Евражкин овраг и Потатуйкина роща

Если раньше на волчьих праздниках два ярла держали ненависть до тех пор, как будет осушена бочка-другая медовухи, то в этот раз ждать не стали. Прямо в дверях и сцепились. Медвар увидел, как эти двое за грудки друг друга держат и решить не могут, кому первому в зал зайти, так голову в плечи втянул. Что дальше-то будет? А медведь и волк все рычали, и вокруг стало тихо и страшно: слуги по углам растворились, гости притихли, звери под лавки забились, даже друиды в тень отошли. Медвар переводил взгляд между братом и мужем. А если и вправду до мордобоя дойдет? Не пьяное махалово, что наутро кроме как отбитыми кулаками и не помнится, а настоящий бой? Неужто покалечат друг друга? Неужто убить бы смогли? Страшные мысли, но сейчас только они и лезли. Могуч старший брат, самый крупный в клане медведь, вон от силищи рубаха трещит и борода рыжая топорщится, а все одно, с волком так просто не справиться. Вил, может, в росте и в плечах чуток уступает, зато в скорости и ловкости ему равных нет. И в ярости. Вон как волосы серебристые на загривке дыбом встали. Кто из них победил бы — Медвар свой подъярлов амулет не поставит. Успеть бы разнять, пока делов не натворили… Да только что сказать? Не слышат же ничего: ядом плюются, ругань шипят, красные оба, чуть пар от них не валит. Подойти боязно — огнем ведь и зацепить может. Сзади повеяло спасительным холодом, захромали шаги. Лис, демоны его раздери. Гордо махнул черной гривой, Медвара по пути отодвинул, подошел к озверевшим ярлам и накрыл сжатые кулаки бледными ладонями. — Горячитесь? А еда остывает… И все. Будто заклинание бросил. Медведь и волк отступили, пропуская его вперед, а потом поджали животы и бочком протиснулись в дверь. Вместе. Сразу за ними поплелись верные животные: огромный рыжий медведь, серебристый волк и поджимающий лапу чернобурый лис. Медвар со своим медведем тоже поплелся. В большом зале горела сотня свечей, не меньше, было ярко и празднично: на стенах — венки из цветов и ельника, на длинных столах — вышитые скатерти и начищенная посуда, по углам — певцы и музыканты. Во главе стола по бокам от двух больших тронов стояли два трона поменьше. Медвар опустился рядом с мужем, а его Лапа привычно улегся подле волка. С другой стороны, рядом с братом устроился Лис. Больная нога покоилась на специальной подушечке, а сверху, охраняя, опустил морду чернобурка. За длинными столами всем хватило места: друидам, рыцарям, купцам, лекарям и остальным, кого позвали отмечать волчий праздник. Как все расселись, так торжество и началось. Песни, танцы, вой и веселье. Медовуха рекой, слуги знай себе подливали. И еда не подкачала: пироги с олениной, рагу из лосося, тушеная репа с ягненком, куропатки в яблоках — блюда на любой вкус. Гости улыбались и кричали тосты; забыли уже, с какой обиды вечер начался — а вот Медвар помнил. И какой разговор после праздника предстоит — тоже. От всех этих мыслей еле сидел. Еды на столе много, а кусок в горло не лез, так сомнения распирали. Даже Вил заметил. — Ты чего? — шепнул он в ухо, поддевая кудри носом. Повеселел после третьего кубка, глядел с задором, с обещанием. — Вон как пляшут, не нравится? Эх, разве сыскать волка пригожее? Губы блестят в улыбке, тень ресниц дрожит на щеках, глаза эти с утренней дымкой — так и затягивают. Медвар громко выдохнул. — Нравится. — Тогда чего? — Вил придвинулся, защекотал шею серебряными волосами. — Ночи ждешь? Да как же это у него получается? Одну только кружку медовухи Медвар осилил, а от любимого голоса повело, как после бочки. В жар бросило. Между ног всколыхнуло. А Вил и рад. Усмехнулся, запустил руку под тунику и прошелся пальцами по бедру. Медвар так и вжался в трон. До чего ж горячий муж достался. И ведь никакого стыда: ни праздник ему не помеха, ни взгляды любопытные, что по движениям руки да красным щекам все понимают. Медвар пробовал спокойно дышать, но какое там. Пальцы-то уже под завязки на штанах нырнули, горячая ладонь по нежному скользила, волчий запах в носу, в легких, под самой кожей. В голове помутнело, а ноги сами собой расползлись… Вил приласкал, помучил, пофырчал в ухо — и вдруг отвлекся. Убрал руку и помрачнел. Медвар не сразу понял, что мужу настроение испортило, а как вдохнул полной грудью, почувствовал знакомый с детства едко-мятный запах: медвежий табак. И ведь нечасто брат курит, но на волчьих праздниках — обязательно. Знает, как Вилу это поперек желудка. Медвар откинул голову, прикрыл глаза. Мятный дым окутывал мысли, возвращая то, что осталось в прошлом: каково это, бегать с туеском по малиннику, а потом развалиться с медвежонком на траве и объедаться сладко-сочными ягодами. И чтобы рядом — друзья, рядом — медведи. Рядом — брат. Хорошие воспоминания, залитые солнцем и смехом, только в них вдруг вмешались лунные голоса: волчицы затянули колыбельную ночных духов, и напев этот тоже отдался в грудине. Что-то внутри хотело забраться на влажный от росы холм, прижаться к мужу и выть, подняв голову к звездам. Что это за странность? Что за раздвоенность? Кто он, медведь или волк? Сможет ли когда-нибудь совсем хвостатым сделаться? Перестанет душа за медведей болеть? Медвар окинул взглядом троны — там каждый думал о своем. Вил морщился, но молчал, копил гнев на время, когда гости разойдутся, — а брат знай себе пыхтел трубкой и, кажется, даже ухмылялся в бороду. И только Лис сидел с лицом из камня: ни песни не трогали, ни черная гроза между ярлами. Да уж конечно, не до этого ему. Через неделю судьба скажет свое слово: будет вторая жизнь у лисьего клана или нет. Вот разродится Брундина, тогда и ясно будет. В смешанном потомстве ведь все зверям решать. Поднесут новорожденных лисице и медведице, и кого лисица первая оближет — быть тем лисами, ну вдруг всех медведица признает? После того, как лисий клан кабаны вырезали, прирученных чернобурок ведь не осталось. Долго Лис по оврагам мотался, выжившую лису выискивал, и нашел-таки ту, что в руки далась. Ну, а если все напрасно? Или еще хуже — если ни одно животное не признает? Редко, но бывает. Таким детям ни в одном клане места нет — только ведьмам отдать. Вон Стай белоснежный, не признала его куница, так одно спасло: что Гор с рождения только рядом с братом засыпал, побоялись сразу двух детей потерять. Но пока Стай белую куницу не приручил, его из подвала не выпускали, чтоб не знал никто о позоре: тайна эта такая страшная, что, поди, даже мужу-барсу не признались. Подумалось снова о друзьях, и в груди сгустился туман. Смертельная опасность на их пороге, а чем помочь? Медвар для себя давно все решил, но удастся ли брата убедить? А еще правдивее, удастся ли убедить хитрого Лиса? Одно ведь у него уязвимое место, да только Медвару оно тоже дорого. Погруженный в тяжкие думы, Медвар и не заметил, как праздник затих. Гости разошлись — кто спать, кто любиться, кто на стене выть — а в зале у очага поставили небольшой круглый стол, где было место ярлам, их подъярлам и друидам. Для зверей разложили подстилки, и четырехлапые сразу улеглись спать, ожидая долгую ночь разговоров. Как обычно. Сначала ярлы сидели тихо. А как выпили по кружке, пошли, как всегда, препираться. — Кислит твоя медовуха, волчара, — поддел брат. — Меда пожалел? Ах да, забыл я, сам же ты мне Потатуйкину рощу отдал — с диким медом. И золотом, что под землей пряталось. Обида, конечно, кольнула. Знатно их тогда Лис провел. Кто ж знал, что в том овраге золотая руда залегла? На все: «Как ты мог?», хитрец хвостатый только и твердил: «Все ради клана, медвежонок. Запомни». Медвар запомнил. Да только давно это было, перебесились уже. Вот и Вил на поддевку не повелся. Только фыркнул. — Зато в Евражкином овраге тогда столько папоротника нацвело — мы с десяток мешков собрали. Лосям продали, а те прямиком ко двору Большого Белого Медведя отвезли. Так мы с того золота огненные доспехи у саламандр купили. — И что ты думаешь, защитят тебя твои доспехи от воронья? — отмахнулся брат. — Налетят пернатые стаей, разорвут на куски, выколют тебе глаза, хоть ты в огненное железо с ног до головы завернись. — А я воронам дорогу не переходил, не за что им на меня клюв точить. — В стороне отсидеться хочешь? Забыл, что ли, для ворона середины нет — либо с ними сражаешься, либо против. Да и земли твои, как и мои, у них на пути к барсам лежат. Нет, дурак ты, хвостатый, дураком и помрешь. И за кого? За Ирбиса Отступника. — Подумаешь, Отступник. Что мне барс плохого сделал? Где это предками написано, чтобы безвинных бить? — На предков не вали. Ты ярл, тебе клан и защищать. В десять раз вороны сильнее — и тебя, и меня. Кроме Белого Медведя, небось, и не справится никто. Один смахнешься — погубишь, и себя, и… Брат кинул взгляд и осекся. Медвар оторопел. На него посмотрел или показалось? Неужто помнит о младшем? Тревожится? Неужто… скучает? Да нет, быть не может. Чтобы великий медвежий ярл, Урсун Рыжая Борода, слабость такую показал? Вон ведь уже опомнился, нахмурился, отвернулся. Вил брякнул кулаком по столу: — Ну и помрем. Зато волками честными, а не вороньим пометом. А вот теперь Лис взгляд поднял. Тяжелый. Конечно, обо всем догадывается. Чувствует, что это Медвар мужу в голову залез: и против воронов настроил, и чем брата поддеть научил. Медвар только подбородок вздернул. Сработало ведь. Загорелся брат, посмотрел из-под бровей. — Честные вы волки, говоришь? А пять бочек прокисших яблок кто нам тогда продал? — Яблоки? — возмутился Вил. — Ты лучше вспомни, кто нас на селедке обсчитал. — Селедка? А мыльный корень, что мышами вонял? — А колодец, что твои малолетки испортили? — А осел хромой? — А забор поломанный? Обвинения быстро перешли в ругань, и вот уже слова исчерпались. Слышно было лишь «Брехунец ты хвостатый!» или «Сруль ушастый!», и Медвар чуть слышно застонал. Пожалуй, следовало промолчать. Дождаться, пока эти двое напьются, и тогда с Лисом разговор вести, да на очередном «говыдло» не выдержал. Дураки эти сейчас и до прошлогодней дохлой козы дойдут! — Лебеди! — крикнул Медвар. — Лебеди все еще воронов не простили, за подъярла своего. Можно у них корабли выпросить. Все замолчали, а Лис аж бровь выгнул: где это видано, чтобы младший муж старших перебивал? Вил не бросил в беде, пришел на помощь: — Слышишь, что говорит? Хоть один умный медведь нашелся. Брат отмахнулся: — Да какой он теперь медведь. Псина он твоя подкроватная! Ох возгорелось в груди, ох вспыхнуло красное под веками. Медвар аж подпрыгнул. — А ты, а ты… козлоебарь, вот ты кто! Все остановились на полувздохе. Кто-то из слуг выронил поднос. Звери подняли головы, лис тихонько фыркнул. — Ты… ты чего сказал-то? — голос брата дрогнул — впервые в жизни. — Ты сдурел, смертельным кидаться? Мы тебе что, дома на завалинке сидим? Медвар метнул глазами от него к Вилу. Над верхней губой выступил пот. Великие предки, что же он делает… — Я… я беру свои слова обратно. Лис цокнул языком. Процедил: — Да кто их тебе обратно даст — при стольких-то свидетелях? — Добавил, словно ругательство: — Медвежонок… Брат с шумом втянул воздух — большие ноздри раздулись кузнечными мехами. Медвежий друид ступил вперед, потрясая бородой. — Ярл Вильфр. Твой младший муж нанес ярлу Урсуну смертельное оскорбление. Только кровью такой позор смыть, биться вам теперь до последнего вздоха. Великие решат, кому из ярлов суждено остаться. Вил с братом сцепились взглядами. Жесткими. По рожам было видно — не шансы просчитывают, не оружие выбирают, не ярость подкармливают, а вспоминают. Брат, небось, вспоминает, как на охоте попал в лапы к гигантскому пауку, а Вил его три дня по лесу выискивал, из паутины освобождал, как на себе полуживого домой тащил; или как в медвежьей деревне дом загорелся, и Вил потолочную балку держал, пока брат медвежат выносил. А Вил вспоминает, как брат щитом прикрыл, когда росомахи в ловушку заманили; или как его волк в прорубь упал, а брат за шкирку в последний момент вытащил. Лис тоже на них смотрел. Тоже вспоминал. Как эти двое его изувеченного на останках кабаньего клана нашли. Как вместе выхаживали, как перед старейшинами его от изгнания спасли. Брат — тем, что подъярлом взял, а Вил — тем, что связь их греховную скрыл. Медвар тоже это все вспоминал. Часто. А еще как эти трое его в детстве по лесам шастать брали, как лосося ловить учили, как через костер вместе прыгали, как в кувшинках вместе плавали, как смеялись, как песни пели, как на спор по ночам руины тигриные исследовали… Мучили эти воспоминания, кололи, глаза щипали, и Медвар со злостью уставился на Лиса. Ну, разве не ты тут самый умный? Один ведь способ смертельное простить. Давай, решайся, неужто все за тебя делать? Медвар открыл в отчаянии рот, но Лис опередил: — Я требую ритуал единения кланов! В комнате притих даже очаг. — Да как это? — брат беспомощно развел руками, а потом ткнул в Медвара. — Я-то что, с его жопой единиться должен? Лис мрачно посмотрел. — Меня хватит. Все повернулись к друидам, а те замешкались. Древний обряд, священный, да только почти забытый. Сколько уж поколений никто ни с кем не единился? Кто помнит, какие там порядки? Хмурые друиды встали рядом, пошептались, камушки свои поразглядывали, а потом важно кивнули. «Хватит». — Ярл Вильфр, — сказал один. — Готов ли ты породниться с медвежьим ярлом? Не причинять вред, не поднимать оружие, не наводить порчу? Прийти на помощь в войне и бедствии, делиться пищей, кровлей и… — он пострелял глазами, — подъярлом? Вил задышал — часто, шумно, будто пробежал три поля. — Я принимаю единение, — сказал он, протягивая руку. Друид повернулся. — Ярл Урсун. Готов ли ты породниться с волчьим ярлом? Не причинять вред, не поднимать оружие, не наводить порчу? Прийти на помощь в войне и бедствии, делиться пищей, кровлей и подъярлом? Брат молчал. Стоял, сверлил глазами протянутую руку и молчал. Все теперь от него зависело — сможет Лисом поделиться или нет. Конечно, не хочет. Столько времени любил, мечтал, обхаживал — а теперь делиться с тем, к кому Лис сам готов на член запрыгнуть? Ох и тяжелый у брата взгляд, будто железо расплавленное в глазницах. Показалось, не сможет. Лучше жизнью и кланом рискнет. А Вил все стоял, не опускал руку. Вечность, небось, ждать был готов. У Медвара запоздало закровило на сердце — на что пошел? Сам мужа в чужие объятия бросает. Совсем ум растерял? Да уж теперь-то делать нечего. Поздно на попятную. Все это в комнате понимали. И ждали. — Я принимаю единение, — сказал брат, пожимая руку. Бросил друиду: — Готовьте покои для зарока. Большие покои друид выбрал, удобные. Лампады всюду, но не слепят, а уют сеют — играется свет на стенах, прячется в углах и занавесках, прыгает по столам и лавкам — красиво. Ложе широченное, простыни свежие, шкуры мягкие. Подушки в изголовье — большие, разноцветные. На лавке — кувшин с маслом, чаши с водой и чистые тряпицы. В очаге рычит, извиваясь, огонь. Тепло. Зверей не пустили. Нечего под ногами вертеться. Друг перед другом-то стыдно. Брат с Лисом встали напротив, и по глазам ясно, о чем говорили. Выбирали, кто кого. Да только какой тут выбор? Ритуал зарока един для всех, иначе и затевать не стоит. И все же… подставляется, значит, братец? Везунчик Лис. Медвару вот волчьей задницы ни разу не досталось. Так, полизать да поластиться, а раз попробовал пальцем встрять — по лапе получил. Так что с дыркой Лису повезло. Вот пусть и отдувается за двоих. — Ладно, чего стоять-то? — сказал Лис, цепляя пальцами завязки на куртке. — Раздевайтесь. У Вила аж скулы, кажись, хрустнули. Сорвал свой плащ, сбросил рубашку, развязал пояс и толкнул Медвара на постель. Медвар, как обычно, даже выпростаться из одежки не успел. Так и дергал штаны, когда волчий рот уже член глотал. Руки дрожали, дыхание в горле пропало. Молился только, чтобы штаны волчара голодный не порвал. А то как перед слугами потом в комнату идти? Засмеют. Хотя что там, ленивый уже не видел, как его ноги на волчьих плечах дергаются. Вила ведь как припрет, так штаны снимай и скачи, хоть посреди леса, хоть между переговорами. Ох и заводила мужья ненасытность. Только и мыслей — ну где, где еще не раскладывал? Медвар по глазам потемневшим уже умел определять, что вот-вот натянут. Так и сейчас — почернел взгляд. Хочет, ох хочет. Да только кого? Во рту — Медваров член, руки — на Медваровой заднице, а глазами все вбок стреляет. Туда, где Лис одежду аккуратно снимает и в стопку складывает. Ну вот чего в нем? Что, спрашивается, по нему сохнуть? Дрыщ каких поискать, волосы черные соломой свисают, весь бок обглодан. Вот брат — это да. Тут есть на что посмотреть. Да от одного взгляда на грудь широченную слюна капает. А уж в штанах… мама-медведица… Мало Медвар брата голяком видел, разве что в бане, да и давно это было. А тут… Как оглоблей такой ебаться? Даже Вил, и тот поперхнулся. Выпрямился, кулаком по члену возил, а сам медвежий член разглядывал. Любопытство разобрало. Что уж, и Медвара разобрало. Как такое внутри иметь? Распирает, поди, так, что ни вдохнуть, ни пискнуть. Неужто и кончить можно? — Как ты это берешь? — спросил Медвар почти восхищенно. Лис лег на кровать — не рядом, чуть поодаль. Полил маслом между ног и стал пальцами внутрь толкать. — С удовольствием. Вил рядом рыкнул, вцепился больно в бедра и на живот перекинул. Медвар еле успел в простынь вцепиться да зад отклячить. Почувствовал только, как скользкая головка в дырку ткнулась. Надо же, маслом даже сбрызнуть успел. Обычно только слюной и обходились. Хорошо член вошел — скользко, жестко, до самых яиц. Жар между ног полыхнул, свое хозяйство аж потекло. Ну давай, старший муж, пользуй своего подъярла на благо клана. Вил как услышал. Лапы хищные в плечи вцепил и стал на вертел насаживать, дергая грубо и часто. До шлепков и охов. Как надо. Медвар громко дышал, на спине выступил пот. Хотелось, чтобы Лис смотрел, чтобы видел каково это, под волком выть. Но глаза Лиса были закрыты. Только ноздри трепыхались да желваки дергались. Сотрясаясь от сладких толчков, Медвар иногда поднимал голову от простыни, выцеплял яркие картинки. Вот брат лисий член вылизывает. Вот пальцем толстым внутрь толкается. Вот два уже вставляет, вертит, дергает, а Лис раздвигает ноги, подставляясь. Чуть не весь кувшин масла истратили. Хлюпают пальцы в дырке. Звук пошлый, срамной, а картинка еще грязнее. Загляденье. Когда же не вытерпит брат? Не вытерпел Лис. Потянул за руки, взял за член и в себя направил. Ноги на плечи могучие закинул. Долго головка входила. Брат пыхтел, а Лис только брови сильнее сдвигал. Губы стискивал. Не дышал почти. Ну ладно, чего уж, хорош, гад. И нос этот тонкий, и брови жгучие, и губы волной. Челюстями хоть орехи коли. А уж волосы черные с синевой… Одна прядь совсем рядом лежала, Медвар потрогал. Гладкие, как сталь полированная. Хоть режься. Красивый. А всю красоту, поди, отдал бы, чтобы сейчас с Медваром местами поменяться. Чтобы волчьи когти в плечи вонзались да на член насаживали, а то еще и по заду звонко влепляли. Ух как скручивало от шлепков. Яйца подпрыгивали. Весь зад горел. Но вот устал Вил развлекаться, вдавил в кровать и принялся к простыни приколачивать. Медвар заныл. Набухший член терло грубой тканью, внутри стреляло жаром — метко, остро, туда, куда надо — и он кончил, сжимаясь вокруг любимого члена, пока тот плевался внутри горячим. Медвар поднял голову, чтобы утереть пот, и уткнулся взглядом в две руки — волчью и лисью — что сцепились пальцами. В горле заскреблось. Похабники. Уж и подождать не могут? Медвар лежал, пришпиленный к кровати влажным телом, а взгляд сам притягивался к огромному медвежьему стволу. Толстый, багряный, он вынимался до головки и снова погружался в тесно обнимающую дырку. До конца не входил, пальца три до лобка оставалось. Медно-рыжие волоски, точь-в-точь как у Медвара, топорщились жесткими завитками, уходя тонкой струйкой вверх, разбрызгиваясь на груди, и вниз, украшая набрякшие яйца. Лис лежал смирно. Казалось, просто терпел, но вот же, член-то торчит. Или это от пальцев, сжимающих ладонь? До сих пор ведь держатся, будто склеились. У Лиса костяшки аж белые. А Вил большим пальцем по запястью гладит. Брат взялся было за розовый член, но Лис смахнул руку. Только губу закусил. Под другим хотел кончить. И брат послушно зачастил, зажмурился, застыл, а потом спешно вышел. Вроде как место освобождая. Медвар аж задохнулся. Да вы гляньте. Грозный медведь, а лисом до собачки натренирован. Видано ли такое? Лис чуть не подскочил. По кровати пополз. Сзади зашевелился Вил. Опять ведь уж бойцом готовым был. Встретились они посреди кровати — и так и замерли, выпрямившись на коленях. Не целовались даже, пальцами по лицу водили. Носами терлись, будто принюхивались. Медвар тяжко вздохнул и полез в изголовье кровати — эти, похоже, надолго. Брат уже был там, облокотился на подушки, прикрыл глаза, откинул голову. Отдыхал. Колено согнув, руку сверху положил. Хозяйства своего, все еще от масла и семени блестящего, не стеснялся. Медвар сел рядом, но уж больно горько было смотреть, как эти двое любятся. До поцелуев как раз дошли. Тягуче ластились губами, языками чуть не до горла вылизывали. Медвар пытался отвлечься, да разве тут глаза отлепишь? Все одно приставали то к талии, которую любимые руки наглаживали, то к заднице знатной, которую и шрамы не портили, то к разводам белым, что внутреннюю сторону бедер разукрашивали. Медвар зажмурился, слушая громкие вдохи и тихое рычание. Голова сама собой склонилась, упала на мохнатое плечо. Брат не прогнал. Тогда Медвар устроился поудобнее, прижавшись уже всем боком, положил руку на грудь, стал перебирать курчавую медь. Брат пошевелился, приобнял, запустил пальцы в кудри на голове. Смешно поглаживал, будто медведя своего. Приятно. Надо же, сколько вместе жили, а как Медвар подрос, ничего нежнее пинка под зад не видел. В детстве, помнил, на шее у брата ездил, на коленях за обедом сидел, засыпал под боком, да только с тех пор как секиру в руки дали — один разговор: тычки и поздатыльники, «не реви» да «ты ж будущий подъярл». А тут вдруг — сколько ласки. Тепло. Казалось Медвару, что он в детстве был цельной кольчугой, а потом истрепался, вот звенья и выпали. А тут вдруг подцепили нужное колечко — и стало спокойно. И защита, и тепло, и счастье. Он сидел, млея под пальцами, а своя рука опускалась все ниже — по крутым мышцам до ямки, а потом и вдоль ручейка волосков. У самого члена замер. Задумался. Вроде как неправильно. Брат ведь. А если по-другому посмотреть — у рысей вон, младший брат в совершеннолетие всегда под старшего ложится. В прошлом году, когда Марьке восемнадцать стукнуло, все ярлы на ритуал съехались. Сидели дрочили, пока Фарин его брал, никто и слова не сказал. Так почему им нельзя? Медвар глянул вверх, на безмятежное лицо, на прикрытые веки, на расслабленные кустистые брови. Выдох вышел громким, и брат открыл один глаз. Медвар облизнулся. Пальцы аж пощипывало. — Дай поиграться? Одна кустистая бровь поднялась, другая насупилась. Брат хмыкнул в усы и дернул плечом: — Играйся. В груди запело, заплясало. Медвар смочил тряпицу в воде, обтер начисто мягкую кожицу, а потом принялся ощупывать. Член, громадный даже в покое, тяжелел под пальцами, наливаясь и темнея. Головка теплая, венки нежные, ствол толстенный. Ух как прихватывало в паху, когда кулаком вверх-вниз водил. Брат так и не открыл глаза, только грудь мерно вздымалась. Медвар уселся удобнее, примерился, губами повозил да языком, а потом и в рот взял. В горло не вошло, только головку сосать и получалось. Челюсти заболели, но он старался. Уж больно вкусная была игрушка, гладкая, сама в рот так и лезла. Медвар жмурился, урчал, терся о бедро набухающим членом. Рука на затылке теперь гладила: спускалась по позвонкам до самого зада, а потом возвращалась на макушку. На очередном спуске брат задержался, скользнул ниже, между ног, провел тыльной стороной ладони по яйцам. Сжал, оттянул, поперекатывал. Медвар аж член выпустил, так было хорошо. Голова стала совсем мутная, последние страхи сплыли, и он раздвинул ноги, подставляясь. Пальцы лениво нащупали дырку и толкнулись внутрь. Легко по скользкому, приятно. Хотелось сразу подвывать и подмахивать. А еще члена этого хотелось испробовать. Лис-то не смог весь взять. А Медвар сможет. Как подумал о Лисе, так и услышал стоны, будто оба там при смерти были. Обернулся и увидел. Сплелись, как два влюбленных паука. Лис на спине, а Вил сверху, телом словно одеялом накрывает. Не движутся, только стонут. Губами намертво склеились. Обида царапнула вдоль ребер. Одиноко стало, холодно. Какое такое единение кланов, если ясно, кто тут с кем по-настоящему единится? Медвар опустил голову, чтобы не видеть, а брат взял за подбородок, вверх потянул и обнял. Усами прижался, поцеловал. Крепко-крепко — будто за всю жизнь предыдущую наверстывал. Медвара повело. Он обвил руками толстую шею и бухнулся на кровать, увлекая за собой. Цеплялся судорожно губами, закинул ноги на поясницу. Не разжал, даже когда головка между ног ткнулась, когда ствол огромный до предела растягивал. Разве когда брат останавливался, шептал в горячий рот: «Еще». Бедра коснулись зада, волоски защекотали кожу. Брат выпрямился, стал наглаживать член. Сзади, кажется, кричали, рычали, выстанывали, скрипело дерево, натягивались простыни, ходуном ходила кровать — это не задевало. Все будто в другом мире было. А вот огонь этот между ног — вот он настоящий. Внутри так полно, что и места больше нет, ни на обиды, ни на злость, ни на страхи. Медвар осторожно выдыхал. Брат чуть толкнулся, а полыхнуло прям до пяток. Но даже стона не вышло — так, хрип какой-то в груди булькнул. Вокруг все стихло. Брат задвигался. Тело отзывалось, дрожало, цепенело. На самой грани, одно неверное движение — и боль, но брат как знал. Нежил, любил, доводил до беспамятства. Медвар вскрикивал и кусал губы — и вдруг ахнул. Чей-то горячий рот насадился на член и принялся жадно глотать, проходясь языком по головке, насаживаясь до предела. Вил. Молниями било, аж вмазывало в кровать. Медвар грыз пальцы. Казалось, нет ничего лучше. Разве может быть острее? Может. Лис ухватил крепко запястья, завел за голову и прижал сверху коленями. Обездвижил. Ладонями прошелся вниз до самых сосков — сжал их, то царапая ногтем, то лаская подушечкой пальца. Медвар раскрыл рот, ловя воздух. Сознание уплывало, тело било от дрожи. Закричать бы, да Лис заткнул рот огромными губами. Дыхание не шло, но так было сладко, что и умереть не страшно. Пусть. Когда столько любви вокруг — можно. — Красивый медвежонок, — выдохнул Лис в самое ухо. Ласково, словно в детстве. Как заклинание. Медвар закричал и кончил, а что дальше было — вспышками помнил. Кажется, его уложили на подушку. Кажется, справа дышал брат. Кажется, слева — Вил. Кажется, потом мир сгинул. Проснулся он ночью. Сбоку фыркали. Вил лежал с закрытыми глазами и улыбался, а из-за спины у него высовывался Лис. Тыкался носом в ухо. Кусал в изгиб шеи, а потом зализывал. А потом они целовались. И шептали. Не разобрать. А потом, зажимая друг другу рты, сбрызнули из комнаты. Дверь за ними закрылась, а в душе было не гадко. Не обидно. Никак. — Никора помнишь? — сказал брат негромко. Медвар повернулся на бок, положил руку под щеку. — Помню, дубина такая, с серьгой в ухе. Соплей перешибешь. — Вымахал. А дубиной так и остался. Надумал у Валейды селедку воровать. — У Валейды? Так она ж ворожея. — А он на спор. Его Скальда подбила. — И что, украл? — Ага, щас. У Валейды заклятие охранное на бочках было. Открыл он крышку — и в селедку превратился. Два дня провалялся в подвале, пока его не нашли. Только по сережке и опознали. Медвар рассмеялся. Громко, весело. Уж и не помнил, когда в последний раз так легко было. Будто и не подъярл он вовсе, а снова медвежонок. Только за уши теперь по-другому дерут. — И что Валейда, простила? — Да какое там. Расколдовала, конечно, только он до сих пор ночами бочки ей селедочные мыть ходит. — Увидев, как Медвар кривится, брат добавил: — Да он не против. Чую, полночи моет, а полночи Дарьиша, Валейдина внука, на этих самых бочках раскладывает. Марька стоны там слышал — говорит, на скрип вехотки не похоже. Медвар улыбнулся, но уже грустнее. — Как Марька с Ураном приживается? Брат дернул плечом. — Приживается. Рыси приживчивые. — Скучает по своим? Брат помолчал. — Конечно, скучает. Как по своему клану не скучать? По брату? Защипало в носу. Медвар прикрыл глаза. На щеку легла теплая ладонь, в лоб уткнулись теплые губы, чуть покалывая усами. Совсем по-родному. Еще сильнее везде зацарапалось, и Медвар поднял лицо, прижимаясь к колючему рту. Долго целовались. Пока вся боль не унялась. Дверь скрипнула. Два тела скользнули под одеяло. Жаром как два костра пыхали. Молчали, а счастье от них так и перло. И сомневаться не приходилось — неделю еще у мужа под хвостом лисятиной вонять будет. Улеглись, затихли. Только Медвар думал заснуть, как сильные любимые руки скользнули, обхватили грудь. Нос взъерошил волосы на затылке. — Люблю тебя, знаешь ведь? Вот и второе колечко к кольчуге подцепили. Медвар глубоко вздохнул. — Знаю.

***

Утром проснулись рано. В дверь барабанили, как на пожар. Медвар застонал. Сил не было подняться, все тело ушло в спячку. Рядом тихо ругался Вил, за ним зло фыркал Лис. Поглядев на их немощную свору, брат вздохнул и поднялся. Одеваться не стал, только срам рубашкой прикрыл и вышел. За дверью забубнили, но что — не расслышать. Вил отошел за занавеску, там заплескалась вода. Медвар сильнее зарылся в подушки. В заду свербило. — Понял я, Лис, — пробурчал он из-под пуха, — ты это не от шрамов хромаешь, а от медвежьего члена. Сказал — и притаился. Можно про такое шутить или нет? По заднице звонко прилетело щедрой ладонью. Больно, а хорошо. — Глупый медвежонок, — сказал Лис из-за плеча. Еще раз врезал, а потом погладил. — До сих пор не верю, что ты смертельное ляпнул… — Он вдруг взялся за волосы, выудил из-под подушки и заставил смотреть в глаза. У самого янтари аж блестели. — Да ты специально ляпнул, пенек ты ушастый. Медвар ухмыльнулся. — Все ради клана, сам же говорил, разве нет? — Да ради которого клана ты стараешься, шельмец? — А у меня теперь большой клан, вот ради него и стараюсь. Лис смотрел-смотрел, а потом поцеловал в губы. Тягуче, сладко, совсем как ночью. Все тело заныло, вспоминая. Медвар прижался, ответил. Украдкой гладил черные волосы, что сами на ладонь свесились. Кровать просела. По заду заскользили грубые волчьи ладони. Вверх по спине, вниз по плечам, снова по заду. Теплота ровно за ними жгла, сгущаясь между ног, когда большие пальцы проходились вдоль промежности. Медвар раздвинул ноги, глубоко выдохнул. Мокрые поцелуи обожгли копчик. Еще жарче стало на кровати. Брат вернулся. Только его руки на ком-то другом были. — Я твое полено в себя не пущу, — усмехнулся сзади Вил. — А ты не зарекайся, волчара. Послышались шлепки и толкотня. Медвар повернулся. Брат с Вилом держались за плечи — и не понять, обнимаются или дерутся. Руки мускулами бугрятся, а на лицах — улыбки. Лис засмеялся, влез к ним, взял брата за затылок, заставил отцепиться. Хотел было губами к нему прижаться, но не успел. — Брундина родила. Лис побелел, задохнулся. — Да ведь… Валейда говорила еще неделю… — А они не вытерпели, сегодня ночью захотели. Когда стало ясно, что Лис от страха не может разжать челюсти, Медвар спросил: — Ну и? Брат ухмыльнулся. — Два медвежонка и лисичка. Все здоровы. Лис чуть в обморок, похоже, не грохнулся. Закрыл лицо руками. Длинные пальцы дрожали. Дышал влажно. Брат прижал к себе, но он застонал и поднял блестящие глаза. Что-то там во взгляде такое было… Не поймешь. Вроде счастье должно быть, а там — мука смертная. — Я… — сказал, а у самого подбородок дрожит. — Да ведь я… Послушай меня, ведь это я… — Посверлил брата глазами и закончил другим: — Люблю тебя, веришь? Люблю… — Верю, — сказал брат легко. — Но ты уж давай еще раз докажи. Они нашлись губами. Целовались больно, отчаянно. Будто силой мерялись. Брат так стискивал, чуть ребра Лису не ломал. Но Лис в долгу не остался. Дернул за плечи, повалил на кровать, за горло взял. Член себе смазал и засадил. Гладко вошло, хорошо. Брат аж выгнулся. Ух, годно Лис драл, сразу на всю длину засаживал. Медвар посмотрел, как у брата пальцы на ногах подгибаются, а потом полез к большому члену резвиться. Помнил же, как это хорошо. Губы вокруг головки растягивал, кулаками скользкими по стволу двигал. А сам на Вила поглядывал. Сидит, вроде и не интересно ему совсем, а глаза-то чернущие. Тоже хочет. — Помоги, ну? — Медвар обтер слюну с подбородка. Вил прищурился, примерился, языком цокнул — и подлез с другой стороны. Все еще сомневался, да Лис положил ему руку на затылок и мягко направил. Этого хватило. Вил глотал неглубоко, аккуратно, сильно помогал руками. А потом поднялся и принялся Лису рот вылизывать. Красивые вдвоем, глаз не отвести. Тонкий гибкий Лис, большой крепкий Вил. Приятно смотреть. Как ластятся, как любят друг друга. Как Лис жмурится и в губы стонет. Как Вил его за поясницу подхватывает и ритм ударов задает. Как Лис обхватывает пальцами волчий член, а тот дрожит в его руке, блестит белесой каплей. Медвар засмотрелся, да ладонь на заднице отвлекла. Брат крепко взялся, сжал до боли, ближе подтолкнул — к самому рту. Обхватил губами головку и принялся сосать. Ох, краше всего этот вид был. И просто смотреть славно, а брат еще и толкаться разрешил. Медвар и не заметил, как подступило то самое, и он спустил, даже не предупредив. Брат крепко держал, все проглотил, а напоследок чмокнул. Медвар лег рядом, обхватил руками и полез целоваться. Болели исколотые губы, а все равно ничего приятнее не было, чем в этих руках греться. Вот ведь, пусть у Лиса с Вилом чуть больше любви, так ведь и у них с братом единение имеется. Сзади рыкнул Вил, сразу за ним застонал Лис, и они вдвоем взялись за брата. Лис насаживался ртом, Вил помогал руками. Брат напрягся, зажмурился, замычал в шею — стиснул пальцы на боках. Ох синяки будут. Ох хорошо. Отдышавшись, все вместе бухнулись на подушки. Долго лежали, сплетались пальцами, лениво целовались — кто до кого дотянулся. Молчали. Каждый о своем думал. Наконец Вил поднялся. — Голодный я, — буркнул, цапая Медвара зубами за шкирку. — Завтрак пропустили, так хоть обед успеть. А не то насмерть затрахаете, животные. Все закряхтели, завозились, стали обтираться да одеваться. Только Медвар дошел до двери, Лис его за рукав обратно втянул. Подождал. Когда вдвоем остались, взял за плечи. — Неправ я был, — сказал, улыбаясь по-своему: если не всматриваться, так и не заметишь. — Не медвежонок ты. Настоящий подъярл. — Поцеловал, кудри пригладил. — Люблю тебя. Медвар кивнул и чмокнул в высокую скулу. Вот и третье колечко на место встало. Цельная теперь кольчуга. Никакая напасть не страшна большому клану. Скоро можно будет и барсам на подмогу идти.