Евражкин овраг и Потатуйкина роща

Карран летит высоко. Отсюда поле боя — пятнышки на шкуре земли, а копошащиеся в ней звери и люди — неугомонные блошки. Карран делает круг, другой. Ветер мягко шуршит, облака оседают на черных лоснящихся крыльях паутиной влаги. Хорошо здесь на высоте, спокойно. Но пора спускаться. Ниже, ниже, и вот уже лязг и рычание прошивают слух, ерошат перья на затылке. Блошки теперь обретают форму: большие косматые, маленькие гладкие, крылатые, хвостатые и двуногие, черные, белые, пятнистые — и все располосованные красным. Острые вороньи глаза видят все сразу. Вот справа медведи схлестнулись с росомахами. То одни напирают, то другие, перевеса не видно. Слева — волки сцепились с выдрами. Треплют их, прижимают почти до победы, но вот сбоку наваливаются пумы, и силы вновь равны. В центре — настоящее месиво. Барсы окружены птицами. Все клюют бело-пятнистые шкуры — совы, грифы, кречеты. И, конечно, вороны. Эти особенно беспощадны. Шерсть и перья летят, крики и рев оглушают так, что больше ничего и не слышно. Воины кромсают друг друга, будто на мясо для похлебки. Карран летит, оглядывая поле. Как и привык, смотрит и запоминает, чтобы после битвы передать детали — кто как сражался, было ли предательство и много ли потерь. Вороньи глаза видят всех — и все же постоянно возвращаются к крошечной фигуре среди барсова войска. Человек-ворон, Рейвен. Тот, чей сердечный ритм всегда отдается эхом вдоль перьев. Сейчас сердце Рейвена бьется так, как и положено в бою, — быстро, но ровно. Врагов много, они сильнее, но Рейвен в себе уверен. Значит, уверен и Карран. И вдруг — сбой. Вспышка страха. Карран чувствует ее так же остро, как и Рейвен. Со смертным карканьем он бросается на врага… но угрозы не видит. Биться Рейвену не трудно. Значит, боится не за себя. Столько чувства только к одному, и Карран вертит головой, ищет глазами человека-барса. Вот он, повален врагами на землю, а рядом бьется в чужих руках его зверь. Обоим мгновение до смерти. Карран выбирает человека. Налетает на чужих воинов сверху, метит клювом в мягкие глаза и шеи, хлопает крыльями, заслоняя обзор всем сразу. Человеку-барсу много помощи не надо, мгновенное послабление — и вот он снова на ногах. Левая рука висит, капая кровью, но правая работает на убой. Зверь его справляется сам: вырывается из захвата, перегрызая кому-то горло, и уже рычит рядом. Врагов за это время стало только больше. На подмогу барсам летит новое войско. Белые плащи развеваются, красные доспехи блестят на солнце, в воздухе кружатся мощные белые птицы. Лебеди. Ворон делает еще круг над полем. Смотрит, как справляются другие. Слева медведи просели под натиском росомах, пятятся, сдавая позиции, увязая в грязи тяжелыми лапами. Росомахи кидаются рьяно, вгрызаясь в медвежьи ряды, отцапывают куски побольше. Медведи отступают к реке, но прежде чем их войско совсем зажато тисками, на помощь спешит волчий ярл. Его солдаты почти не гибнут, чужое оружие отскакивает от ярких, блестящих на солнце саламандровых доспехов. Кажется, еще немного — и росомахам конец. Но вот в бой с вражеской стороны вступают скрытые до этого времени воины — быстрые, легкие, с горящими копьями и небольшими ярко-рыжими ящерами на плечах. Саламандры. Один удар огненным копьем — и ближайший волчий солдат падает на траву, захлебываясь кровью. Его огненный доспех продырявлен, словно кусок масла ножом. — Предатели! — рычит волчий ярл, видя, как вокруг падают его воины. Он бежит на человека с саламандровым медальоном на груди, а тот поднимает к плечу копье. Вовремя волку не добежать. Копье намечено ровно в сердце. Замах — свист — и оно с оглушительным хрустом пробивает доспех. Карран летит выше, отдаляясь от волчьего воя, от медвежьих проклятий, от сминаемых лат, ломаемых костей, булькающей крови. Выше, выше, а потом падает камнем вниз, к сбитому суматошному сердцу. Туда, где его человеку нужна помощь. Взмах крыльев, еще, еще, и вот прямо перед ним два воина, сцепившиеся на смерть. Рейвен и вороний ярл Крах. Схлестываются отчаянно, зло, не жалея сил. Будто от этого боя все и зависит. Над их головами, метясь Рейвену в глаза, кружится ворон ярла — Варран. Карран летит на него и слету врезается в черное тело, сметая в сторону. Ну здравствуй, брат. Варран вьется вверх. Карран — следом. Чуть поднявшись, они атакуют друг друга: когти, клювы, крылья, все идет в бой. Они кричат, выдирают перья, царапают глаза, как когда-то в детстве, тренируясь. Сейчас же все взаправду. Жалости между ними нет. Карран торопится. Там, внизу, Рейвену нужна помощь. Он летит ближе к брату — открыто, безоружно — нарочно пропускает удар клювом, подставляясь, а сам добирается до шеи. Впивается когтями, раздирает мягкое, цепляет крючьями снова и снова. Брат хрипит и падает. Не мертв, но Каррану этого и не надо. Главное — помочь Рейвену. Вон уже весь бок в крови. Раскрыв крылья, Карран бросается на вороньего ярла. Кричит смертным криком, целится ударить. Крах опытен и ловок, одним метким ударом отбрасывает Каррана в сторону. И снова заносит меч. Рейвен встречает удар металлом, но усталость и рана подворачивают ноги. Крах бьет сильнее, и в этот раз Рейвен падает, меч выскальзывает из рук. Защититься он больше не сможет. Карран летит на подмогу, Крах готовится убить — но ни один из них не успевает. Земля дрожит от тяжелых лап. Воздух пульсирует от страшного рева. Звери встают на дыбы, лают, воют, хлопают крыльями. Карран тоже кричит, не в силах сопротивляться приказному голосу. На верхушке склона, золотой в закатных лучах, виден огромный силуэт. Великий Белый Медведь.

***

Проклятые вороны. Это ж надо — войну развязать, потому что зад не поделили. Только членами и думают, каркуны пустоголовые. Эрлис ненавидел их так же, как свою изуродованную ногу, а ее он ненавидел люто — это ведь из-за нее он теперь не на ратном поле, а у лекарей на подхвате. Не птицам перья выдирает, а исклеванным ими медведям да барсам раны моет. Срезая доспехи, срывая кровавые ошметки одежды, готовя очередное измученное тело для перевязки, Эрлис ругался. И ненавидел. А еще боялся. Что занавески на входе снова распахнутся, и на носилках мелькнут серебряные волосы. Саламандровым доспехам он доверял, а вот саламандрам — не слишком. — Эрлис, поможешь? Гор, молодой муж барсова ярла, подхватил огромного раненого рыся под спину и наклонил вперед, раздувая щеки под тяжестью. Эрлис взялся за полоску вымоченного в лечебном отваре хлопка, помог перевязать. Вместе они уложили воина обратно, и рядом тут же улегся его зверь. Опустил морду на грудь, делясь жизненной силой. Повезло, что рысь невредима, есть, что отдавать. Если бы покалечилась, а тем более погибла, с такой раной воину бы не выжить. — На руки польешь? Эрлис зачерпнул ледяной воды из темной бочки и опрокинул ковш Гору на ладони. Потом подставился сам. Помыв руки, они перешли к новому раненому — седому, но крепкому барсу. Гор справлялся быстро, работал точно, выполнял слова Эрлиса без вопросов — так и не догадаешься, что первая битва. Хороших парней Ирбис отхватил, дельных. Даже Стай — вроде и мяса в нем не больше, чем в тушканчике, а стержень такой, что молотом не обломаешь. Гор попроще, зато на честность эту так и хочется любоваться. Все чувства нараспашку, скрывать не умеет. Вот и сейчас, сдвигает в строгости тонкие брови, по-деловому берется за нитку с иголкой, а в лице сразу видно другую тревогу. — Что у тебя, чего хмуришься? — спросил Эрлис, придерживая края раны. Гор упрямо сдунул каплю пота с носа: — Ничего. — Ничего… Ярлу своему мозги верти. Скажи, ну? Гор сжал губы добела, прежде чем ответить. — Стай пропал. Глупая куница, нашел из-за чего беспокоиться. — Да куда твой брат денется? Здесь он, в соседнем шатре, звериным лекарям, поди, помогает. Гор помотал головой: — Ирбис сказал, глаз с него не спускать, чтобы глупостей не наделал. А я… я… — А ты воинов штопаешь и жизни спасаешь, — сказал Эрлис жестко. — Брат твой что, дитя неразумное, чтобы за ним догляд вести? У входа раздались стоны и хлопанье крыльев. В палатку внесли двоих лебедей. Оставив Гора заканчивать с барсом, Эрлис осмотрел обоих. Первого с тяжелой раной отправил лекарям, а за второго, с развороченным бедром, взялся сам. Отогнав обеспокоенную белую птицу, он срезал коротким толстым ножом ремни на поножах, промыл глубокие разрезы, залил заживляющим. Лебедь был в сознании, но ни разу даже не застонал, только белел пуще прежнего и сжимал веки с длиннющими ресницами. Красивы лебеди, не отнять. Статные, светлокожие, белокурые. Да слишком уж безупречные, будто статуи мраморные, и даже взгляд — живой, но холодный. Неужто ради такого стоит войну развязывать? Калечить друг друга? Убивать? Беспокойство за Вила захлестнуло новой, предательской волной, и Эрлис оглянулся. У входа было пусто. Затянув рану и наложив повязки, он устроил верную птицу у воина на груди. Гор тоже закончил со своим барсом. — Польешь? — спросил он, вытирая рукавом пот с виска. Делал вид, что спокоен, а сам все стрелял глазами, высматривая брата. Эрлис зачерпнул воды из бочки. — Никуда он не денется. Не трясись. Гор опустил голову, пряча тревогу. Совсем наивный мальчишка. И любовь его такая же чистая. И к брату, и к мужу. А к Рейвену? Эрлис видел прощальные поцелуи, что близнецы подарили Ирбису, а потом и его новому генералу. Так целуют того, без кого жизни не видят. И в ответ их целовали так же. Эрлис на прощание со своими не пошел, так злился, что они в три глотки запретили ему в бой идти. И ведь умом понимал, что только обуза, но уж лучше мечом от души махать, чем вот так дрожать и оглядываться, молиться предкам и знать, что ни хряка твои молитвы не помогут. Гадкий, бессовестный медвежонок, он во всем виноват. Сколько лет Эрлис держался, никого близко не подпускал. Одним жил — местью, а потом — целью возродить клан, и ни на что не отвлекался. А этот рыжий? Забрался, не спрашивая, разметал весь порядок в груди, потоптался, а с собой еще и брата с Вилом привел. И что теперь? Разве можно место для всех найти? Как с тремя зверями сразу управляться? Эрлис подождал, пока Гор мыл ладони, а потом подставил свои: — Как вы это делаете? Само вырвалось. Не место здесь таким разговорам. Им вообще никогда не место. Такие слова даже думать слишком громко нельзя. Но Гор уже услышал. — Делаем что? Чего уже теперь, надо договаривать. Больше случая не будет. Да и разве во всем свете сыскать того, кто лучше поймет? Нет уж, либо сейчас, либо никогда. — Как вы… — Эрлис замялся, — постель на четверых делите? Цвета Гор стал густо-клубничного, но количество задов в кровати не поправил. — Что ж тут мудреного? — буркнул он смущенно. — Руки-то у всех есть… Глупая куница. — Я ж не про это… — Эрлис поискал правильные слова. — Как вы… как ты… как сразу троих любить можно? Это же как… на трех лошадях сразу усидеть пытаться… Гор стряхнул капли с ладоней, поднял удивленный взгляд. — А зачем ты на них садишься? — спросил он, забирая ковш. — Ты с ними рядом в одной упряжке вставай. Ледяная, ломкая вода хлынула на руки. Пальцы вмиг занемели. Эрлис задержал дыхание. Кто-то из лекарей крикнул Гора, и тот ушел помогать, прихватив перевязки. Эрлис остался один. Острое болезненное предчувствие зацарапало коготочками за кадыком, в горле заныло. Захотелось пить. В бедро уткнулось что-то мягкое: Шонох в очередной раз вернулся с поля боя. Эрлис обтер руки о штаны, обхватил пушистую морду и наклонился, соприкасаясь лбами. Первым делом поделился силой: набегавшись между врагами, Шонох выдохся. Оба быстро выдыхались. Кабаний ярл для того ведь им обоим ноги переломал — чтобы даже если выживут, никогда полностью целыми не стали. Шонох потыкался влажным кожаным носом, благодарно перенимая тепло, а потом принялся рассказывать. Перед глазами вспыхнули картинки: барсы, гибнущие под птичьими мечами, и лебеди, летящие им на помощь; медведи, отступающие под росомахами, и волки в горящих доспехах, спешащие им на выручку. И вдруг — саламандры. Эрлис не поверил глазам. Проклятые, подлые, жадные ящеры, бескланово племя! Забрали волчье золото, а теперь перешли на сторону врага! Задыхаясь от бешенства, Эрлис смотрел. Вот воины падают, пробитые огненным оружием, вот Вил бежит сразиться с ярлом, вот ярл заносит копье… В дверях раздался волчий вой, и волосы на затылке встали дыбом, а руки затряслись. Эрлис метнулся ко входу. Вместо серебряных волос на носилках он увидел медные кудри. Медвар. Бурый медвежонок у входа опустил голову и тихонько заревел, почти по-человечески заплакал. За ним отчаянно взвыл волк. Рядом, шатаясь, стоял побелевший Вил. Увидев Эрлиса, он как-то нелепо и беспомощно дернул руками. — Собой заслонил, — сказал он, словно сам до конца не веря. — Мою смерть на себя взял… Кровь застучала так, что Эрлис больше ничего не услышал. Сердце заметалось, дыхание сбилось. Один раз он глянул на горелую дыру в мощной груди и понял, что никакой звериной силы здесь не хватит. Саламандров огонь отваром не вылечить. С усилием успокоившись, он подошел, положил ладони Вилу на щеки — и четко сказал: — Продержи его. Пусть медведь силой делится, пусть лекари весь отвар в него вольют — что хочешь сделай, но пусть он проживет, пока я не вернусь. Понял? Не дожидаясь ответа, он схватил со стола окровавленный нож и бросился вон. На пороге ухватил Шоноха за морду и прижался ко лбу. «Ближайший проход на болото», — попросил он мыслью. Шонох тявкнул и припал к земле, внюхиваясь в примятую траву и опавшие листья. Вправо… влево… прямо… Наконец он поднял голову, топорща уши, и побежал в сторону леса. Эрлис рванул было следом, но его ухватили сзади за куртку. — Ты куда? — прохрипел Урри севшим от команд голосом. Эрлис помотал головой, вырываясь. — За лекарством. — Увидев, как столкнулись на переносице косматые брови, положил ладонь на грудь: — За мной не ходи. Белый медведь совет позовет, барс с вороном опять клеваться начнут. Пусть там хоть одна трезвая голова будет. Урри хмуро кивнул. Прижал на мгновение, погладил по волосам и отпустил. Только поменял хлипкий ножик на широкий зазубренный кинжал. Вдалеке затявкал Шонох. Не выпуская черного хвоста из виду, Эрлис заторопился следом — прочь от лагеря, от людей, от живых. Туда, где густыми копнами нечесаных волос колыхались плотные заросли осоки. Земля быстро просела под ногами, сапоги промокли. Запахло прелой травой. Эрлис сбивчиво дышал, стараясь не соскользнуть под воду. Под нижними ветвями старой кудлатой ели обнаружился темный лаз. Туда-то Шонох и звал, поджимая лапу и поскуливая. Ползти пришлось на животе. На той стороне его уже ждали. В воде стояла, выискивая в иле жуков, всклокоченная выпь, а рядом на кочке, разглядывая Эрлиса, устроилась всклокоченная ведьма. — Что-то ты без подарка, хвостатый, — усмехнулась Видья. — Смотри, время поджимает. — Будет тебе подарок, — сказал Эрлис торопливо. — Отдам твоей дочке такого ярла, что все на болоте завистью изойдут. Но сейчас я не для этого. Скажи мне, когда саламандровый ярл своим огненным железом тебя изрезал и на болото выбросил, как ты тогда спаслась? Видья застыла. — Не знаю я, о чем ты, морда твоя бесстыжая. — Не юли! Ты думаешь, я шрамы не узнаю? Что скажешь, осокой порезалась? Жабы покусали? — Он указал на сизые борозды, потрескавшие ее лицо, будто глиняный горшок. — Что саламандру в тебе не понравилось? Видья подумала, прежде чем ответить. Ну же, столько лет молчала, хочешь же про судьбу горькую рассказать. А Эрлис пожалеет, помощь предложит — ты только лекарством поделись. Выпь цапнула очередную добычу, потрясла горлом, проглатывая, и дважды исступленно крикнула. Видья кивнула, будто соглашаясь. — Не понравилась я ему тем, что предки надо мной подшутили. Сначала родилицей предрекли, а потом девичий приплод дали. Зачем я ему такая? Вот он трех девиц себе оставил, а четвертую вместе со мной на болото выкинул, даже пуповину перерезать не дал. Думал, помрем, а мы, видишь, прижились. — Как? — потребовал Эрлис. — Чем тогда вылечилась? Если бы на болоте тебя что-то не спасло, не говорить бы нам теперь. — Вот приведешь ярла — скажу. — Да мне сейчас нужно. — А мне какое дело? Эрлис сжал кулаки. Пальцы занемели вокруг нагревшегося клинка. Эх, всадить бы ей в шею — да больно сильна ведьма на своем болоте, не справиться. — Не все в тебе черно, — сказал он сквозь зубы. — Пожалей… — Вот и жалею! — вскинулась Видья, и выпь забила крыльями, застрекотала. — Не выжить тебе там, а раньше времени я тебе сгинуть не дам, нужен ты мне пока. Все, иди. И без ярла не возвращайся. Эрлис кинулся на нее с кинжалом, но поймал лишь воздух. Упал на колени, ударил по грязной вонючей жиже. Видья пропала. Тварь. Змея. Сгнившая сердцем пиявка. Обтерев лицо, он поднялся. В голове, словно пробравшись под кожу, сгустился дурманящий липкий ил. Возвращаться не хотелось: как в лицо смотреть? Как новую смерть клана пережить? Да только идти больше некуда, не на болоте же оставаться. Подозвав Шоноха, он побрел назад. У самого лаза его окликнули. — Постой, лис. Я помогу. За спиной стояла Видья, только моложе. Рыжие колдунские глаза, черные волосы с зеленцой — все то же. Разве что лицо без шрамов. А еще выпь попригляднее, будто перышки каждый день перебирали. — Железная трава растет у того края болота. Красная с серебристым отливом — не ошибешься. Растереть, сварить и намазать на рану. Если успеешь — спасешь. — Молодая ведьма ткнула в свою птицу: — Хууп проведет. Эрлис не радовался раньше времени. — Спасибо тебе, Заринья. Что в ответ потребуешь? Заринья прищурилась. — Вот это, — она достала из сумки на поясе небольшую бутылочку, — отцу моему в кубок налить. Привет не передавай, пусть сюрприз будет. Эрлис поглядел бурую жидкость на свет. — Как быстро умрет? — Не бойся, тебя не заподозрят. Три дня еще погулять успеет. — Заринья положила руку на предплечье и напоследок шепнула: — Слушай же, лис. С наступлением темноты из болота полезут доломеры. Большие и маленькие — и все как один голодные. С ними тебе не тягаться, так что если не успеешь до ночи — все бросай и беги. Ясно? Выпь оглушающе крикнула и захлопала крыльями, направляясь куда-то за заросли камышей. Эрлис отправился следом. Шонох фыркал чуть впереди. Бежать не получалось, Эрлис то и дело проваливался по колено в воду, быстро выдохся. Пот щипал глаза и щекотал затылок, одежда липла к телу. Дыхание жгло легкие. Солнце неумолимо клонилось к верхушкам деревьев, но Эрлис не поднимал глаз — под ноги смотрел. Наконец выпь описала круг над болотом неподалеку, крикнула пару раз, клацая клювом в сторону заката, и скрылась из виду. Навалилась плотная подводная тишина. Траву и в самом деле было видно. Красно-стальные побеги торчали из воды прямо, будто кровавые иглы, и не колыхались на ветру. Крикнув Шоноху ждать на суше, Эрлис побрел к ним, погружаясь все глубже в мутную вонючую воду. Вот грязь зажурчала, заливаясь в сапоги, вот больное колено свело судорогой от холода, вот вокруг заколосилась волчанка. А вот и трава. Эрлис схватился за стебли — и отдернул с шипением руку, разглядывая длинные порезы на ладони. Прах с ними, заживут. Подобрав край куртки, он торопливо надергал травы и положил за пазуху. Теперь главное не медлить. Путь обратно дался еще сложнее. Сапоги застревали в иле, нога почти полностью отнялась. Эрлис заваливался на бок, хватаясь за камышиные стебли. Теперь он только и делал, что оборачивался на закат. Вот половинка солнца, вот четверть, вот тоненький серп, словно отрезок ногтя. А вот сумерки. В висках застучала кровь, заглушая ветер и бульканье воды. С берега обеспокоенно тявкнул Шонох. Эрлис продолжал идти. Он почти выбрался, когда вода вокруг запузырилась, заволновалась, пошла крупными зелеными волдырями. Сзади раздалось чавканье — будто из гнили вылуплялись десятки многоногих болотных тварей. Страх забрался за шкирку, морозя затылок. Шонох на берегу пригнулся, прижав уши к холке, и смотрел за его спину округлившимися глазами. Не оборачиваясь, Эрлис бросился к суше. — Чавк, чавк, хрррруст, — раздалось сзади — а потом все стихло, слышались только его торопливые шаги и хриплое дыхание. Эрлис побежал по мелководью. Вот из грязи замелькали носки сапог. Здоровая нога нащупала твердую почву. Эрлис оскользнулся, упал на колено, потянулся к ветке ближайшей ивы. Ногу пронзила остро-игольчатая боль. Будто капкан. Или чьи-то железные зубы. Эрлис шмякнулся в слякоть. Ударился плечом, отбил локоть, ткнулся подбородком в жижу. Дернул ногой, но сзади держали цепко. Чуть отпустили, будто перехватывая поудобнее, а потом неторопливо потянули обратно. В топь. Эрлис крутанулся, выхватывая зазубренный кинжал, и ударил. Раздался хруст. Лезвие пробило плотный панцирь, словно наледь, и погрузилось в горячую мякоть. Мерзко, хлюпко. Болото взбрыкнуло, пошло рябью, вода окрасилась бурым. Зубы разжались, и на поверхность всплыла дохлая туша, словно пирог с развороченной начинкой. То ли паук, то ли вертячка, что-то черно-серое и многоногое, размером с колодезное ведро. Судя по тонкости брони, еще совсем молодое. Значит, скоро на запах свежатины пожалуют взрослые. Эрлис нервно выдохнул, сплевывая грязь, и попытался подняться. Сил было мало, но на кону слишком многое, чтобы сдаться. Он захромал, цепляясь за траву. За спиной заурчали. Низко, с гнусавым булькающим стоном, будто мучающийся в предсмертной агонии скот. Из глубины всплыли большие черные панцири — не меньше десятка — и неторопливо потянулись к берегу. Первый выпрыгнул неожиданно. Так, что Эрлис еле успел выставить кинжал. Жвалы клацнули у самой шеи, членистое тело с жесткими колкими волосками навалилось, опрокидывая обоих в воду. Эрлис резко двинул рукой. Еще и еще. Лезвие входило куда-то в брюхо, и на пальцы текло густым горячим киселем. Продирало отвращением. Когда получилось скинуть тушу и отползти, из воды уже ползло второе чудище, еще больше предыдущего. А с боку — третье. Сзади схватили за ворот — но это Шонох отчаянно тянул на сушу. Чуть выбравшись, Эрлис поднялся, и теперь они дрались бок о бок. Эрлис бил без промаха, вспарывая животы, обрубая конечности, медленно отступая. Рядом подбадривал лисий боевой рык. Но гадов было слишком много. Очередной, размером с волка, прыгнул на грудь, вонзая жвалы под ключицей, и дернул. Эрлис опрокинулся назад, не смог вырваться, когда потянули в болото, и ушел с головой под воду. Ледяную, мертвенно-черную. Он в ужасе вдохнул — в легкие хлынула стылая слякоть. Тело отнялось, будто он уже умер, и теперь смотрел за тем, как твари, торжествуя, набрасываются сверху еще и еще. Он забрыкался, но грудь сдавило, вминая в ил. Откуда-то издалека раздался полный боли лисий вой. Ну вот и все. Эрлис закрыл глаза. Сверху замелькало, зарычало, запрыгало. Тяжесть с груди исчезла, тело будто подбросило в воздух, и Эрлис сел, содрогаясь в выворачивающем кашле. Глаза набухли от мути, но сквозь завесу мокрых волос он все же увидел их — два черных медвежьих силуэта, что громили тварей вокруг, один — боевым молотом, другой — лапами. Твари отступали, но пощады им не было. Эрлис принялся щупать ил. Руки дрожали, не с первого раза получилось. Он продолжал искать. Растолкал растерзанные трупы, выискивая среди хитина чернобурую шкуру. Жвала, ноги, куски панциря… мех. Бесконечно мягкий, пусть в иле и крови. Эрлис прижал к себе дрожащее тело и пополз к берегу. Как Урри нашел его? По запаху, конечно, больше никак. А это значит, Орша считает Шоноха братом, только у родни друг на друга так нос заточен. Желудок скрутило виной и гнилью. Как только он выбрался, сверху нависли две тени. Всклокоченные, перемазанные, обляпанные черной кровью. Глаза у обоих горели. — Поднимайся, — прохрипел Урри, — сейчас еще повалят. Эрлис попробовал встать, но закричал от боли. Ноги подкосились, он снова упал на землю. — Не могу… Не могу идти. Урри склонился рядом. — Можешь, — сказал он твердо. — Я помогу. Скажи, где поддержать. На болоте что-то бесшумно мелькнуло. Лунный свет отразился от покатых спин. Теперь их стало больше — и они мерно двигались в сторону берега. Не успеть. Эрлис и раньше вряд ли бы донес лекарство в срок, а теперь и вовсе был лишним. — Возьми это, — он дернул из-за пазухи сверток с травой и сунул Урри за ворот. — Сварить, растереть и намазать рану. Должно помочь, ясно? Теперь иди. Он толкнул для надежности в широкую грудь, но Урри перехватил руку. — От ума отстал? Я тебя здесь не оставлю. Вода колыхалась, стал слышен клекот тонких лапок. — Да иди уже, — рыкнул Эрлис, отталкивая. — Брата хочешь потерять? Меня оставь, сам справлюсь. — Головой помутился… — Урри ухватил за руку, явно намереваясь помочь подняться, но Эрлис вцепился в рубашку, останавливая. «Лис выживет любой ценой» — так-то оно так, но ведь у пословицы есть и продолжение: «Разве что сам согласится умереть». — Любишь меня? Больше брата? А ведь это же я, — зашипел он, вглядываясь в черные глаза. — Это все я, ясно? — Ты? — не слушая, Урри ухватил его за плечи. Эрлис ударил по руке. — К ведьмам пошел, на проклятье их подбил, тебе семя попортил. Все я! — Чего? — Знал, что ты ради меня на все пойдешь, что детей мне позволишь и как своих примешь, вот и воспользовался. Вот какой я муж. Хоть раз глаза на правду раскрой, на меня настоящего посмотри! Сказал — и как упало что-то с груди. Будто все эти годы сидел там доломер, впившись жвалами, а теперь вдруг отцепился. Дышать стало так легко, что даже слезы набухли. Сколько мучила чернота — так хоть перед смертью очиститься. Засмеялся бы, если б мог. А Урри? Пусть лучше с ненавистью вспоминает, чем с виной. Эрлис напоследок коснулся губами мокрой щеки. — Иди. Спаси медвежонка. Урри ничего не сказал, только глянул как-то дико, как никогда раньше, а потом поднялся и подал знак Орше. Первые твари показались из воды. Эрлис притянул Шоноха к груди, а другой рукой сжал нож. Может, твари хоть немного задержатся, разбираясь с ним. Впереди замерцали жадные жучьи глаза, а все остальное вокруг размылось, потускнело, поэтому когда его вздернули в воздух, он не смог отбиться. Под веками потемнело, из груди выбило дыхание. Глупый медведь покачнулся под его весом и зашагал прочь из болота. Сжавшись от боли, Эрлис повис на могучем плече. Сознание уплывало, и он только успел выбросить кинжал, чтобы даже на самом краю отчаянно сжимать чернобурую тушку. Сзади яростно заревела Орша, хрустя чьим-то проломленным панцирем.

***

В огромном зале, что рыси отдали под совет ярлов, царил откровенный балаган. Наспех умытые после битвы ярлы, подъярлы и друиды перекрикивали друг друга, словно сороки, трясли кулаками, сыпали руганью, и никто никого не слушал. С багровыми лицами и пеной на губах каждый доказывал свою правоту. Вороний ярл Крах, могучий, по-хищному красивый воин, кричал о смертельной обиде и требовал крови, и черные перья, вплетенные в его густые волосы, яростно топорщились, словно поднятые в возмущении крылья. Со всех сторон его поддерживали птичьи ярлы, они и сели рядом, сплоченной галдящей стаей. Между ними затесались саламандры. Их ярл опасливо оглядывал дверь, ожидая появления волка или медведя, но убедившись, что ни тех, ни других нет, принялся кричать наравне с остальными. С другой стороны своего требовали росомахи и пумы — огрызаясь в сторону барсов. В отсутствие медведей и волков, отбрехиваться от нападавших оставалось рысям, куницам и единственному восставшему против воронов птичьему клану — лебедям. Самих лебедей было двое. Молодой ярл Сван, статный белокурый — и пока еще безподъярлый — с ледяным выражением лица посылал на вороньи головы проклятия предков, а вот Тарле, младший из трех братьев, рвался в бой, желая подтверждать свои слова крепким ударом. Он не был похож на своих гордых лучезарных сородичей — отличался торчащей во все стороны угольной шевелюрой, долговязой фигурой и большим, еще ни разу за все это время не закрывшимся ртом. Несмотря на внешние различия, Сван обращался с братом на равных, ревностно оглядывая зал, будто готовый защищать своего гадкого утенка до последнего, и лишь когда Тарле в пылу спора вскакивал с лавки, с силой возвращал драчуна на место. И тогда крики и ругательства возобновлялись с новой силой. За все это время только четверо не раскрыли рта. Первым был огромный человек, восседающий на троне, словно хмурый сугроб: длинные волосы в толстой косе и завидная борода, украшенная серебряными бусинами, и даже широкие брови — все было снежно-белым, как и мохнатая шкура пристроившегося у его ног медведя. Туунбак-Урс, Великий Белый Медведь, ярл ярлов, мудрейший зверь, проводник воли предков на земле. На груди у него покоился тяжелый медвежий медальон из белого золота, а в руках блестел другой медальон, поменьше — с оскалившейся головой пятнистого барса. Откинувшись на подушки, Туунбак-Урс смотрел на ярлов, словно на свору гавкающих псов — с ленивой досадой, и только изредка дергал пальцами, усеянными перстнями, приказывая подать себе еще вина. Рядом с ним, у самого локтя, стоял второй, такой же молчаливый. Высокий юноша — еще более белый, почти прозрачный. Стай, подъярл из клана барсов. Он сосредоточенно следил за ссорой, метко выхватывая говорящих. Казалось, он видит сразу все и всех — и, судя по складке между белесыми бровями, — запоминает. Отвлекался он лишь иногда, чтобы по знаку вложить в узловатые пальцы кубок вина. Туунбак-Урс тогда брал его белую ладонь и ненадолго сжимал — в огромной морщинистой лапе она смотрелась случайно опустившимся перышком. Стай послушно замирал, позволяя прикосновение, а Туунбак-Урс, задумчиво погладив гладкую юную кожу, отпускал. И Стай снова возвращался к наблюдению. Не смотрел он только на одного из присутствующих — на светловолосого воина с перевязанной рукой. Ирбиса, ярла барсов. А тот так же молча не сводил с него глаз, стискивал здоровую руку в кулак и тихо рычал каждый раз, когда кунья ладонь оказывалась в медвежьей. Последним молчуном был черноволосый темнокожий человек в центре круга. Рейвен, бывший вороний генерал. Он-то, очевидно, и был главным предметом спора, но его мнения никто не спрашивал. Птицы требовали его смерти, рыси — свободы, а саламандр обвинял первых и вторых в тугодумстве и призывал вернуться на поле боя. Рейвен все это время молчал, только смотрел в пол и держал руки за спиной, будто ожидал, что на него вот-вот наденут кандалы. Когда страсти накалились до предела, сразу несколько ярлов вскочили, а молодой взъерошенный Тарле уже ухватил кого-то за грудки. Вот тогда Туунбак-Урс не выдержал. — Зверье! — гаркнул он так зычно, что все замолкли на полуслове. Его медведь — единственный допущенный до совета зверь — сел и важно фыркнул. Туунбак-Урс опустил руку ему между ушей. — «Воспитай своего зверя человеку подобно» — вот что завещали нам предки. А вы что? Да вас же от клыкастых и хвостатых не отличить. Все кровь вам подавай. Ртом только гавкать и умеете — позор! Он обвел зал презрительным взглядом. Ярлы смотрели исподлобья, хмурясь и сжимая челюсти. Кто-то виновато опускал глаза, кто-то глядел с еле сдерживаемым вызовом, но под свинцовой внутренней силой один за другим все заняли свои места. — Так-то лучше, — сказал великий ярл тише. Голос у него после крика загрубел, в горле будто перетиралась каменная крошка. Он густо откашлялся и утер губы. — Теперь слова будем говорить, каждый в свою очередь. А вот ежели кончатся — тогда и подеретесь. — Он отпил вина, благодарно кивнув Стаю, и продолжил: — Для двоих вы требуете смерти. Для Рейвена из клана воронов… — Не ворон он больше, — крикнул Крах, вскакивая. — Я изгнал предателя из клана. — И все же ворон при нем, — возразил Туунбак-Урс. — Не улетел, не бросил. Какое право ты имеешь идти против воли зверя? Крах постоял, поиграл желваками, а потом все же сел. Туунбак-Урс продолжил: — Второй, чью голову вы требуете, это Ирбис, ярл барсов… — Да какой он ярл, — огрызнулся росомаха. — Захватил землю бесправно, собрал отбросы из чужих кланов и делает вид, что правит. — Но медальон на нем настоящий, перешедший по первородному праву. Зверь у него тоже вроде не игрушечный. Да и клан какой-никакой есть — люди, что отдались под его защиту. Стало быть, ярл. Или ты, Лотар, спорить будешь? Росомаха молчал. Туунбак-Урс кивнул: — Что же, это значит, и Рейвен, и Ирбис — люди из клана, как и мы все. И имеют право голоса. Вот мы их выслушаем, а потом решим, кто заслуживает смерть, а кто — прощение. Крах, вороний ярл, скажи, в чем винишь своего воина. Крах медленно поднялся, и по его взгляду читалось, что он скорее лишится всех своих перьев, чем выпустит бывшего генерала из зала живым. — Виню его в том, что склонил к непристойной связи моего младшего мужа. Соблазнил его, лишил чести, а потом… — Никогда бы мой брат не изменил! — закричал, вскакивая с места, юный драчун Тарле. Сейчас, когда его подбородок дрожал от обиды, а глаза вспыхнули злыми слезами, стало особенно заметно, что он едва переступил порог совершеннолетия. Под давлением старшего брата он сел, но не раньше чем бросил злое: — Лебеди любят только однажды — и на всю жизнь. А любовь Ларна к тебе и слепой бы увидел. Это ты, значит, все в другую сторону смотрел. Зал загалдел недовольством. «Позор!» — кричали одни. «Вранье!» — кричали другие. Четверо, что и раньше хранили молчание, не открыли рта. Туунбак-Урс подождал, пока снова воцарится тишина, нарушаемая лишь далеким ворчанием животных, которых временно разлучили с их людьми, и тогда обратился к Рейвену: — Согласен ты со словами ярла Краха или отрицаешь? Рейвен наконец поднял голову. — Отрицаю, — сказал он глухо. — И пальцем подъярла не тронул. — Врешь! — сплюнул Крах. — Застал его у тебя в спальне. Скажешь, не было? — Не за грехом он ко мне пришел, а за помощью. — За помощью? — переспросил Туунбак-Урс. Рейвен рвано вдохнул, будто воздуха для этих слов было нужно больше, чем для других. Начал тихо, через силу: — Он пришел ко мне ночью… в слезах. И письмо мне вручил. Молил послать домой братьям. Сказал… сказал… что ты его лебедя в клетке держишь, а его самого, если только взгляд поднимет, смертным боем бьешь. Сказал… сказал, что от ревности зверем становишься. Сказал… — голос Рейвена окреп, поднимался теперь к самому потолку, — сказал, что на три дня без еды в башне запер, а потом ярловым медальоном исхлестал. Все взгляды метнулись к стальной вороньей голове с торчащими клювом, что висела на груди поверх кожаных лат. — Ложь, — процедил Крах. — Вот и я не поверил, — согласился Рейвен угрюмо. — Восхищался же я тобой — пуще, чем предками. Каждое слово ловил, каждый приказ выполнял, наизнанку себя выворачивал, счастья себе не давал, лишь бы тебе угодить. Вот и сказал Ларну идти обратно и на мужа не клеветать. Где это видано, чтобы мой ярл, мудрый справедливый Крах, руку на мужа поднял? А там ты в спальню ворвался. Меня приказал связать, а Ларна с ног ударом свалил и за волосы прочь потащил — вот тогда я и прозрел. Поверил. Только поздно уже было. Просидел месяц в подвале, пытки сносил, а как вырвался, узнал, что Ларн не выдержал, улетел с той башни, где ты его снова запер. — Вранье, все вранье, — рыкнул Крах. — Что запер пару раз — так это для его же защиты! Красота эта его… кто из вас, животных, на него при случае не пялился? А я… Да я больше жизни любил его… руки целовал… — Когда доверял, — кивнул Рейвен. — А как ревность вскипала… — Да не бил я его! Не бил! — взревел Крах так отчаянно, что казалось, перекричать старался свои собственные мысли. Рейвен достал из-за пазухи пожелтевшую бумагу: — Здесь по-другому написано… В глазах Краха застыл ужас, будто вместо письма перед ним встал призрак самого Ларна. Туунбак-Урс принял бумагу и заскользил взглядом по расплывшимся от времени строчкам. Стай осторожно положил ладонь ему на плечо и склонился к уху, что-то торопливо нашептывая. Туунбак-Урс выслушал, кивнул. — Кто может подтвердить, что написано здесь рукой Ларна? — спросил он, хоть никто не успел высказать сомнений. Тарле вскочил. — Вот, — он развязал кожаный браслет на запястье и передал великому ярлу. — Ларн на память подарил — там и подпись есть. Туунбак-Урс сравнил слова внутри браслета с манерой в письме, а потом протянул бумагу Краху, мол, проверь сам. Но тот медленно покачал головой, отказываясь то ли сверять, то ли даже читать написанное, попятился, сел. Тогда Туунбак-Урс передал бумагу ближайшему в круге ярлу. Тот, прочитав, передал соседу, а тот — следующему. С каждым новым прочтением тишина в зале тяжелела, становилась каменно-суровой. На Краха стали коситься. На лавках заерзали даже птичьи ярлы. Когда очередь дошла до юного Тарле, он со злостью оттолкнул бумагу от себя. — Ты убил его, ты, воронья гниль! — слова его щелкали, словно удары. — Убил своего подъярла! — Неправда, — взвыл Крах. — Кого хочешь спроси! Меня в той башне и не было, когда он… он… — А толкать его тебе было не нужно, — холодно перебил Сван. — Все знают, мы один раз в жизни любим. Подъярл моего отца выбрал смерть сразу за мужем. А мой дед последовал за подъярлом. Вот и для Ларна ты умер — когда уподобился зверю. И он решил пойти следом. Крах застонал и уронил голову на ладони. Густые черные пряди с перьями скрыли лицо. — Ярлы, — спросил Туунбак-Урс, — теперь, когда обе стороны выслушаны, оправдаете ли вы Рейвена? — Оправдаем, — сказал ярл кречетов и поднял в согласии руку. — Айде. — Айде, — прокатилось по залу, и каждый ярл поднял в согласии правую руку. Когда круг замкнулся, Туунбак-Урс хлопнул в ладоши: — Так тому и быть. Рейвен из клана воронов… — Прости, великий, — прервал Рейвен, склоняя голову. — Я теперь в клане барсов. — Как скажешь, — согласился Туунбак-Урс. — Рейвен из клана барсов, выслушай решение совета: ты свободен. Иди, — он кивнул на дверь из зала: на совете ярлов обычному генералу было не место. Рейвен поклонился, но вместо того, чтобы уйти, прошел до места, где сидел Ирбис, и охранным зверем встал за спиной. Туунбак-Урс нахмурился. — Иди, — повторил он с силой. Стай тут же склонился к его уху и зашептал. Туунбак-Урс слушал, гладя белые пальцы, а потом дернул плечом. Позволил. — Теперь вторая голова, — сказал он, обводя присутствующих взглядом и поднимая медальон, что болтался у него в руке и позвякивал цепью. — Ирбис, ярл барсов. В чем у вас на него обида? Ярлы наперебой закричали: — Своя земля — погорелье, так на чужую зарится! У моей долины кусок отгрыз, тварь бескланная! — И в моем овраге охотники его промышляют! — Он моих беглецов у себя укрыл! — Ни друидов у него в клане, ни старших — кто на него медальон надел? — Предкам не молится! — Соседей не уважает! — По какому праву двух мужей взял? Наконец поток яда иссяк, ярлы замолкли. Туунбак-Урс погладил в задумчивости бороду. — Значит, если на землю вашу он покушаться не будет, многомужество прекратит и медальон от старшего получит, то и голову вы его больше не потребуете? Так? Тогда вот моя воля. Жалую клану барсов Долину Девяти Пиков. Место хорошее, и горы есть, и озеро, и лес для охоты. И от Белого Двора недалеко. — Мне твои подачки не нужны, — рыкнул Ирбис, вскакивая с лавки. Он глянул на ярлов: — Бес с вами. Земли, что вы после смерти моего клана урвали, верну, охотников своих приструню. Но мужа моего никому из вас, поросячьи рыла, а уж тем паче тебе, великая свиная харя, я тронуть не дам! — Слова выбирай, барс, — процедил Туунбак-Урс, опасно сдвигая брови. Стай склонился к его уху, но он отмахнулся, не слушая. — Еще раз говорю, бери землю, что даю, будет твой клан жить безбедно. — В обмен на что? На него? Что он, мешок пшена, чтобы на него торг вести? — Он не мешок, но и ты не скорпионий ярл, чтобы гаремы тут разводить. — Да тебе ж завидно стало. Своя шкура облысела, так молодую захотелось погладить, старый ты пердун. Борода у Туунбак-Урса встала дыбом. — Ах ты… — Он сжал огромные кулаки. Казалось, только белая ладонь на плече удерживает его от жесткого приказа. Он поджал губы так, что встопорщились усы, и сказал на самом краю выдержки: — Послушай же, закон… — Клал я — и на тебя, и на законы твои, и на предков твоих… — Болван! Говорю же, нельзя… — Да почему? Если он согласен, я согласен, брат его согласен — почему нельзя нам вместе быть? Почему?! — Да потому что не бывать внуку Великого Белого Медведя ничьим подъярлом! — Туунбак-Урс брякнул кулаком по деревянному подлокотнику так, что тот жалобно треснул. Посыпались щепки. По залу прокатился ропот. Ирбис сделал неуверенный шаг назад, уткнувшись Рейвену в грудь. Стай уже склонился к уху великого медведя, зашептал. Туунбак-Урс сопел, закатывал глаза, цокал языком, но наконец ткнул в Ирбиса пальцем. — В последний раз спрашиваю — возьмешь землю? Ирбис растерянно посмотрел на Стая. Тот встретил взгляд с угрюмым и явно читаемым: «Возьми!» Ирбис послушался. — Возьму… Туунбак-Урс махнул, приказывая приблизиться, а когда Ирбис неловко подошел, надел на него ярлов медальон. — Нарекаю тебя ярлом клана барсов, по благословению предков и воле народа. — А склонившись, прошипел: — Еще раз пердуном обзовешь — глаза выдавлю, ясно? Ирбис нервно кивнул и вернулся на свое место. Сзади, сжимая плечо, встал Рейвен. — Теперь, если обид больше нет и все довольны… — Мы не довольны, — спокойно сказал Сван. — Мы требуем голову Краха, вороньего ярла! — крикнул Тарле. Туунбак-Урс засопел. — Сами же слышали, в той башне его не было. Закон он не нарушил. — Он нарушил закон совести, — не успокоился Тарле. — Его совесть — его дело. — Он нарушил волю предков, — сказал Сван, и под мягкостью его голоса сквозила сталь — словно клинок, прикрытый мехом. — Опорочил союз двух мужей. Связь равных, так нам предписано веками. Подъярл — друг и поддержка, воин, что встанет у плеча, и хозяин, что позаботится о доме в твое отсутствие. Подъярл — семья, а не игрушка, что можно сломать, когда зверя не в силах сдержать. Или мы вараны и скорпионы, чтобы подъярлов своих в ошейниках держать? Если отпустим его сейчас, если спросу за это не будет, какой отец отдаст своего сына чужому ярлу? Какой старший брат согласится отдать младшего, не зная, что его ждет — уважение или шрамы? Подъярлы зароптали. Кто-то одобрительно кивал, кто-то поднимал руки в согласии. «Айде, айде!» — неслось отовсюду. — Да что же вы хотите с ним сделать? — Туунбак-Урс развел руками. — Не казнить же его за это, в самом деле? В нерешительной тишине раздался хриплый голос: — Отдайте его ведьмам. Все повернулись. В дверях стоял медвежий подъярл Эрлис. Выглядел он, как восставший из могилы мертвец: кожа посерела, щеки ввалились, волосы свисали спутанными космами. Свежая повязка на его ноге была пропитана кровью, и если бы не муж, поддерживающий его со спины, он скорее всего упал бы. Тяжело сопя, Урсун довел его до лавки. Эрлис поморщился, укладывая больную ногу. — Смерти Крах не заслужил, — сказал он все так же хрипло, — а вот ярлом называться недостоин. Сын у него вырос, — он указал на молодого хищного ворона, точь-в-точь похожего на ярла, — без главы клан не останется. Отдайте его ведьмам. Крах вздрогнул, словно только что впервые услышал. — Нет, — крикнул он в ужасе, поднимая голову. — Изгоните, убейте, но не так! Рука Свана выстрелила вверх. — Мы согласны. Айде! — Айде, — повторили ярлы один за другим. — Айде. Поддержали даже птичьи ярлы — а когда дошла очередь до молодого ворона, руку поднял и он. — Айде, — сказал он, не глядя на отца. Туунбак-Урс хлопнул в ладоши. — Крах, бывший вороний ярл, выслушай же решение совета… — Козлоебарь! — зарычал Крах, вскакивая с места. Страшное слово сорвалось с его губ, взмыло под потолок и, не в силах найти выхода, вернулось, отзываясь липким ужасом от затылков пораженных ярлов.