; тому, что Шиён ей – незаменима; тому, что Шиён нерешительно ведёт старшую по магазину, напоминая, что им лучше уже подняться на верхний этаж – закат скоро. И тому, что Шиён она верить продолжает, и доверять.

\\

Пятый этаж торгового центра открывает зрелище менее впечатляющее, чем представляла Бора. И менее впечатляющее, что показала ей Шиён в Коннектикуте. Но, несмотря на повторяющиеся дома и скучный вид голых деревьев, всё равно – вдохновило. Солнце только-только начало садиться, небо выкрашивает в бледно-оранжевый, заливая дороги и крыши. Весь Бруклин тонет в ржавчине. И они с Шиён, стоящие у панорамных окон, выходящих на сторону дорог, тонули тоже. Солнце светило на их лицо, огневыми отпечатками. На шиёновых красных губах – создавали силуэты разномастных оттенков. Почему, когда Бора должна найти на высоте нескольких метров толчок в написании картины, она отыскивает в лице Шиён и, то, как на неё падает закатное предзимнее солнце, новый пинок для написании коллекции с этой девушкой? – Чёрт, – шепчет Шиён, – я думала, будет красивее. – И так хорошо, – заверяет её девушка. – Мы так и не отдохнули нормально, – ещё тише проговаривает, опуская взгляд туда, где машины проносятся уменьшенной версией по асфальту. Высоты Шиён никогда не боялась. Но, стой они так же, но при открытом пространстве, так, чтобы ветер бил по лицу – она бы боялась, что Бора может упасть. Мнимое желание взять её за руку появляется. – Зато потрясений я получила огро-о-мное количество, – с издёвкой говорит. Выдыхает. Обращает к Шиён взор, что мрачнеет, неосознанно корябая пальцем оконное стекло. – Надо будет провести ещё одно свидание, как потеплеет, и накормить тебя мороженым. – Только когда потеплеет. Вселяет надежду – обеим. Бора за садящимся солнцем наблюдает долго. До того момента, пока оно полностью не скрывается за домами и постройками, она до слезящихся глаз смотрит, смотрит. Бруклин – тихий. Менее шумный, нежели Манхэттен. С низкими жилыми домами, во многом обшарпанными; всё под ногами серо-оранжевое, коричневое. У Боры образы – никак не спешки, никак не выхлопов дорогих блестящих машин, или же сменяющихся табло на экранах, где реклама всевозможных брендов. У неё образ – заброшенного, хмурого, алого по окнам квартир и телевизионным антеннам; грустное умиротворение – точно низкие клавиши фортепиано без текста. И она его впитывает. Такое нечасто заприметить можно, такое глубится между двумя и тремя часами ночи, с выключенными фонарями и спящими незнакомцами. Навевает именно то, что Бора испытывала в начале осени, когда Шиён не повстречала. От такой мысли, ненамеренно к Шиён возвращается глазами. Свидание получилось так себе. И Бора отчаянно сильно хочет его нормально закончить. – Обратно поедем на такси, – решает старшая. В ещё одну толкучку вечернего города попасть никак не хочется. Шиён согласно хмыкает. Рада, что возвращается она домой к Боре, возвращается со своим домом – домой. Ничего умного и шутливого не выговаривается. Шиён желает оставить этот день в прошлом, чтобы он поскорее закончился, и солнце скрылось за горизонтом. И Бора, пусть и уставшая от этих часов, шла под руку рядом и оставалась с ней в одной постели ночью. Утомительный, выматывающей своей отвратностью день. Где Шиён, впервые за долгое время, нешуточно напугалась повторной вероятности потерять дорого человека из-за характера и болезни. Она ведь,заслушалась тёплых и убеждающих кимовых слов, что она – не такая плохая; спустила своих живущих внутри монстров; потревожила их с Борой безмятежество. Где Бора, не впервые за долгое время, ощутила плевок реальности, и осознала – вечно от проблем и разговоров бегать нельзя. Ожидаемо, что, по мановению чуда, Шиён не перестанет быть той, кем является. Не исчезнут её внутренние проблемы, боязнь одиночества, боязнь быть покинутой. Боре хотелось верить, что она – станет для Шиён катализатором. Возможно, так и было. Старшая её успокаивала и часто внушала безопасность своим нахождением близко. И так же, она – вызывает многочисленные у Шиён чувства. Тревога, беспокойство – направленные как и на Бору, так и к Боре. Настолько безвыходная ситуация, что тошно и смешно. Твоё избавление – твоя погибель. – Не хочешь через пару дней прогуляться по Бруклинскому мосту? – спрашивает младшая, стоит им выйти из торгового центра и остановиться около, дожидаясь машину. Наступающий сумрак окончательно выбивает полуяркие краски заката. Бора теряется в них, сливается, даже с цветом её светлых волос и такого же пальто. Шиён надобно во тьме растворится, но она горит, будто душевное равновесие её нарушилось, и пламя, обуревающее изнутри, освещает ещё и – наружу. Бора хранит холодное бесстрастие, считающая – паникой не помочь. Потому затихает, потому засматривается на горизонт мрачно-лилового, на остатки севшего солнца. В такие моменты Шиён ею восхищается сильнее прочего. Мирной безмятежностью на прекрасном лице; взрослыми мыслями, теми самыми, которые называют взрослыми, потому что – рассудительные, последовательные, логичные. – М-м-м, хорошо, – отвечает нескоро старшая, будто мыслями петляет где-то далеко. – Бора, – выдыхает Шиён, корпусом к старшей повернувшись. К ней тоже разворачиваются. – Могу я тебя обнять? Ким на её слова хмыкает. – Чем тебе это поможет? – Просто хочу тебя обнять, – без притворства. Стоит себе, руки в карманы засунув, и елозит носом по ткани шарфа. На самое невинное разрешение спрашивает, а как трахнуть хочет – так и подумать не удосуживается. – Потерпи до дома. – Даже чтобы обнять? На вопрос она кивает, уводит взгляд. Сама не сдержится, притронься к Шиён. Девушка эта творит с Борой – невероятное. Не даёт слушать отголоски рассудка. Бора его скоро с Шиён потеряет вовсе. А пока, он говорит приглушённо, стараясь неясные слова до Боры донести. Она их теряет, засмотревшись на Шиён в очередной раз. Шиён повинуется. Устало глаза потирает. И неожиданно приходит к мыслям о том, что Бора в этой крупной шапке и шарфе, с голыми в колготках ногами – миниатюрная. Такую миниатюрность желается усаживать на свои колени и обвиваться руками вокруг тонкой талии. А когда они заползают в салон такси, бездумно, по привычке, садясь плотно-плотно друг к другу, Шиён отчего-то вспоминает – как в августе они ехали точно так же, но от клуба, и возбуждённые до трясучки. Сегодня едут – разморенные до ленивых зевков, преисполненные мирной нежностью, с привкусом горькой досады. Бора расстраивается из-за Шиён и ищет утешения у неё же. Ким укладывает голову на плечо Шиён, стоит им назвать адрес. Сипло выдыхает, после бормочет непонятное, шурша одеждой. Шапка её с головы соскальзывает, упираясь в щёку Шиён. Младшая никак не меняет своё положение, даже вязку у кожи не смахивает, не тревожит решившую подремать Бору. – Табаком совсем не пахнет, – раздаётся негромко от старшей. За окнами машины, в салоне которой тепло, и ароматизатор над рулём, постепенно темнеет Бруклин, прохожих становится больше, и горящий неон затапливает улицы. – Я сегодня не курила. Тебе, всё же, противен этот запах? – Не совсем, – говорит, держа глаза закрытыми. – Заметила, вот и сказала. Бора была бы рада, не кури Шиён вовсе. Только заставлять девушку не намерена. Как-никак её выбор. – Если неприятным станет скажи, я… – Бросишь? – с усмешкой прерывает. – Да. – Вся моя квартира твоими сигаретами пропахла, я их, наверное, уже не чувствую. Интересно, для других – они с Шиён пахнут одинаково, живут же вместе, почти – семья. Бора встряхивается. Её выводы чересчур поспешны, она как будто несётся на скоростном вертолёте. Точно с такой же скоростью развиваются её растущие, как ядовитый цветок, чувства. Вываливаться из кабины при таком полёте будет – до раздробившихся костей. – Я начну курить на улице, – Шиён шапку борину с макушки стаскивает, осторожно кладёт на колени и целует старшую в волосы. Не в висок – но тоже, как августовская ночь. Реагирует Бора похоже. – Не зимой же, глупая. Младшая посмеивается тихонько. Утыкается скулой в светлые волосы, прямо тем местом, где крепнет синяк, и дышит через раз – чтобы, мало ли, не испугать наступившее перемирие. – Я же идиотина. – Нет. Ты – глупая. Раз думаешь, что я отпущу курить тебя на улице, – давление шиёновой головы приятное. И губы её, касающиеся мимолётно, вынуждают сдерживать скулёж и горячность по бёдрам. – Мне всё равно кто. Главное – быть твоей, – задевает слогами и кончиком носа борины пряди; позднее задевает – улыбкой. – Тогда можешь быть спокойна, – слабо бормочет девушка. До квартиры доезжают за сорок минут, удачно избежав сильных пробок. Шиёново дежавю не уходит. Вот они с Борой выходят из салона (заплатила младшая), не толкаются, шагают рядом, не стукаясь даже плечами. И хоть не как тогда – пылко, поспешно, грубо. Шиён не отказывается от мысли, что повторяется их та ночь, записывается новой – более наслаждающейся, более эмоционально зависимой. Так, будто – приход к финалу их истории. Вздрагивает. Прогоняет помешательство. Бора дверь сначала одну открывает, удерживая ключ в некрепкой хватке. Шиён вспоминает, как пьяными они стояли тут же, и Бора дверь ловко открывала, тяжко вздыхая с падающей на поручни младшей. Поднимаются по лестнице наверх, топая по красным коврам, не говоря ни слова. Щелчок замка второй двери – и яркой вспышкой, как Шиён не единожды Бору прямо ко входной двери прижимала, а старшая не противилась. По правилам – Шиён должна вжать Бору снова, может, в стену, или же усадить на тумбочку у зеркала. Делать этого она не рвётся. Потерянно мнётся у порога, наблюдая, как Ким раздевается и ставит пакеты в руках на пол. Шиён повторяет за ней, аккуратно опуская пакеты, и не сводит с Боры глаз. – Чего? – замечает шиёнов пристальный взгляд. – Обнять, – кратко выдаёт. – Это команда? – хмыкает старшая, вешая пальто в шкаф. – Просьба, – «мольба». – Хорошо-хорошо, – говорит так – точно Шиён надоедает с этим словом вечно. Скидывает свои туфли, оставаясь в манящей юбке и свитере. – Обнимай. Накидывается, как оголодавший волк. Ласковый и плюшевый волк, с волнистыми каштановыми прядями, пахнущими океаном. Стукаются ногами об тумбочку позади, зеркало – дребезжит. Прямо как Бора, когда длинные руки, всё ещё скрытые тканью верхней одежды, зацепляются кольцом и тянут к себе. Бора дышит на щёку Шиён, пока младшая выжигает на ухо: – Твои объятия сродни поцелуям. И снова: напоминает о своём монологе про горящие звёзды и потухшие источники света. Бора затихает. Кисти перекладывает на шиёнову спину, жмурится. Её глаза беспричинно щиплет. – Шиён, – проговаривает робко Бора, в кромку тёмного пальто, – подумай и сейчас… о звёздах. – Я о них не перестаю думать, – и руками жмёт крепче, поглаживая ладонями по лопаткам – как желала тогда, в примерочной. – Нет, я имею ввиду… Бора смущается – вот так – очень и очень редко. Не решается напрямую сказать, чего от Шиён добивается, когда младшая её, как самое ценное, в коридоре обнимает, и шепчет голосом – сладким, мятным латте. Шиён догадываться приходится самой. Благо, сегодня она прокручивает их прошлые встречи-свидания в голове. Быстро способная отыскать то самое, что последовало после шиёновых тех самых чистосердечных предложений. Она произносит: – Хочешь, чтобы я тебя поцеловала? Резкий вдох служит ей ответом. Бора плывёт, как акварельная голубая краска по воде. Ей бы, скорее всего, хватило одного ласкового касания губами, чтобы улыбнуться и упасть в мягкую постель, во снах забывая тревожность произошедшего. Но Шиён, зачем-то, смеётся хрипло, беззлобно. Отодвигает Бору от себя, чтобы в глаза её, карамельные, заглянуть. – Когда мы впервые… То есть, когда я впервые пришла к тебе домой, и у нас намечался… Ну, вообще, в ту ночь – поцеловать просила я. Бора не до конца осознаёт, к чему Шиён ведёт. Только рот приоткрывает для вопроса, но Шиён не даёт, поспешно прерывает: – Мне напоминает. Не знаю почему – но напоминает. Моя помада на губах та же, и рубашка у меня – та же. Не специально. И ноги у тебя, вновь, открыты. Тогда ты была в шортах. Но полярность сменилась. Я не… так возбуждена, и поцеловать просишь – ты. Бора об этом не задумывалась. Шиён пред нею, под лампой яркой, такой, что губы – и правда красные, пылающие, но глаза – подведённые не похотью, а неуловимой сентиментальностью. Старшая, после такого озарения, сильнее прежнего желает вжиматься губами в шиёновы, а руками по её шее, бокам. – Думаешь об этом весь вечер? – подтрунивает она, только бы не показывать свою застенчивость. – Последний час, – с усмешкой говорит. Бора приподнимается к ней на носочках. Шиён в своих ботинках, подошва которых толстая, когда же Бора в одних носках – потому тянуться вынуждена дальше, чем обычно. – Может быть, вспомним о том, – понижает тон голоса до ванильной патоки, чуть томный, но тёплый, шелковистый, – как ты облила меня кофе? Шиён улыбку натягивает; смеющуюся, ранимую. – Или вспомним, – вторивает ей Шиён, опуская пальцы на поясницу, – как ты говорила про концепцию Большого Взрыва? Приближаются друг к другу по миллиметру – одновременно. – А после этого я поймала кленовый лист, – шепчет. Дыханием щекочет подбородок младшей. Руки поверх шарфа устраивает, подминая ткань под локтями. Цепляется за Шиён, выгибаясь, только бы стать выше. – И говорила, что поймай ты его – мы должны будем влюбиться. Бора, смотрящая прямо-прямо в её, Шиён, глаза – кажется иллюзорной чересчур. Линии острого лица, несмотря на это – мягкие, зефирные щёчки, стоит ей широко улыбаться, или дуться; россыпь родинок много-много: на брови, у глаза, на щеке, на челюсти, на лбу, на мочках ушей, и ниже, ниже. Тонкие её, вишнёвые, с полосочками, губы, приоткрытые, дрожащие в смехе. И кожа её, в отличие от шиёновой, бледная, молочная, чуть-чуть золотистая блёстками рассветного солнца. И сама эта девушка, у которой пушистые, гладкие светло-каштановые волосы, и разнежанность в радужках, тоже светлых, проговаривает: – И мы влюбились. Шиён, расщепляясь на гладкие ракушки и проваливаясь в океан вместе с Нью-Йорком, ей отзывается: – Влюбились. Только теперь позволяет себе Бору поцеловать. Наклоняет вниз голову, касается трепетнее и легче облаков. Поясницу от чувств сжимает, поднимая Бору ближе, ближе. Шиён ужасно жарко и неудобно в этом пальто. Отрываться, чтобы снять – не сможет. Борины пальцы в волосах плутают так, что забывается абсолютно всё, кроме звёзд. И губы её, прохладные после улицы, сухие ноябрьским ветром, желанные до резьбы в грудной клетке. Отличие августовского поцелуя от этого только в том: что они обе не спешат, обе дотрагиваются с бережливостью невыносимой, не смазывая помаду, не углубляя. Целуются, только чтобы: ощущать впереди стоящую девушку, наслаждаясь тихими вдохами и тем, как приятно собственным губам. Бора немножко меняет атмосферу. Толкает младшую мягко в грудь, не разрывая поцелуй, слышит её усмешку и слова, вроде: – Сделаем всё, как в первую ночь? Бора прислоняет ту к стенке, жарко отвечая в её рот: – Хочу, хочу, хочу тебя, идиотка безрассудная. Бора ей сказать своё «хочу тоже» не даёт, затыкает напористостью. – Сними своё пальто, – старшая пусть и произнесла, сама скользяще ладонями по плечам, дёрнула вниз, избавляя шиёново тело от одежды. Младшая с этим помогает – не отстаёт, вынимает руки из рукавов, небрежно кидая пальто на пол. Бора одним движением опускается по ногам и расшнуровывает шиёновы ботинки. Ли за этим наблюдает, сглатывая от непривычной близости момента. Ужасно неловко, когда с тебя снимают обувь чужие руки. Ким быстро справляется, порывисто вытаскивает ступни младшей, избавляя ту от ботинок. Шиён едва удерживается в вертикальном положении, когда её ноги дёргаются от бориных пальцев. Старшая так же спешно распрямляется и снова накидывается на Шиён с поцелуями. – Бор… а, – кряхтит Ли. Ей старшая и шанса оторваться от себя не предоставляет. Сменяет стремительно их ту нежность на страсть. – Будешь меня останавливать? – её пальцы уже под рубашкой, губы – терзают шиёновы, не проникая языком. – Нет, нет, конечно, нет, – отмахивается она – не переживёт, прекрати Ким свои поцелуи. – Давай на кровать перейдём? Я… – влажное касание заставляет младшую замолчать. – Ты? – издевается. Кончиками пальцев по рёбрам, надавливая коленями на чужие ноги. – Я, – новую попытку делает, – очень, очень хочу чувствовать всю тебя, – задыхается, ухватываясь за кимовы предплечья. – Не секс у стены. Ощущать твоё тело своим без одежды. Шиён слов своих не смущается, а Бора – да. Лбом в шиёнов тыкается. Её губы дрожат, как и брови. – Пойдём, – соглашается. К Боре такое желание относится тоже. У неё зудит вся кожа под свитером и колготками, нервы нагреваются, а руки не перестают гладит по спине Шиён, даже когда они, неловко шагая, проходят вглубь комнаты, знающе обходя диван. Бора покорно под Шиён ложится. Её не опрокидывают, наоборот удерживают длинные и горячие пальцы. Смотрит из-под ресниц. Возбуждение её странное – устойчивое, но не требовательное; бьётся в груди и меж ног сдержанно, но ощутимо. – Я тебе ведь ни разу не говорила, насколько ты красива, – с придыханием от Шиён раздаётся. Нависает над Борой, разложившись с ней по середине кровати, на белом пододеяльнике. – Мне и без слов всё было понятно. – Но я хочу тебе это говорить, – возникает она, поцелуем спускаясь на шею. – Говорить очень часто. – Ты многого сегодня хочешь, – Бора голову откидывает, подставляясь под касания. Она не в силах сдержать улыбку. – С тобой невозможно многого не хотеть. Младшая невесомые поцелуи оставляет на родинках по памяти. Не успевает и свитер задрать на Боре, как та самая Бора на локтях подрывается, хитрюще ухмыляясь, и поворачивает Шиён на бок, отталкивая. Садится сверху. Объясняет, всматриваясь в удивлённую и покрасневшую девушку: – Кажется, в первый наш секс, я была сначала сверху? Шиён на это протяжно выдыхает и закусывает губу. Её выбивает мгновенно – когда Бора седлает бёдра, и распаляет одним хищным взглядом. – Поменяемся? – предлагает она с надеждой, заботясь о своём состоянии, начни старшая ласкать её тело. – Не поменяемся, – а Бора отсекает, и планирует от Шиён оставить только-только ахи. – Капельку поиграюсь с тобою, Шиён-а, наказать тебя, как-никак, нужно. – Я от тебя становлюсь ещё более чокнутой, – хрипло проговаривает. Бора её рубашку расстёгивает нарочито медленно. Так – как любит. Елозит бёдрами, в одних только колготках, с приподнявшейся юбкой, по шиёновому животу, зная, как младшей под ней сейчас жарко. – Шиён, поднимись ко мне, – вполголоса просит, потягивая за края полурасстёгнутой чёрной ткани. Девушка поднимается, усаживается, снова – с Борой на коленках. Вся растрёпанная и тяжело дышащая Шиён. Которая на Бору взгляды бросает такие, от которых растаять можно, пойми, как много в радужках любви и обожания. – Твоя помада, – начинает говорить Ким, пальцами правой по контору губ проводя. – Не размазалась? – хмыкнув, предполагает. Она накрывает ладонями борины ноги, чуть ниже кромки юбки, едва не обжигаясь. Под кожей чужая кожа – шероховатая капроновой тканью, и Шиён это чересчур нравится. И старшей руки на своих бёдрах нравятся тоже. – Размазалась, но несильно. – Со-отри её, – обольстительно шепчет, губами вперёд тыкается. Перед тем, как Бора это сделает, она: – Ты неожиданно хорошо смотришься с синяком на лице. – Да там синяк такой, – фыркает младшая. – Ладонь даже не отпечаталась. Через пару дней сойдёт. Хочешь поставить новый? – на этих словах облизывается. – Хочу, но не сегодня, – трогает место синего пятнышка. Трогает следом губами. Шиён прикрывает левый глаз, от волос, падающих из распущенной бориной причёски, и задевающих ресницы. – Помаду, её убери, – измывает Шиён, желающая другие губы на своих, а не на скуле. Бора цокает языком и убирает: смачивает в слюне собственный большой палец, грубо проводя по шиёновым губам. Оттирает красноту. Шиён изумляется. – Я же тебе не ребёнок, чтобы как грязь вытирать. – Ты ребёнок, – протестует. Пачкает палец в помаде, разводя за контуры алость. Губы Шиён под ладонями не менее восхитительны. Бора с жадным удовольствием их трогает, давит, сминает нижнюю в сторону. Полезности никакой. То ли палец сухой, то ли помада такая специальная, что предназначена лишь для поцелуев. Шиён такое не по нраву. Ей бы только и тонкое то, вишнёвое, дразнящее к себе. И она, сжимая упругие кимовы бёдра, требовательно выдаёт: – Слижи её языком. Закатив глаза, Бора сменяет действо. Руками забирается на спину, под рубашку, корябает. Когда они с младшей в полумраке комнаты, а единственный источник света остался в коридоре; когда они наедине, и медлительно распаляются, бросаются флиртом – шиёновы пальцы под юбкой знаются самыми умопомрачительными. Шиён неторопливо вверх ведёт, пуская мурашки, и таким упрашивает Бору. Бора упрашивается. Цепляет застёжку лифчика и прыскает, припомнив сегодняшний случай в магазине. Шиён её смех отражает, но глазами, не сводя их с Боры, исследуя каждую деталь её лица; тела; эмоций. Бора, приоткрыв рот, приближается, мазнув носом по шиёновому. Касается кончиком языка верхней губы, слизывает кратко. Пускает новую волну возбуждения. На рецепторах остаётся горький и фруктовый вкус. – Скажи «ещё», – голос старшей низкий, срывающийся на тихие выдохи: что от своих языкодвижений, что от шиёновых под юбкой рук. Шиён слишком подвластна, чтобы ослушаться. – Ещё, – её же голос влажный. Ли с трудом выталкивает буквы. Покусывает губы, покалывающие от недостаточного на них воздействия. Волосы прилипают тонкими локонами к лицу, рассыпаются по плечам; оставляя тёмно-каштановыми прядями тень на едва оголённой коже. Рубашка, которую Бора оставила полурасстёгнутой, открывает взор на ключицы – притягательные, чётко видимые. Вся Шиён неотразима. Такая зазывная, совращающая, прекрасно знающая, как на Бору влияет. – Прекрати быть такой сексуальной, – Бора возмущается. Слюна, оставшаяся каплей на нижней шиёновой губе – усиливает это возмущение. Впечатывается губами вперёд. Глухо стонет, когда пальцы младшей скользяще проходят у нижнего белья. – Не могу прекратить. Это не в моих силах. Боре тяжело видеть эту пленительную улыбку, когда младшая на её слова бросает игривость. Чтобы стереть это – лижет по губам снова. Прикусывает нижнюю, посасывает, обводя щедро языком. Глотает свою слюну, красноту помады. Не докусывает до ещё большего алого. На грани удерживаясь и распадается, стоит младшей сдавленно выдыхать от сковывающих её губы зубов. Шиён глаза прикрывает, за бёдра подтягивает, исцарапывая короткими ногтями. Ладонями под тугой пояс, задирая выше юбку. Жмёт упругие борины ноги, скользя длинными пальцами на ягодицы. Через ткань нижнего белья обхватывает мягкость – Бора с приглушённым ахом отзывается. Рот младшей влажный до неприличия. Потёкшая кровь будто, размазанная по подбородку, замывая заодно точечку родинки. Бора испивает вместе с ней. Отпечатывает на себе. Свою вишнёвость – на Шиён. Оттенок получается тёмно-красный, бордовый, на вкус: сладкий, химический. Язык красится вместе с губами и кожей. Быстро смывается, правда, начни Бора по новой вылизывать верхнюю. До конца расстёгивает мелкие пуговички, с плеч не снимает, оставляя ткань висеть. Касается – осторожно, плавно, – шиёнова живота, получая реакцию в виде её оха. Шиён вся горит. Что на щеках, что на ушах, что на губах – розоватое. Боре её огнёвость переходит, вместе с упрямыми ладонями, бесстыдно сжимающие ягодицы, и немного через падающее на лицо дыхание. Отражается жар – внизу живота, там, где Бора младшую трогает. Давит на живот. Заваливает Шиён на кровать – не без её недовольного шика. – Больше не нравится слизывать мою помаду? – язвит младшая из-за неугодного ей положения. – Разнообразие не помешает, – объясняет она. – Мне нужно снять всю твою одежду, так что… Шиён к ней тянется, руками пытаясь схватить за затылок. Бора поддаётся, но скоро выскальзывает из захвата, спускаясь по телу младшей. – Время заняться изучением, – в плутоватой улыбке расплывается. Намеренно дует на шиёнов пупок, отчего она дёргается, стуча по кровати ступнями. – Каким, блин, изучением? – за действиями Боры наблюдает, и уже тоскует, по её ягодицам в своих руках. – Тебя, – лаконично изрекает. Подцепляет пуговицу на джинсах, резво расстёгивая, тоже самое проделывая с ширинкой. – Ты меня уже изучила, – она откидывает голову назад – слишком неловко смотреть, как Бора её собственное тело целует и раздевает. – Для натуры, чтобы написать твоё обнажённое тело – нет. Шиён протяжно выдыхает – почти хныкает. Этого она не переживёт. Бора джинсы с неё стаскивает, не забывая облюбовать длинные шиёновы ноги. Лучший вид: запыхавшаяся Шиён, с открытой грудью, всё ещё в нижнем белье, и с лицом красным-красным от помады и стеснения. Писать её будет самым личным и сокровенным, что только могла создать Бора. Потому что Шиён: все её полустоны, взгляды из-под коротких ресниц; спутанные каштановые пряди; руки, что мнут пододеяльник, не дотягиваясь до Боры; покорная отзывчивость и крайне искусное тело. Всё это: лишь для Боры и лишь из-за неё. – Я могу простонать «крошечный слонёнок», когда буду на пике оргазма? – Шиён сейчас может Боре досаждать лишь словами; и ими же распалять. Бора же досаждает Шиён всем. Словами: – Если попробуешь, я заткну твой рот твоей же рубашкой. Касаниями: когда ведёт по шиёновым ногам от коленок, не съезжая на внутреннюю сторону бедра. Ликует, видя, как она смыкает губы в полоску, и замолкает в последующем подначивании. Шиён ласкать – одно из верхов блаженства. Она не только отзывчивая крайне, громкая, чувствительная и поддающаяся рукам. Она красивая до эстетичного обморока; до прерванного дыхания и стука сердца. Бора не хочет пропускать ни одну из её эмоций. Гладит младшую по ногам, по низу живота, по рёбрам. Щипает за тазобедренные косточки. Царапает ногтями на животе, ниже, до линии трусов, не запуская ладонь под. Шиён жмурится, отрывисто вздыхает. Головой мотает, поднимает её, чтобы с глазами кимовскими встретиться, чтобы смотреть умоляюще, на дне зрачков разгораясь нетерпением. – Наказание, моя хорошая, не забывай, – чеканит ей Бора, нависает над младшей, и удерживаясь на руках, упирающихся в кровать. – Очень поощрительное наказание. Немного погодя, можно понять, идея «наказывать» за тот шиёнов срыв – не самая правильная. Но у Боры желание (пошлое) застилает карамель её цвета глаз. А к Шиён прикасаться возможно, она под ладонями живая, горячая, красивая, родная. – Я от твоего наказания превращусь в жалкое молящее существо, – бормочет девушка. Губы вновь, вновь облизывает. И, как только Бора поднялась до досягаемости шиёновых рук, та её резко к себе потянула, врезаясь губами. Старшая отпрянуть не успевает. Потому отвечает на поцелуй, покусывая опухшую мягкость. Шиён за неё держится, как самое последнее, способное её спасти. Так оно и – есть. Целует остервенело, точно этот раз – повторяющий их первый – последний. – Волчата не умоляют, – хихикает ей ответно старшая. – Волчата? – она брови, как может, приподнимает. Удерживает Бору за щёки, неудобно сгибая руки в локтях. – Ты – волчонок, – снова она смеётся, осекается где-то на конце ноты, проведи Шиён пальцами по бориным губам. Ей показался этот жест – настолько трогательным, что Бора с секунду вымолвить ничего не в состоянии. Шиён интересуется: – Почему это я – волчонок? До чего же она беззащитная, пока лежит под хрупким телом Боры. Нос свой морщит, якобы смеётся, но не смеётся – захлёстывается то будоражащим возбуждением; то щекоткой от нежного взгляда над собою. – Ты похожа на волчонка, – очевидный ответ. У Боры в солнечном сплетении камнем залегло. Она во все глаза на Шиён пялиться, и не готовая даже моргнуть, от тягучего по венам. Пусть Шиён – рядом, пусть она ей улыбается сердечком от такого милого прозвища. Пусть вся Шиён в мыслях о – Боре. Самой Боре плохо. И не понимает – почему. Возможно от осознания, что у неё есть тот самый человек, которого не стыдно и не ошибкой будет называть – своей; почти-соулмейтом; забравшейся за пределы привязанности и границ, выстраиваемых Борой. От осознания, что она с этим человеком на кровати лежит, переговариваясь про бессмысленное, пережив трудный день, и прощая. От осознания, что её любимого человека она может – поцеловать. Наяву. Без помех. Её начинает трясти. Шиён сменяется на еле видную хмурость и, перехватив в ладонях борины щёки, мнёт их несильно, говоря: – Мне почему-то кажется, что ты сейчас расплачешься. Бора нервно посмеивается и падёт на шиёнову грудь. Целует, как обезумевшая, её ключицы, стараясь сморгнуть подступающую к глазам влагу. Внутри всё раздражённо переворачивается; волна, копившаяся давным-давно, повелевает выбраться наружу. Шиён непонятливо вдыхает, кладёт на макушку пальцы, постукивает. – Ты в порядке? – В полном, – отвечает так же на кожу. Голос её – прерывается на заикание и Шиён, нахмурившись, поднимает борину голову от своих ключиц. – Я вновь сделала тебе больно? – шепчет младшая робко, внимательно засматривая в глаза. Она, как потерянный в джунглях ребёнок, путающий, как правильно общаться с людьми. Шиён потому не удивится, сделай она Боре – больно, пропустив это мимо себя. Но Бора, вопреки опасениям, качает головой, снисходительно улыбаясь. – У меня просто… – с трудностью выговаривает, прикрывает глаза, открывает. Шиён обеспокоенно под щеками держит, отчего кожа вверх поднимается, делая Бору смешливой. – У меня просто – к тебе очень много всего, Шиён. Чувств, их много, – признаётся с придыханием. – Будто, всё, что я могла когда-либо чувствовать, ощущать, знать – сосредоточенно в тебе и в моём к тебе отношении. У меня для тебя не существует ограничений, или понятия: «Достаточно». Шиён немо на неё озирается, не в силах ответить. Бора впервые говорит о таком; Бора впервые открывается, и прямым текстом оглашает Шиён то самое, что ей хотелось услышать так сильно. Шиён растеряно всматривается в девушку, а уголки губ, сами, неосознанно, хотят показать улыбку. – Ты в моей жизни невероятно особенная, – продолжает Ким. Бору – прорвало; открылось то, что томилось болью, и нашло выход не в слезах, а в словах. Несколько смущающих, до одури откровенных. – Своим поведением вводишь в недоумение постоянно. И моих чувств становится только больше. С каждым днём. Как не посмотрю на тебя, сердце заходится лихорадкой, а другое перестаёт существовать. Ничего не существует рядом с тобой для меня. Ты, ты, ты, ты, – сбивчего она говорит, хаотично по лицу Шиён бегая взглядом, – всё в моей жизни – ты, Шиён. Я не думала, что когда-либо смогу зависеть от другого – так. Замолкает. Шиён спешно моргает, приоткрывает рот – и, с секунду подумав, закрывает. Хотела разразиться ответной тирадой своих глубоких к Боре чувств. Но, замечая её волнение, как её потряхивает, решает сказать самое правильное: – Я тоже тебя люблю. Бора не выдерживает и вновь падает на грудь девушки. На этот раз лицом зарываясь, краснея до кончиков ушей. Руки Шиён безвольно оказываются на спине старшей. – Я сейчас правда разрыдаюсь, чёрт, – пробубнила она. – От чувств? – шиёнов голос ломается на такие же, как у Боры, слёзы. – От счастья. Младшая её на бок переворачивает, не прекращая обнимать. Делает так – чтобы посмотреть на лицо Боры. – Не прячься от меня, – посмеивается Шиён, когда старшая утыкается в ключицы, сползая носом в упругую бархатистость шиёновой груди. – Мне нужно успокоиться, прежде чем видеть тебя, – её горячее дыхание, прямо на нежную кожу, отдаётся тягучестью внизу живота. – Кто будет прятаться от волка, – на распев она произносит, пробегая кончиками пальцев по бориной талии, – того укусят больно в бок, – и сцепляет ногтями по коже, начиная щекотать. Бора смеётся ей в грудь, и пытается откинуть от себя издевательские руки. – Прекрати! – кричит старшая сквозь смех, двигает беспорядочно макушкой. Сжимает сильно глаза, едва задыхаясь. – Шиён, пожалуйста! Мне щекотно. Шиён вместе с ней смеётся – но злодейски, стерпливая, как Бора около извивается, толкая от себя. – Шиё-ё-ён, – почти вопит Бора. Голос высокий, звонкий. Её попытки освободится – оканчиваются провалом. Она и голову поднять не может, чтобы Шиён могла её видеть (якобы она больше не прячется) ведь тело своё не контролирует, сокращаясь в мышцах от наглых пальцев. – Ладно-о, – наигравшись, младшая – Бора тут же начинает гулко дышать, восстанавливая сбившееся дыхание – останавливает руки, просто укладывая так же на талию. Ли довольно улыбается, а Бора сверлит её сердитым взглядом снизу вверх. – Ты в порядке? – повторяет свой вопрос. Бора выглядит злой, но в то же время с озорством в зрачках, и с такой же, как у Шиён, смазанной косметикой. – Я в порядке, – на этот раз – чистая правда. – Не щекоти меня больше! – ворчит на неё Бора, слабо стукнув в живот. – Постараюсь, – лукавит она, и Бора сразу же понимает, что девушка не прекратит. Она, собираясь угрожать младшей, передумывает. Улыбается. Свободно, легко. Закусывает губу и смотрит на светящуюся изнутри Шиён. – Я хочу кое-что сделать, – говорит внезапно Бора. На локоть упирается, надвигаясь на младшую. – Как Красная Шапочка заползти мне в рот? – младшая шутит удачно и Бора от высказывания прыскает. – Как охотник, вспороть тебе брюхо, – отвечает ей с непосредственностью. – Как жестоко! – надуманно восклицает Шиён. – Но, если ты перевернёшься на живот, я постараюсь передумать. Неуклюже, но Шиён переворачивается, лицом вжимаясь в подушку. – Ты будешь меня пороть? – она на Бору сбоку посматривает – как та, аккуратно приподнявшись, подбирается ближе, скоро усаживаясь на ягодицы. – Это, конечно, хорошее наказание, но – нет. Бора вперёд наклоняется – Шиён томно вздыхает в ткань подушки – и снимает с девушки рубашку, оттягивая плечи назад. Шиён несколько непривычно, когда нет возможности следить за происходящим. Но Боре она доверяет, потому прикрывает глаза, ярко ощущая, как борины пальцы проходят по позвоночнику. – Мне интересно понаблюдать за твоей спиной, – раскрывает суть Бора. С вожделением на оголённую бронзовую кожу смотрит и внимательно касается. – Ты же за ней наблюдала. – Тебя голую, чаще всего, я видела передней частью, – хмыкает она. – Да и, у меня сложности были и есть с изображением спины. Хочу её рассмотреть, как двигаются мышцы, как изгибается позвоночник, как проходят плавные линии, как ложатся тени. А раз у меня есть ты, то на тебе учиться и буду. Шиён и не понимает, хорошо, что она встречается с художницей, или же наоборот – настораживающе. От того, что Бора ею вдохновляется, она постоянно выпадает; а тут и вовсе – живой объект натуры. Бора этим говорит, что вся Шиён – идеал человеческого тела, потому она будет рассматривать скрупулёзно именно её спину. – Вы, художницы, иногда реально пугаете, – говорит Шиён. Бора фыркает, невесомо у лопаток проходя. – Но… Я согласна побыть твоим учебником по анатомии. Ещё бы она не согласилась. – Одна из идей коллекции картин с тобой, – Бора свой монолог начинает, надавливая большими пальцами по обе от линии позвоночника стороны. Шиён думает, это почти как массаж, – это ты, твоя оголённая, прекрасная спина. Оттенок твоей кожи, – под лопатками проходит круговыми движениями, – почти смуглый. Мне это, знала бы ты, как нравится. Не достаточно тёмный, чтобы сказать уверенно про смуглость. Но и не светлый, чтобы называть молочной. Оливковая, пожалуй. Но всё равно не то, – ногтем по позвоночнику, до середины спины – вниз. – Сложно описать, ты же во всём – индивидуальна. Шиён в подушку кряхтит и выдыхает. По телу от пальцев Боры идут разряды. – Мне нравится ещё то, – по рёбрам, ощутимо давя, до красных на коже отпечатков, – что ты худая, но не настолько, чтобы плечи были угловатыми. Всё в пропорциях рассчитано, как надо. И твои лопатки виднеются, но не пугающими костями. Они мягкие. Как и вся ты. – Переход к бёдрам, – резко ведёт по линии талии – Шиён звучно кхаркает, – пластичный, элегантный. Ты женственная до самого мозговыносящего и притягательного. Именно по тем канонам, которые обзывают – идеалом, – Бора сдвигается по Шиён чуть ниже, чтобы обхватить бёдра, большими пальцами вдавливаясь в ягодицы. Так, будто ощутить размер желает; объём, форму. – Но не думаю, что важны чужие идеалы. Когда ты – моя идеальность. Шиён под девушкой скулит: – Ты издеваешься. – Отнюдь, – усмехается весело Бора, но ком нервный сглатывает, от видения этого тела, что начинает под касаниями выгибаться. Этого она и хочет достичь. Видеть – как двигается. Видеть – как естественно она отзывается на борины ласки. – Издеваешься, – гнёт свой. – Такие слова очень смущают и возбуждают, знаешь ли. – Знаю, Ли. Шиён негодующе ворчит. – Не надо было говорить тебе свою фамилию. А то ты… ах, – вырывается от неё, сожми Бора в ладонях шиёновы ягодицы, как мастер усердный. – А то я что? – Издеваешься, – констатирует младшая. Она надышала на наволочку так – что пылает ткань нешуточно. – Тело у тебя, очень красивое, – в который раз она повторяет: что в мыслях, что в слух. И голос ещё – вдохновлённо-забывчивый. – Это я уже слышала. Только реакция каждый раз – как новая. – И родинки твои, тоже красивые. Этого Шиён не слышала. Поведать об этом Боре она не успевает. Старшая в кожу поясницы целует, прикусывая зубами. Шиён полустонет и чертыхается. – Твои укусы на мне тоже красивые? – исходит приглушённо от младшей. – Безмерно. Бора поднимается сухими касаниями губ по выраженной линии позвоночника. Дует на каждый позвонок. Ухмыляется, под пальцами чувствуя мурашки. – Шиён, можешь выгнуться? – она коленями в постель упирается, так, чтобы не сидеть на младшей. – В какую сторону? – фыркает девушка. Бора показывает в какую, влажно проведя языком над кромкой трусов, ниже поясницы. Слабое шиёново место. Она выгибается, как и просила Бора – бёдрами назад. Прослеживаются мышцы. В складках изгибаются. Бора от восхищения даже рот приоткрывает. Прокашливается. – Полежи секунду, – говорит Бора и вскакивает с постели. Шиён громко выдыхает, – я сейчас. Младшая голову в другую сторону вертит, наблюдая, как Бора, на ногах подкашивающихся, бежит к выключателю на стене и щёлкает им. Комнату озаряет яркий свет ламп. Шиён с непривычки жмурится. – И что ты делаешь? – Шиён обратно в подушку зарывается, потому что замечает, как старшая к кровати шагает. Она от смущения сейчас сгорит. Бора, конечно, часто красоту Шиён восхваляла, часто рассматривала тело, как произведение искусства, как самое драгоценное. Но Шиён никак не в возможностях привыкнуть. – В темноте тебя плохо видно. Шиёновы щёки пылают, как костёр в осеннюю ночь. Бора забирается на постель. На ноги Шиён садится, и, при всём великолепии домашнего освещения, смотрит на неё. Гладит по лопаткам ладонями, надавливая, очерчивая кости. Ниже, там, где не расстёгнутый лифчик, средним мажет. Обводит и над, и под, шлёпает. Шиён отзывается тихой дрожью. Молчаливой, лишь дыша преувеличенно громко. – Мне жизни не хватит, чтобы тобой налюбоваться, – полушёпотом; зачаровано. – Честное слово, ты вся, прямо вся-вся, ты – представляешь собой… Самое манящие, в то же время далёкое. – Ты можешь любоваться мною всю жизнь, – выдыхает. – Даже если и не хватит. Всё равно можешь, пусть и недолго. Я… Я хочу всегда быть твоим учебником анатомии. Бора хмуро усмехается. – Ты для меня не только учебник анатомии, – бьёт несильно указательным по рёбрами. – Да, знаю, но… – Сколько бы не было у нас времени, вдохновляться тобою я буду – бесконечно. – Бесконечно, прямо как вселенная? – натужно шутит. Бора талию в ладонях сжимает, до красных отпечатков. Отпускает. – За края вселенной. – Сама слащавая, а обвиняешь в этом меня, – у Шиён улыбка робкая, хихикающая, благо, остаётся видение её счастья на подушке. – Передаётся половым путём, – хмыкает Бора, резко вперёд наклонившись и накрыв тело Шиён своим. Грудью в спину, тканью свитера в оголённые лопатки. Поцелуй в затылок, и горячий шёпот на ухо: – Как насчёт, написать коллекцию чувственной порнографии с тобой и мной? – З-за-ам-мечательная идея, – с трудом она выговаривает. Бора, что вжимается собой, доставляет кайф, свыше наркотического. Она горячая, ловкая, приятная, пахнущая необыкновенно – вишней, осенью, сексом – и нарочито пошло высказывает слова, только бы Шиён стало ещё взрывнее, чем уже есть. Бора, не прекращая шептать вызывающие предложения, касается губами раковины шиёнова уха. Просовывает руку меж их Шиён плотно припечатанных тел и царапает ноготками спину вниз-вверх. – Ты уже не хочешь рассматривать мою спину? – спрашивает Шиён, выговаривая слова с завидным усердием, не поддаваясь окончательно туману ощущений. Голова у неё неудобно повёрнута, затекает скоро, но Шиён, кажется, и вовсе это не замечает. – Ну, это же ты у нас говорила, что хочешь чувствовать моё тело без одежды. Выполняю просьбу моего волчонка, – она ухмыляется, лезет языком по раковине, задевая волосы, и нескладно целует. Руки Боры забираются под шиёново тело. Накрывают грудь, поверх лифчика, и несильно сжимают. Младшая порывисто стонет. Чувствует её тело (но в одежде) Шиён отменно. Её глаза закрыты, и при этом – чувства обостряются немыслимо. Она видеть старшую никак не может, только и ощущать её маленькие ладони на своей груди, а дыхание на затылке и щеке. То, как она тазом своим упирается в ягодицы; намеренно ближе. – Ты же не разделась ещё, – негодует Шиён – слабовато негодует, пропуская буквы на вдохах. – Зато ты почти голая. – Сама себе противоречишь. Бора на её жалкие восклицания щипает за соски через ткань. От Шиён вырывается скомканное «блять». Нарадовавшись шиёновой реакции на открытые дразнения, Бора, щадя младшую, поднимается на ней, и снимает свой свитер. Шиён эти копошения ягодицами отслеживает. Слышит, как Бора по ткани ведёт; волосы поправляет; ехидно хмыкает. И потом, как щёлкает застежкой лифчика, сбрасывая с себя. Шиён сглатывает. Невероятно жарко. – Приподнимись, – произносит Бора, расстёгивая и шиёнов лифчик. Шиён, упираясь на голову, тело своё, неуклюже, поднимает, достаточно для того – чтобы Бора, снимая петельки с плеч, утянула с кровати нижнее бельё вовсе. Шиён плюхается обратно и выжидающе замирает. А Бора на её спину вновь смотрит. Уже полностью голую. Полусмугловатую, медовую, с нечастыми родинками и плавным линиям от шеи до плеч, по рукам до кистей, от талии к бёдрам. Волосы её, тёмные, по коже рассыпались, съезжая на постель, беспорядочно рассыпаясь волнисто-тонкими прядями. Падает на неё. Оголённой, горячей грудью, с ощутимо вставшими сосками. Плотно касается спины, покрытой новой порцией мурашек. Шиён выдыхает, стонет, мычит: «Пиздец». Ругается чаще прежнего. Но как тут – быть порядочной, когда Бора перемещает на живот пальцы, возбуждает, говорит, говорит, говорит пошлости на ухо. Бора по спине вниз спускается поцелуями. Скользкими касаниями губ и груди, проходящей по чувствительной шиёновой коже, вынуждает младшую, каждым сантиметром своего изнывающего нутра, ощущать собственное, Боры, тело. Кусает губами под лопатками. По всему периметру худому проходит. Влажные дорожки чертит, и не закрывает свои глаза. Чтобы близко-близко смаковать шиёнов кожи вкус и саму её в изгибах. Такое на полотне изобразить – невозможно. Как бы не использовала Бора краски умело; как бы не знала переходы цветов; как бы не была способна отображать на выбеленном внутренние ураганы. Невозможно. Такую Шиён изобразить – невозможно. Прогибающуюся под ладонями, не знающую, к губам или пальцам ластиться. Беззвучно стонущая в подушку, кусающая ткань и жмущая её же в ладонях, отчего лопатки виднеются лучше; чётче; соблазняющие Бору и туда – куснуть. Потому Бора её в памяти отпечатывает так же, как отпечатывает следы засосов. Получится написать её на картине – уже отлично. Не получится – и пусть. Главное: она у Боры в голове существует; каждая деталь происходящего. Шиён невольно бёдра поднимает, коленями в постель упирается, Бора же – лёгкая, её в один мах скинуть можно. Но руки, вот, воздействуют крепчайшим образом. Старшая хитрюще ухмыляется. Шиён с её положением помогает, перехватывает у низа живота, поднимает. Теперь Шиён вынуждена от давления лицом в подушку тыкаться. Бора хочет язвить, в какую позу Шиён поставила. Но рот занят, проходя по трусам губами, исцеловывая ягодицы. Не удосуживается бельё снять. Наверное – чтобы ткань Шиён раздражала сильнее. Та ведь изнемогает, терпит еле-еле, от духоты задыхаясь. Старшая удобнее усаживается. Проворно двигает шиёнов таз к своей ширинке, так внезапно, что Шиён срывается на гулкий стон. Надавливает кончиками пальцев на промежность. Усмехается, когда пальцы влажнятся в смазке, и улыбается откровенно коварно, исходи от младшей вновь и вновь приглушённые в постель звуки. Бора правой массирует клитор, а левой медленно к груди подбирается, сжимая сосок. С такого ракурса, и с таким нахальством, Шиён ещё никто не трахал. Она беспомощно вдыхает и выдыхает. Без какого-либо шанса Бору ускорить, или попросить прекратить пытку. Бора – специально – давит пальцами вперёд, задевая чувственно, мимолётно и неполноценно. У Шиён острая нехватка внутри. Ткань прилипает неприятно мокро, и Бора ещё вдавливает глубже, тут же вытаскивая. И Шиён, наверное, точно смертница, раз решает правильным прохрипеть: – Кро-ошечный сло-онёнок. Старшая вгрызается в нежную кожу копчика. – Я тебя без оргазма оставлю, – угрожает. – Тогда я доведу себя сама, – ответной угрозой. Борино самолюбие пострадает, если Шиён, будучи с ней в одной квартире, удовлетворять сама себя станет. Она бы, конечно, не прочь посмотреть на такое действо, но не сегодня. – Молчи и чувствуй, идиотина волчья. Эволюция кимова обращения Шиён по душе. Она не успевает посмаковать эти слова, как Бора, с улыбкой, звучно ударяет Шиён по ягодицам. Младшая от неожиданности вскрикивает. – Хо-х, какая реакция, – довольствуется старшая. Бора оглаживает красную отметину ладони. Подцепляет резинку трусов, и шлёпает по нежной коже. Шиён шумно выдыхает, от разрастающейся волны повторного возбуждения. – Всё-таки порка? – сломано произносит, еле шевеля губами. – Что-то близкое, – хмыкает она, занося ладонь для нового удара. Звуки чересчур неприличные, стыдливые. Шиён жмурится, стонет, и поддаётся шлепкам. Боре это приносит безмерное количество удовольствия. Засматривается на красноту на коже ягодиц, проводит пальцами, давит. Снова бьёт и, не убирая руки, сжимает до боли, до проявления вмятин от ногтей. Она наваливается на шиёново тело. Грудью елозит по голой спине, кусая в затылок. Слышит стоны девушки ещё чётче, отчего непроизвольная усмешка с губ не сходит. Двумя руками измывается над мягкостью ягодиц, протискивая под своим телом. Забирается пальцами за кромку трусов, измазываясь в смазке. От ощущения влаги она посмеивается, говоря в шиёновы волосы: – Плохой девочке нравится, когда её шлёпают? Шиён недовольно кряхтит, бурчит, но не высказывается внятно. – Нравится? – чеканит она с блаженством, плавящимся на губах. – Отвечай, иначе прекращу. Шиён постаралась ответить: – Мн… – но заглушились гласные очередным стоном. Бора хватает у основания нижнего белья, тянет вверх с усилием. Ткань врезается в промежность, вынуждая Шиён выгибаться и скомкано матерится в мокрую наволочку. – Шиён, отвечай, – требует, но не способствует шиёновой способности вымолвить хоть слово. – Мне… – выговаривает со срывами. Бора улыбается, носом вдыхает шиёнов запах с тёмно-каштановых волос. Фактически лежит на младшей, только бёдра приподняв, чтобы касаться Шиён. – Нрав… ах… ится. – Какой же ты пиздец, – на выдохе рычит. У Боры собственное возбуждение достигает болезненной пульсации. Бельё насквозь мокрое, и она ощущает, как сама близка к разрядке. Она ткань трусов оттягивает и, не позволяя Шиён облегчённо вздохнуть, двумя пальцами проникает под нижнее бельё. Скользит в вязкости, и входит резко, на все фаланги, вдалбливаясь с едва сдерживаемой агрессией. Точно желая оставить Шиён без чувств. Шиён оставляется. Протяжно постанывает – и голос её, явно вокалистки, точно она ноту высокую взяла, но хрипловатую, и скоро затихающую. Красиво. Бора об этом сплошь и думает, наблюдая за тёмной макушкой на подушке. Боже, теперь вся постель пропахнет сексом и шиёновыми стонами. Грубо двигается в девушке. Толчками ритмичными, не задевающими клитор. Шиён – предпочитает именно так. Бора знает, как иногда её на по жестче пробирало. Бору тоже. Бора – балансирует между двумя ощущениям проворно, не вбрасывая Шиён на сторону то ли нежности; то ли грязности; сменяется в ласках так же быстро, как толкается в Шиён. И так же быстро, как младшая кончает. Накрывает болезненно. Ни капельки не облегчающе. Бора, даже почувствовав сокращения на своих пальцах, не останавливается. На стенки давит, раздвигая указательный и средний. По Шиён дрожь ощутимая ходит. Она мякнет в горящем, таком, что слюна от часто открытого рта пачкает наволочку. Бора пачкается в смазке, не сдерживает запыхавшуюся, но воодушевлённую полуулыбку. Знает наверняка, как свело шиёновы ноги, как нестерпимо она хочет улечься нормально. Не позволяет. Глубже в неё, заполняя сверх возможного, с почти абсурдным желанием выдолбить из младшей все признаки жизни. Шиён испытывает несколько оргазмов разом, последовательно. И, не в силах более, трясущейся рукой ищет борину внутри себя, и требовательно вытаскивает. – Хватит… – сломано проговаривает она. Валится на бок. Бора остаётся на коленях, возвышаясь. – Я… – дышит, дышит, – у меня в глазах темнеет и звон в ушах. Старшая хмыкает задумчиво. Она вполне Шиён переполнилась; ей утолить свою жажду в «наказание» удалось, смотри она на нездорово-красную Шиён, что прознать пытается, где находится реальный мир. Укладывается рядом с ней. Шиён так и не оборачивается, не придя в себя. – Эй, тебе может скорую вызвать? – борин голос шиёнову не уступает – столь же тихий, низковатый. Ответом ей мученический стон. – У меня бёдра болят, – жалуется Шиён. Боре совсем не жаль. Она снисходительно ответила: – Скажи спасибо, что не всё тело. – Это я пока не встала. Шиён даже рукой пошевелить не может. Ей боязно становится, какая Бора, под порывами, неотступная, изобретательная, помешавшаяся и умелая. Буйная ещё. Настолько, что у Шиён свинцом по каждой конечности, и вымотана она до подросткового (снова). Лишь и лежит на кровати, вдыхает воздух (тёплый и горьковатый) и возвращает себе самообладания, не переставая пальцы Боры на себе и в себе чувствовать. Шиён за старшей наблюдала, лежа обездвижено на кровати. Бора, посмеявшись ещё немного с состояния Шиён, в котором повинна сама она, принялась стягивать с себя оставшуюся одежду, просто потому что – жарко. У Шиён в горле пересохло, а сердце по новой зачастило стук. Бора, усевшись на край постели, оставаясь спиной к Шиён, потянула молнию на юбке, снимая с худых ног. Наклонилась чуть, выпутывая ступни из ткани. Откинула, устало выдыхая. Шиён, не удержавшись, слабо подползла к девушке и коснулась губами поясницы. Бора слегка улыбнулась. – У тебя остались силы? – ехидно выговаривает Ким, подцепляя колготки на поясе и снимая их тоже. – Ни капельки, – шепчет она, ласково трогая-трогая поцелуями. Благодарными. – Ты себя в роли сутенёрки не пробовала? Думаю, у тебя бы вышло хорошо. На это ей хрипло рассмеялись. – Ты свою кандидатуру предложить хочешь? – спускает осторожно капроновую ткань по ногам. – Нет, – бормочет обесцвечено – у Шиён ни желания, ни энергии не хватает интонацию менять. – Намекаю, что ты вполне способна удерживать в узде всё, что угодно, и этим же руководить. – Если я тебя трахнула, это не значит, что слёту могу управлять людьми, – продолжает смеяться она. Отбрасывает колготки, через плечо к Шиён поворачивается. Измученная и ослабевшая, но всё равно неотразимая младшая распласталась на простынях, поднимая вверх расслабленный взгляд. – Ну и ладно, – девушка на подушки возвращается, глаза прикрывает, и говорит: – Дай мне отдохнуть и я займусь тобой. Бора недоверчиво хмыкает, полуголым телом к Шиён ложится. – Бора-а, отнеси меня в душ, а то я сама не могу. – Спи, если так устала, – фыркает старшая и, дёрнув одеяло под Шиён, вытащила его, накидывая на девушку. – Я точно старею, раз после секса вырубаюсь. – Мне уже начинать обижаться, что я останусь неудовлетворённой? – она к младшей придвигается, по лицу её глазами пробегает, разглаженному в мышцах, с помадой размазанной и точно оставившей отпечатки на наволочке. Шиён буркнула невнятное и закопошилась в одеяле. – Шучу, шучу, – выговаривает Бора. – Мне вполне хватило… Тебя, – тушуется. С секунду молчат. До Шиён доходит смысл сказанного. Бора, пряча взгляд, закусывает несильно губу, и покрывается краснотой. – О, Боже, – она даже глаза открывает, встречаясь со взглядом Боры, не менее вымотанным, – ты что, кончила от моего оргазма? Старшая старается своё смущение скрыть. – Ты очень красиво стонешь. Шиён ныряет носом в одеяло. – И на толчки поддаёшься тоже – красиво. Шиён сжимается калачиком и растеряно бормочет «замолчи». Смущая младшую, Бора свои горячие щёки остужает, избавляясь от неловкости. – Снова не будем выключать свет? – спрашивает Шиён, выпрямившись, и уняв взволнованную дрожь, от неуходящих с тела касаний Боры. – Я на тебя не насмотрелась. – Тебе так нравится меня в краску вгонять? – Мне просто нравится в тебя вгонять. Шиён бьёт её ногой, скрытой одеялом. Бора хрипло посмеивается, прикрывая блаженно глаза. Она почти засыпает, подгибая под себя локоть, и кладя на него голову. Именно такое завершения свидания – Бора хотела. Ощущение, будто они всё напряжение сняли; поговорили с младшей; и Бора, наконец-то, призналась, пусть и завуалированно, в своих чувствах. Либо усталость смыла волнения по поводу того, что Бора открылась, либо же она и вовсе более не считает неправильным и ненужным рассказывать то, потаённое. Да и, вынести множество переживаний – на шиёново тело, многого стоит. Шиён же, вопреки своим ноющим мышцам и саднящей спины, покрытой засосами, укусами – засыпать не спешит; не может. Бывает, когда начувствуешься много, напереживаешься, наполнишься событиями, и никак не выходит позволить организму восстановится. Она, поглядев на Бору минут пять, на небольшом расстоянии между ними, заговорила: – Хей, Бора. Расскажешь, почему ты из Кореи уехала?