Евражкин овраг и Потатуйкина роща

Сердце трепыхалось в груди смешным теплым комочком, и Эрлис улыбался, неторопливо шагая по коридору в общий зал. Острый лисий слух уже уловил стук кубков, звон ножей и смех в три звериные глотки. Странно. Странное чувство, когда счастье само далось. Разве такое прежде было? Все ведь выгрызать пришлось, каждый сладкий свободный миг, каждый повод улыбнуться — а тут… само? Эрлис не выдержал. Остановился. Поднес руки к лицу и вдохнул. Столько лет убеждал себя, что не так уж сладко Вил пахнет, а вот же. Стоит наполнить легкие — и сердце трепещет, а в глазах щиплет. И пусть. Пусть хитрый медвежонок потребует еще за счастье ответ, но Эрлис готов. За вчерашнюю ночь, за несколько тех, что еще, может, будут, — готов. Чтобы к себе прижать, взгляд этот серый на себе поймать, шепот в ушах услышать… Эрлис снова набрал полную грудь воздуха — и тут же замер, опустил руки. Вместо улыбки губы привычно сжались. Повеяло откуда-то болотом или показалось? Вот же и Шонох поднял уши, зафыркал. Подергал носом и указал на комнату сбоку. Мол, туда. Недоброе чувство поскребло внутри отравленным когтем. Вот и подоспела расплата, недолго радовался. Эрлис посмотрел на залитый светом зал, туда, где трое, что теперь его семья, разливали вино и жадно восполняли истощенные любовью силы, а потом перевел взгляд на скрытую тенью дверь. Его путь лежал туда. Внутри комнаты царила темнота. Да откуда? Вот же окно, день должен быть, а воздух будто плотной сетью паучьей окутан, свету и не пробиться. На полу расползалась грязь, пахло гнилью и кувшинками. Одежда вмиг промокла, потянула вниз, будто сразу под воду. — Ну здравствуй, Эрлис, медвежий подъярл, — донеслось из смердящего тумана. — Забыл меня? — Тебя забудешь, — Эрлис положил успокаивающую ладонь Шоноху между ушей. — До сих пор во снах вижу. — А я вот теперь вживую пришла. Из тени вышагнула длинноногая птица-выпь. Застрекотала, склонила голову, глянула сизой бусиной. Следом вышла еще одна выпь, только теперь женщина. Видья, болотная ведьма. Тонкая, словно камышовый лист. Кожа серая, волосы мокрые, глаза подернуты ряской. Все лицо покрыто шрамами: выжить в болоте непросто. — Чего тебе, ведьма? Зачем в ярлов дом пришла? — Да вот поздравить тебя, говорят, можно. Отец ты теперь, разве нет? Быстро же слухи дошли. Ну да эти падальщики за версту открытую рану чуют. — Тебе-то что? — Как что? Не с нашей ли помощью ты мечту заветную исполнил? Не наше ли зелье твоему семени прорасти позволило? — И я щедро расплатился. Отдал все, что просили, и даже больше. Так что поздравила — и иди, нечего тут полы слизью заливать. Он развернулся, уже зная, что не отпустят. Так, храбрился. Время себе давал. — Да погоди ты бежать, черная твоя шкура, — усмехнулась Видья. — Я же по-дружески пришла, с просьбой. За дочку буду просить. Вот ведь змеюка. Знает, куда коготь запустить, чтобы удержать. Эрлис остановился. — Ну? — Заринья, дочка, крепкая да здоровая выросла, годков нужных набрала. Теперь хочу, чтобы родила мне внука с хорошей кровью. Звериные ярлы нами брезгуют, а в болоте, знаешь ли, кроме мертвяков да пиявок мужиков не сыскать. Ярл с подъярлом и те жабы пьяные. — Сама же ты их споила, чтобы из-под пьяной руки править. — Да какое тут правление! Дерьмо болотное разгребаю, а кланяются все одно им. Родила бы я сына — вот бы разгулялась, да от лягушки только девки и вышли. Теперь хоть внука хочу. Такого, чтобы никто во всем болоте большего права на трон не имел. Эрлис неверяще фыркнул. — Глупая ты баба, чем я тебе помогу? Что я, кроме проклятия, твоей дочери предложить смогу? Видья рассмеялась. — Сдался ты мне, убогий, без клана да без семьи, только медвежьей жалостью и жив. — Она успокоилась, облизнула тонкие мятые губы: — А вот слышала я, вторым ярлом ты разжился. Не жирно ли? Поделись… Зарычали сразу два лиса. У Шоноха шерсть встала дыбом. Эрлис почувствовал, как пальцы скручиваются в кулаки. Он подался вперед, будто перед прыжком. Рявкнул: — Не смей! Молчи! Даже имя его своими губами не порочь! — Ну-ну, чего на дыбы встал? Не съем ведь я его. Так, покусаю слегонца и верну. — Да я тетерев тебе, что ли, безмозглый? Кто однажды с ведьмой лег, навсегда душу болоту продал. Выпь потянула шею, зацокала своими когтистыми лапами по полу, обходя в круг. — Бедный ли-и-ис, — протянула Видья, разводя руками-ветками. — Столько старался, столько сделал, чтобы лисичку в мир пустить, а теперь готов ее жизнь за волка отдать… Что, по-твоему, медведь с ней сделает, когда правду узнает? Тебе-то, конечно, шею свернет, да только сначала, небось, и смотреть заставит… Выпь закричала — надрывное грубое «крррау-кррр», и внутри все умерло, как там, на погорелках кабаньего клана, когда Эрлис, ощупав свои раны, прощался с жизнью. Видья смотрела на него, щуря лягушачьи глаза. — Ты не торопись с ответом, подъярл. Месяц тебе даю, чтобы придумал, как волка в болото заманить. Хитростью ли, соблазном ли, а приведешь мне его и на блюде отдашь, ясно? А не сделаешь — пеняй на себя. Нашептать нужные слова в чужое ухо — дело нехитрое. Только смотри, от медведя не спрячешься — а бегать быстро ты, вроде, разучился. — Зато кур щипаю все еще хорошо, — Эрлис сделал быстрое движение, хватая тонкую шею. Перья смялись под пальцами, выпь захрипела. Эрлис сильнее сжал кулак. — Убирайся, гадюка лживая. А еще раз придёшь — сердце вырву, ясно? Он бросил рыхлую тушку ей под ноги, развернулся и пошел к двери. Кривился, но почти не хромал. — Ах, я гадюка? Ах, лживая? — ведьма кинула в спину слова, словно комья грязи. — А ты обернись, медвежий подъярл, в зеркало-то посмотрись! Собственному мужу семя попортил, здорового мужика детей и гордости лишил, все, чтобы на трон щенков своих посадить, разве не одного мы полета птицы? И ты не думай, что я тварь неблагодарная, о тебе ведь тоже забочусь. Сам смекай, два у тебя теперь клана, а волк с женщиной еще не лег. Коли исчезнет — чьи наследники править останутся? Эрлис в гневе обернулся — убить, свернуть шею болотной гниде! — но только и услышал, что хлопанье крыльев да надрывный звук — то ли карканье, то ли смех. Смрад и гниль рассеялись. Слизь на полу высохла. В комнате посветлело. А в душе — нет. Когда он вошел в общий зал, Вил поднял голову первым. Заблестел глазами, растянул губы в улыбке. — Да где же ты? — крикнул он, наполняя кубок и ставя его для Эрлиса. — Медведи едва весь стол не объели. С боем пирог с малиной сохранил тебе. Садись, ну? Нельзя. Нельзя чтобы догадались. Бок ныл и схватывал судорогой и лучше бы постоять, но Эрлис сел, ел через тошноту и смеялся сквозь слезы. С трудом заставлял себя слушать, о чем говорили. Но он слушал. Это было проще, чем думать. — И что, так уж хорош твой саламандровый доспех? — спрашивал Урри, утирая губы. Вил подцепил ножом кусок солонины: — Ну вот твоя кольчуга от меча защитит, а от удара копья уже рассыпется. А мне в моем огненном доспехе ни стрела не страшна, ни копье, ни молот. Так, вмятина. Отряхнулся и дальше биться пошел. — Брешешь. — Да вот, смотри, на днях с Медваром проверяли. — Вил поднял рубаху, оголяя сильный загорелый живот. На ребрах бледным васильком цвел синяк. — Со всей силы твой брат жахнул. — Говорю же, — встрял Медвар, размазывая густой мед по гречишному хлебу, — с такой броней никакие клювы не страшны. — Опять ты про воронов своих, — цокнул Урри и ткнул толстым пальцем; смотрел грозно, но по голосу всего лишь мягко журил. — Ты рот-то свой закрой, пока старшие разговаривают. Мелюзга. Медвежонок игриво свел рыжие брови. — Ты как к подъярлу своему обращаешься, хамло? — Ай, пух детский с попца не сошел, тоже мне подъярл. — А, то есть для трона мой зад годами не вышел, а для члена твоего — самое то? Урри захохотал — легко, от души. Вроде и морщин больше, а помолодел, как десять лет сбросил. Вил хмыкал и тоже улыбался. Поддел мужа локтем, по волосам потрепал. Медвар подставился под ласку, смачно кусанул хлеб. И таким от них веяло лютым счастьем, такой любовью, что в глазах закололо, Эрлис отвел взгляд. А ведь мог сейчас так же — шутить, смеяться, подкалывать, если бы только… Если бы только что? С какого решения отсчитывать грехи? Столько в жизни юлил, обманывал, по-своему вертел — все и не упомнишь. Эрлис сжал зубы, отсекая горечь. Нельзя, не время. Сейчас пора поднять сухие глаза, улыбнуться… Что-то мягко ткнулось в ладонь. Думал, это Шонох как всегда почувствовал расстройство — но нет. Вил это. Сжал пальцы своей рукой, посмотрел поверх медвежьей перепалки и едва заметно кивнул, будто хотел подбодрить. Если б ты знал, если б ты только знал… Эрлис сжал в ответ ладонь. Так и сидел, гладя мозолистую кожу, и отпустить боялся. А в зал уже набились музыканты, танцовщики, взрослые и дети — начался второй день праздника. Час за часом волки пели, плясали, пили и поднимали тосты. Никогда еще за столом ярла и его гостей не слышалось столько смеха. Под вечер слуги разожгли факелы, молодые волки разбрелись по укромным углам замка отмечать по парам, и вскоре в зале только ярлы за столом и остались. Урри стянул куртку, распахнул рубаху, развалился на троне. Сладко потянулся. — Эх, пойду скоро с ярлами разговаривать, дочкой хвастаться. Кого для нее хочешь? Эрлис не сразу понял. — Чего? — У рысьего ярла недавно внук родился. У соболей, говорят, красавец-парень… два ему года или три уже? — У зайцев, кажись, тоже кто-то есть, — подсказал медвежонок. — Да ну, там блядство такое, это не про нас. Нет, наша лисичка для какого ярла поблагороднее сына родит. Эрлис не сразу нашел слова. В груди забурлило ядом. Да что ж за день такой! Удар за ударом — и все ниже пояса. — Придет время — сам решу, — сказал он глухо. Повисла тишина. — Она и моя дочь, — засопел Урри обиженно. Эрлис с трудом разжал зубы. — Знаю, знаю, прости… Да ведь… Еще на руках дочь не держал, а вы уже выбираете, под какого ярла ее подложить? Медвежья лапа опустилась на плечо. — Не о том же мы. Как лучше хотим. Чтоб она поскорее лисенка хорошего тебе родила. — Да что ж она — корова, телятами одними гордиться? Братья ярлом да подъярлом станут, а она? Урри поднял брови: — Да чего же ты хочешь? Эрлис с усилием сглотнул, прежде чем ответить. — Какой она по счету родилась? — Нет для женщины разницы… Эрлис посмотрел исподлобья: — Какой? — Ну первой. И что? — Урри увидел его упрямый взгляд и совсем потемнел. — Ты это брось, о глупостях думать. Ты же знаешь, я для нее все сделаю, какого захочешь ярла достану. Если бы у Большого Белого Медведя сын или внук был, и туда бы пошел. Мужа ей тоже хорошего подыщу, чтобы никто не обидел. Все, слышишь, все, как захочешь, сделаю. Но это… святотатство. Комната притихла, медвежонок даже перестал жевать, лупился на них большими глазами. Вил глядел в свой кубок и не вмешивался, только сильнее сжимал ладонь. Эрлис вызволил руку. — Ты когда меня в подъярлы брал, тебе тоже про святотатство твердили. — Зачем сравниваешь? Не против предков я тогда шел, а против друидов. Разница большая. — А когда детей мне позволил иметь и своими их признал? — Так то ярл Барвираг Великий сделал, я всего лишь повторил. — Вот потому он и Великий, а ты… Рыжая Борода! Эрлис схватил плащ-шкуру, накинул на плечи и вышел. Зная в волчьем замке каждый угол, пошел прямиком на старую обзорную башню — место знакомое, сколько раз тут с Вилом детьми прятались. Сказал Шоноху ждать внизу, а сам, кривясь и давая себе передышки, поднялся по ступеням. Там он выбрался на открытое место, облокотился на шершавые, похолодевшие за вечер камни и замер, позволяя ветру остудить горячую кожу. И горячую голову. Дурак. Не выдержал. Зачем сорвался? Не на Урри же злился — на себя. Сам во всем виноват: знал, на что шел, знал, что обратного пути не будет, знал, что кривую дорогу выбирает. Только не думал, что в такую тьму забредет. А может, и догадывался, только глаза закрывал. Замерзнув, он закутался в плащ, а вокруг сгущалась ночь. Далеко внизу тепло трепетали костры, деловито перекрикивалась охрана, дружно фыркали звери. Здесь же, на верхотуре, царило колкое ледяное одиночество. За годы жизни в чужом клане Эрлис привык. Он долго стоял. Вот уже нога занемела, а он не двигался. Наконец сзади раздались мягкие шаги. Крепкие руки обхватили, прижали к груди. Эрлис откинул голову. Вдохнул плотный медвежий запах поверх волчьего. Вот ведь, всего излапали. — Не мог сразу уйти, — сказал Вил, вроде как извиняясь. Эрлис погладил по руке. — Я знаю. Он подождал, пока медвежий дух выветрится, а потом сказал: — Сделай, как в детстве… Мягко усмехнувшись, Вил ткнулся носом в затылок. Жарко дохнул за ухом, прошелся языком. Стал вылизывать. Тепло, ласково, по-детски. Щекотное, настырное чувство. Целомудренное, но и бесстыжее. Захотелось вырваться, отдалиться, прекратить, но Эрлис стоял, мучая себя жаждой. Любовью. Воспоминаниями. Когда он впервые понял, что невинная забава отзывается истомой в душе и жаром в теле? Играли в тот день у погоревшего дуба — Эрлис не удержался на ветке, ободрал колени. Вил по привычке сграбастал, повалил на землю и стал языком ласкать за ухом. Кто ж так не делает, чтобы утешить? Только в этот раз все было по-другому. Сначала казалось, от беготни жарко так стало, от азарта весь взмок, но Эрлис быстро понял — нет. Близость Вила, тяжесть тела, запах сильного молодого волка — вот что кружило голову, вот что заставляло глотать скулеж и подставляться. Как же это было страшно, как же неправильно. Как же Эрлис боялся, что Вил заметит. И отстранился тогда. Игрой отвлек. Потом уже, много позже, понял, что бороться нет смысла. Сердце накололось на волчьи клыки — так до сих пор и висит, кровью капает. Вот и сейчас, от знакомой ласки по телу пошла дрожь, в паху загорелся, запульсировал голод. Вил сзади порыкивал, сводил крепче руки на груди, а потом и скользнул ладонью вниз, под шкуру. Эрлис застонал. — Хочу… — зашептал Вил тягуче, будто пьяно. — Хочу тебя… Сейчас, сейчас. Всего-то и надо, плащ задрать, завязки потянуть — и вот уже кожа к коже. Вил обхватил сильнее, вжался бедрами, заводил по шее губами. Больше не лизал — прикусывал. Рукой, грубой, горячей, гладил живот, ласкал ниже, забрался между ягодиц. А потом смочил слюной и толкнулся — неглубоко, но внутри так горело, что прожгло насквозь. Эрлис зашипел, откинул голову, всхлипнул. — Больно? Глупый. — В самый раз… Вил запустил руку между ног, погладил, будто проверяя, хорошо ли. Не сомневайся, душа моя, хорошо. Будто с тобой бывало плохо… Вил успокоился и задвигался — медленно, будто они боги, и в руках у них все время мира. Чернота в душе забылась, стерлась, расплылась. Остались только шершавые пальцы на животе, жаркие губы на шее, волчий запах в легких. Эрлис прогибался, цеплялся за камни, хрипло стонал. Но не торопил. Растягивал. Да только с Вилом разве сдержишься? Как подхватил за бедра, как принялся на себя насаживать, так и взбунтовалась внутри свобода. Так опалило, что даже, казалось, слезы выступят. Но нет, глаза остались сухими. Только дыхание клубком застряло в горле да колено больное задрожало. Вил почувствовал, усадил на плащ, вторым укутал. Устроился рядом. — Знаешь, когда я все понял? - прошептал он, обнимая. — Все? — Что ты мне не друг, а больше. — Когда? — У дуба горелого играли, помнишь? Ты еще с ветки сиганул и в овраг бухнулся. Вил обхватил сильнее, положил голову на плечо. Лучше бы ударил. — Помню… — Ты тогда с такой высоты навернулся — я думал, шею свернул. Это ж я потом узнал, что лис любой ценой выживет. А тогда здорово перепугался. Стал утешать, лизать за ухом — и понял… не могу без тебя. Жизни не вижу. Решил, если ответишь, не прогонишь, признаюсь и свадьбу предложу, чтобы поперед веления предков, чтобы не отняли. Но ты щенок совсем был, тебе бы только в игры играть, вот я и отложил. А там Медвар подрос, мне его и предрекли… Колкий ветер смахнул с лица холодные слезы. Щеки заморозило, защипало. Эрлис пригладил серебристые волосы, поцеловал в макушку. Они еще посидели под луной — то целовались, то просто держались за пальцы — но рассвет неизбежно пришел: мазнул по горизонту красным, словно небо закровоточило. Тогда они отправились в спальню — и застали медведей одетыми. — Идем гостя встречать, — сказал Урри хмуро. — Барс здесь.

***

Домой Ирбис добрался к ночи. Первым делом пошел мыться, а потом — в спальню, к мужьям. Ему уже доложили, что Ворон только чуть его опередил, но по запаху и так было ясно. Ирбис шел по коридору бесшумно, хотел подглядеть одним глазком, как они втроем забавляться будут. Подглядеть не вышло, наблюдательный пункт уже занят был. У приоткрытой двери стоял Рейвен и смотрел, как в кровати за прозрачным пологом суетились юные тонкие тени. Вот ведь, бесстрашный воин, а заробел, двух куниц испугался. Или все еще эту постель чужой считает, разрешения ждет? Пряча улыбку, Ирбис подошел вплотную. Рейвен так зрелищем увлекся, что не заметил. Только вздрогнул, когда Ирбис сзади за плечи обнял. — Чего мнешься? Не покусают. Рейвен обернулся. Брови свел, чтобы серьезнее казаться, но румянец-то даже сквозь загар видно. — Привет тебе, ярл. С докладом пришел… С докладом он. Ирбис вдавил в стену, обхватил пальцами шею. — Потом, — сказал, прихватывая губами везде, докуда дотянулся. — Чуешь запах? Похоть и смазка. Будем разговоры разговаривать — не дождутся нас распутники. Не знаю, как тебе, а мне ярлы мозги так вытрахали, что тело молит догнать. — Он погладил Рейвена между ног. — У тебя, вижу, тоже. Пойдем? Первым за дверь скользнул пятнистой тенью барс, следом, шурша крыльями, влетел ворон. Оба устроились у огня, ворон — на спинке кресла, барс — на мягком ковре. Две куницы, бурая и снежно-белая, тут же нырнули под мягкий бок. Ирбис, на ходу стягивая рубаху, направился к кровати, но у прозрачного полотна остановился, разглядывая. Да уж, времени мужья не теряли. Аж сердце зашлось от вида. Гор уложил брата на живот, поддернул задом кверху и теперь ласкал языком. Медленно и жарко проходился по всей промежности, от поджавшихся яичек до блестящей от масла дырки, а потом мельтешил, толкался внутрь, вылизывал и посасывал губами кожу. Стай под ним ерзал, белые бедра покрывались мурашками, бледные щеки лихорадил румянец. Казалось, так им хорошо, что и не видят вокруг ничего, но вот же — Стай открыл глаза, протянул руку: — Иди сюда. Ирбис отдернул мягкую занавеску, избавился от штанов, забрался на кровать уже голым. Поцеловал лоб, ресницы, брови, крылья носа, а потом выпрямился, подставляя под влажные губы член. Стай аж замурлыкал, вбирая его горячим ртом. Игриво поглядывая вверх, он мерно насаживался, дразнил языком, и только иногда замирал и охал, когда Гор делал ему особенно хорошо. Ирбис нежно взбил молочную пену волос, поскользил в податливом горле и отстранился. Освободил место Рейвену. Сам придвинулся к Гору. Встал сзади, любуясь медовой кожей, гибкой спиной, круглым мягким задом. Ладони сами опустились погладить выступающие лопатки, обрисовать тонкие ребра, развести в стороны гладкие ягодицы. Масло блестело в промежности, раскрасневшаяся дырка сжималась в предвкушении. Готовился. Сам? Да нет уж, без Стая не обошлось. Как привиделись бледные пальцы, размазывающие масло по складочкам, так терпение и кончилось. Ирбис ухватил Гора за густую медово-каштановую гриву и плюхнул лицом в перину. Взялся за бедра, но вздергивать не пришлось, Гор сам подпрыгнул, подставляясь. Прогнулся, как только куницы умеют, и тихонечко заскулил. Ирбис вошел одним движением. Горячим, плавным. Погрузился до яиц, от души потолкался в отзывчивое тело, послушал короткие стоны-вскрики, а потом устроился сверху поудобнее и замер, разглядывая Рейвена со Стаем — уж больно красиво любились. Совсем по-другому. Целовались осторожно, будто воздушный крем друг с друга слизывали. Касались еще нежнее. Стай водил ладонями по глубоким шрамам, а Ворон легко гладил спину — вниз до ягодиц, вверх до затылка. Больше придерживал, словно мягкую куклу. Нацеловавшись, Стай толкнул его на перину, оседлал бедра и даже руки за голову завел — чтобы одному хозяйничать. Ни брату так не доверял, ни Ирбису, а Рейвену сдался. Почему? Ирбис не спрашивал. Ревности в душе не было, посмотреть на них за радость. Как Стай смазывал темный член маслом, как направлял в себя, как насаживался — ненадолго замирал, впуская головку, а потом неторопливо опускался на колени. Снова вверх — и вниз, в неспешном мучительном ритме. Рейвен все позволял и не дергался, только в глаза перламутровые смотрел. А Ирбис смотрел на другое — как между молочными половинками скользил темный ствол, растягивая, заполняя, и от одного вида разливалась сладкая истома. Член внутри Гора пульсировал, грозя разрядкой. Кончать еще не хотелось. Ирбис вышел, шлепнул по медовой половинке. — Иди помоги. Гор зафырчал, но послушался. Придвинулся к брату и обхватил розовый член губами. Стай охнул, покачнулся, но Ирбис поймал — облокотил на себя, подхватил под ягодицы и помог насаживаться. Стай воздушный, легкий, словно облако в руках качаешь. Только это облако вдруг выгнулось дугой, закричало, зацарапалось — и вот Гор уже утирает рот, а прозрачное тельце сдулось, обвисло на Ирбисе, тяжело дыша и улыбаясь. Вместе они уложили Стая на подушки. Ирбис было потянулся к Гору — отлюбить его, а потом заняться Рейвеном, но Гор опустил руку на грудь, останавливая. Посмотрел в глаза. — Обоих хочу. Член дернулся, каменея. В груди заклубилась жаркая, звериная похоть. Вдвоем внутри быть? Делить Гора на двоих? Вместе любить его — и тут же друг друга? Ирбис оглянулся на Рейвена, но тот лишь поднял брови. Удивился, но против не был. Кто-то бы был? Ирбис уселся рядом с разомлевшим Стаем, откинулся на спинку кровати и похлопал себя по коленям. Мол, иди. Дважды не звал, Гор мигом запрыгнул. Прижался грудью, поцеловал — и резким движением уселся на член, обтянул влажным мягким жаром. Протяжно выдохнул, опуская голову на плечо. Ирбис откинулся сильнее, увлекая за собой, растянул ладонями ягодицы, открыл больше места второму члену. Рейвен приблизился. Засунул пальцы, погладил, и только тогда приставил головку. Ирбис чувствовал, как он с усилием проталкивается внутрь. Стало невыносимо. От тесноты, жары, жестких прикосновений. От тяжести двух тел. От осознания, что это Гор и Рейвен — с ним вместе. И обоих можно прижимать, обнимать, гладить пальцами. Целовать то мягкие губы, то обветренные. Касаться то крепких мышц, то нежной кожи. Ощущать на себе их заботливые ладони. Ирбис с трудом вдохнул. — Ты как? — шепнул он в шелковые волосы. — Хорошо, — проскулил Гор, цепляясь за плечи. Его член упирался Ирбису в живот, пачкая липким. — Давайте уже, ну? Они задвигались. Ирбис поддавал бедрами, Рейвен наваливался сверху. Гор распластался между ними, только хрипло стонал. Стай смотрел на них, кусая губы, а потом полез рукой между телами. Несколько резких движений — и вот Гор кричит, сжимает их с Рейвеном внутри, и Ирбис тоже взрывается, едва успевает выскользнуть и ухватиться за собственный член. Рейвен успевает следом, брызжет на пальцы горячим, а потом наваливается, торопливо выдыхая. — Не куница и ворон, а два кабана, — прошипел Ирбис, когда напряжение чуть спало. — Раздáвите. Эти двое хрипло рассмеялись, каждый поцеловал его мокро в губы и откатился. Развалились на кровати, обтираясь. — А теперь и доклад давай, — сказал Ирбис, отпивая из кувшина, что принес Стай, и передавая его Гору. Рейвен отпил в свою очередь, утер губы и сел. Лежа, видать, докладывать не умел. — Если коротко, лебеди согласны. Корабли дадут, воинов, и все, что пожелаешь. — А если длинно? — А если длинно, то будь проклят вороний ярл до правнуков, да высохнут его глаза, да выпадут перья, да поразит всю его семью черная проказа. — Не в то место, значит, ворон их клюнул, — Ирбис ехидно усмехнулся. — Куда это, интересно? Хотя ладно, не сейчас. Что там рыси? Рейвен помрачнел. — Рыси не пойдут. — Твари ушастые, — сплюнул Ирбис. — На их копья сильно рассчитывал. — Погоди еще их со счетов скидывать, — вмешался Стай. — Скажи сначала, что там волки с медведями? Ирбис кивнул. — Эти придут. Ты был прав, медвежонок обоих ярлов уболтал, даже хитрости твои против Эрлиса не понадобились, он и слова за весь наш разговор не проронил. — Неужто от детей смягчился? — удивился Гор. — Это вряд ли, — возразил Стай. — Но согласие Эрлиса нам на руку. Медвар может уговорить его отправиться к рысям. Ирбис удивился: — Разве рысий ярл его послушает? — Так ведь это он Эрлису женихом был предназначен. А когда лисий клан погиб и Эрлиса со всеми заодно похоронили, рысь быстро женился на росомахе. А там оказалось, Эрлис выжил и, считай, из-за его спешки без мужа остался. Рысь до сих пор виной мучается, так я слышал. — Значит, пошлем весточку медвежонку. — Ирбис провел пятерней по волосам. — Сейчас поедим, а там будем письма писать, созывать совет ярлов. — Погоди, — остановил Стай. — А как же Великий Белый Медведь? Ирбис отмахнулся. — Да ну, некогда ему время на наши распри тратить. — Почему? Разве ему не важно, чтобы все кланы в дружбе жили? Так ведь ему предки завещали. — Великий Белый Медведь стар, — сказал Рейвен. — Сколько лет уже ни в чьи драки не ввязывается, а с тех пор, как сын погиб, и вовсе, говорят, от дел отошел. Стай удивленно переводил взгляд между ними: — И что, теперь и не попробовать? Мне напомнить, что у воронов все крылатые в союзниках — и филины, и кречеты, и грифы. А еще — мне вчера разведчики донесли — к ним на днях гонцы от тигров, пум и росомах пожаловали — все, кому ты дорогу перешел. Здесь уже не в Рейвене дело, ярлы ухватились за возможность тебе отомстить. А Великий Белый Медведь… Только подумай, какое у него войско. Сколько там людей, зверей, — да вороны от страха летать забудут, а все их союзники по норам попрячутся! — Он взял Ирбиса за локоть: — Пошли человека на Белый двор, хуже не сделаешь. Ну хочешь… хочешь я поеду? — Нет! — Ирбис гаркнул так, что все вздрогнули. Ворон испуганно крикнул, барс клацнул зубами, куницы нервно крутанулись. Стай поджал губы: — Почему? Ирбис провел ладонью по лицу, выдохнул, успокоился. — Потому что я уже побывал на Великом Белом дворе. — И что там сказали? Не помогут? — Отчего же, сказали, помогут. Только условие выставили. — Какое? — Тебя. — Все в комнате замерли. Ирбис посмотрел в перламутровые глаза: — Сказали, что я не по закону второго мужа взял. А вот Великому Белому Медведю ты приглянулся. Гор охнул, Рейвен втянул воздух сквозь зубы, но Ирбис смотрел только на Стая. И увидел, что ждал: сначала ужас, панику, а потом свинцовую, смертельную решимость. — Ты даже и не думай, ясно? — он взял Стая за подбородок, заставляя встретиться взглядом. — Мы и так справимся, без подачек. Лебединый флот, медвежья пехота, волчьи всадники, рысьи копейщики — да кто нас победит? Обломаем вороньи клювы и отправим восвояси. А сами спокойно жить будем — вместе, вот так же. Вчетвером. Плохо последнее слово вырвалось, с жалким отчаянным хрипом. Стай внимательно выслушал, взял ладонь пальцами и поцеловал. Ирбис погладил большим пальцем губы — мягкие и розовые, словно внутренняя сторона ракушки. — Все будет хорошо, — прошептал он. Вроде те же слова, что Стай ему недавно шептал, но магия не сработала. То ли потому что владел ей лишь волшебный Стай, то ли потому что говорящему нужно было искренне верить. Стай поглядел в глаза, кивнул, а потом повернулся к Рейвену: — Ладно, рассказывай. Что там у воронов с лебедями?