Кризис Веры

Это не месса. Это спектакль. Шоу, торжественное и гипнотизирующее. Так ощущается Сакуре. Прихожане — восторженные фанаты, а отец Сасори — их кумир, божественно сексуальный, экстравагантный и желанный. Пресвитерий* — его сцена, с которой он вещает. Голос его сильный, ясный и в то же время такой уютный, он отражается от готических сводов церкви и окутывает каждого из присутствующих словно благородный шелк. Взгляд Сасори не обращен ни на кого в частности, но будто охватывает их всех, приковывает к себе внимание, от него невозможно оторваться. В библию никто не смотрит, только на отца Сасори, готовые повторять за ним каждое его слово, подпевать гимны. Интересно, сколько женщин он затащил в лоно церкви благодаря своей ангельской внешности? Да и не одних женщин. Его экстравагантный вид привлекал и мужчин, в частности разного рода неформалов, а некоторые из них явно нетрадиционной ориентации. Они восхищены им, они от него без ума, они рукоплескали бы ему, если бы это было разрешено правилами церкви. А когда настает время исповеди, все выстраиваются в очередь только к нему. Ну точь-в-точь поклонники в очереди за автографом. Остальные священники остаются не у дел. Да, он тут не единственный священник, но народ видит лишь отца Сасори. «Наркотическое влечение» — выныривают слова из подсознания. Отец Сасори и сам как наркотик. Он заменяет им наркотики собой. Он их метадон*. Даже Сакура забыла об амфетамине, захваченная мыслями о нем, о его пальце на ее губах, о его белых, аккуратных и в то ж время мужественных руках, о ямочках на его щеках… В очередь она не встает. Она не знает все церковные нюансы, но полагает, что к исповеди допускают только католиков, а она не католичка. И не принадлежит ни к какой другой вере. Ее родители посчитали, что дочь сама выберет себе веру, когда подрастет, что крещение во младенчестве означает лишить ребенка права выбора, права, которое дал сам Бог. Наверное, это скорее было решением отца — юриста. Ее родители никогда не были категоричны, они могли с ней не соглашаться, но и ничего не запрещали. Но дали четко уяснить, что выбор, каким бы он ни был, всегда имеет последствия, ответственность за которые лежит только на ней и ее совести. Впрочем, Сакуре и не нужно стоять в очереди. Излить душу она может и на сеансах с отцом Сасори, и для этого у нее будет целый час. Если ей, конечно, захочется это сделать.

***

Исповедальня — самое его нелюбимое место в церкви. Тесная кабинка, напоминающая чулан с решетчатым окошком, через которое ему нашептывают пошлые непристойности. — Простите отец, ибо я согрешил… — … согрешила… — … во время молитв я думаю не о Боге, а о вас, отец… — … греховные, развратные мысли… — … вы обнаженный, и я целую ваше прекрасное тело… — … ваш мужской орган, падре… — … я стою на коленях… — … я горю… — … вы ласкаете меня… — … ваши губы на моих… — … проникаю в вас… Каждый раз одно и то же. Хоть бы кто-то покаялся в чем-то нормальном, в убийстве, например. Но они все здесь не для покаяния, а для того, чтоб урвать кусочек времени наедине с ним. Каждый раз Сасори подпирает голову рукой так, что с той стороны кажется, будто он в глубокой задумчивости, но на самом деле он скучающе смотрит в свой телефон, который держит на коленях. Он листает ленту новостей фейсбука, не особо вслушиваясь в «исповедь» монахинь и пациентов, и наобум налагает епитимьи*, а затем благословит и отпускает. Ничего не поделаешь, такова цена популярности. Он ведь сам добивался всеобщего внимания, сам намеренно приманивал их к себе своей внешностью. Потому что у него большие планы на них. Грандиозные. На церковь. На все христианство в целом.

***

— Кажется, ваши коллеги вам завидуют, — говорит Сакура, поудобней устраиваясь в кресле. «Нет, они ненавидят меня. Сильнее, чем самого дьявола», — думает Сасори, но в ответ только усмехается. — Вы все же пришли на мессу. — Ну вы же не думали, что я выберу мытье посуды, вместо праздного валяния на церковной скамейке? — озорно смотрит на него Сакура. Несмотря на то, что улыбка на лице Сасори остается, его глаза серьезнеют. — Храм — это дом Господень, а не пристанище лени. А лень — это смертный грех. — Вряд ли меня можно обвинить в лени, святой отец. — Сакуре снова становится неудобно от его проницательного взгляда, но на этот раз она от него не уклоняется, хоть и очень хочется. — Святым отцом называется только Папа, — поправляет ее Сасори. — Я просто отец. — А для местных вы круче Папы. Я бы даже сказала священнее. Сасори хмыкает от такого заявления. Знала бы она, что они говорят ему на исповеди! К святым так не относятся. К святыне испытывают благоговение, а не похоть. То, что внушает похоть — не может быть святым. Похоть — это смертный грех. — Вы ошибаетесь, — улыбка священника меркнет. Сакура решает с ним не спорить. Она смутно чувствует, что он не в настроении, и переходит на другую тему: — В общем я пришла на мессу, потому что избегаю кухни. — Какие-то проблемы? — настораживается Сасори. — Да, но не с людьми. — Сакура заминается, подбирая нужное выражение. — Понимаете, я и кухня — это как сахар и перец чили — совершенно несовместимы. Отец Сасори красноречиво поджимает губы. Он не принимает ее объяснение всерьез. — Ладно. — меняет тон Сакура, собираясь доказать ему свою правоту. — Скажите, как вам сегодняшняя овсянка? Сасори непроизвольно морщится. Он до сих пор не может избавится от этого поганого вкуса во рту. — Так это вы ее готовили? — Нет. Нас не допускают к готовке. Только чистка, нарезка овощей и мытье посуды. Все, что я сделала, это просто помешивала кашу время от времени. — От этого каша не испортится, — с недоверием говорит Сасори. — А у меня испортится. «Ну что за бред», — хочет сказать Сасори, но этика не позволяет. — Сакура, так не бывает, — тактично произносит он. — Хотите продемонстрирую? — самоуверенно выдает Сакура. — Тащите сюда кипяток и самый ваш любимый чай. Она бросает ему вызов, и Сасори загорается азартом. Давно его так не заинтриговывали. Он встает, направляется к шкафу, достает банку с чаем и делает знак Сакуре: — Идемте. Он ведет ее за собой в комнату отдыха, где находится кулер с водой, микроволновка и электрический чайник. Сакура открывает чайник, и прежде чем налить в него воду, показывает Сасори, точно фокусник демонстрирует пустую шляпу перед тем, как извлечь из него кролика. Сасори не сводит с него глаз, наблюдает за ним, пока он закипает, внимательно следит за тем, как Сакура сыпет в заварник сухие чайные листья, как льет на них горячую воду. Все как надо, ничего необычного. Сакура подает ему чашку с чаем, Сасори делает первый глоток и едва не выплевывает ей в лицо. — Какая гадость! — кривится Сасори. — Как будто набирали воду из унитаза. Я бы так и подумал, если бы сам все не видел. — Я же вам говорила, — хихикает Сакура. — Может, вода в кулере плохая? — недоумевая, Сасори наливает себе немного воды в пластиковый стаканчик, пробует. — Нет, обычная вода. Может, чай испортился? — и принюхивается к банке с чаем. — Нет, это мое проклятье, — иронично отзывается Сакура, и Сасори впивается в нее крайне заинтересованным взглядом. — Любопытно, — говорит он, продолжая странно на нее глазеть. — Руки, спасающие жизни, но оскверняющие пищу. Очень любопытно. И когда проявилась эта ваша особенность? — Она всегда была, сколько я себя помню. — Сакура слегка тушуется. Снова это ощущение немилосердно палящего на нее прожектора. Снова это расплывчатое соединение в воздухе между ними. — А что насчет растений? — спрашивает Сасори. — Что? — не понимает она его вопроса. — Вы когда-нибудь ухаживали за растениями? Или они у вас тоже гибнут? — О! Да, конечно! То есть нет… — он так на нее смотрит этими своими бездонными глазами, что у нее путаются мысли. — В смысле, у меня есть дома комнатные растения. Хотя это всего лишь несколько алоэ разных сортов, они не требуют какого-то особенного ухода. Но мама утверждала, что после моей поливки, ее цветы росли намного лучше. — Замечательно, — произносит отец Сасори, и в его интонации Сакура с удивлением улавливает восхищение. Сасори не осознает, что смущает девушку. Он неотрывно глядит на нее, точно змей, гипнотизирующий свою жертву. Он почти потрясен. Факты в его голове мельтешат со скоростью света, хаотично перепрыгивают друг через друга, пытаясь выстроится в логическую цепочку, но Бог вне логики. И все же… Все же Сасори берет другую чашку, бросает в нее пару чайных листьев и заваривает новый чай. Сакуре легче от того, что падре отвлекаеся от нее, но напряжение в воздухе никуда не исчезает, и она пытается пошутить: — Фома неверующий.* Сасори почти делает глоток, но застывает с чашкой у рта и вновь пронзает ее пытливым взглядом. — Как занятно, что это говорите мне вы. — Он думает о гласе божием, но Сакура не умеет читать мысли и воспринимает его слова за укор. Какое право она имеет обвинять кого-то в неверии, когда сама не верит? Она ругает себя за то, что иногда забывает о сане Сасори. Между тем, он пробует чай и восклицает: — Черт возьми! — Ого! — так же изумленно восклицает Сакура. — Впервые вижу ругающегося священника. — Вкус совершенно другой! — пораженно констатирует Сасори. — Не те помои, что получились у вас. Как же так? Отец Сасори отставляет чашку, берет руки девушки в свои и тщательно изучает. Пульс Сакуры сбивается, когда он водит большим пальцем по ее ладони. Она закусывает губу, чувствуя, как кожа покрывается мурашками. Как может такое простое прикосновение быть столь чувственным? Сасори поднимает ее ладони чуть выше, притягивает их к себе чуть ближе, и у Сакуры голова идет кругом от его пальцев, от того как он очерчивает ими каждую фалангу. Как же это приятно! Пусть бы он не останавливался, пусть бы зашел дальше, пусть прошелся бы по запястью, вверх, к впадинке на локте, а затем… Ее фантазии разрезает чей-то старческий голос. — Сасори, вот ты где! Я тебя обыс… Харуно? Сакура отдергивает руки, отшатывается от отца Сасори и ошарашенно таращится на вошедшую женщину преклонного возраста. — Госпожа Чиё? — шокировано лепечет она. — Ба? — одновременно с ней произносит Сасори. — Ба?! Она — ваша бабуля?! — Вы с ней знакомы? — Харуно — интерн в моей клинике, — поясняет женщина, поджимает морщинистые губы и строго щурится на девушку. — Семейные проблемы, да? Сакура в ужасе, ей хочется раствориться в воздухе, схлопнуться, как черная дыра. — Харуно Сакура не пациент реабилитационного центра, — быстро ориентируется Сасори, — она мой пациент. Госпожа Чиё вскидывает брови, а затем понимающе кивает: — Ах вот оно что! — она подходит к бледной как смерть Сакуре и участливо трогает ее за локоть. — Милочка, могли бы не скрывать свои психологические трудности, все врачи с этим сталкиваются, и это абсолютно нормально с нашей-то профессией. Сасори, знаешь ли ты насколько эта девчушка талантлива и многообещающа? Прямо как ты когда-то! Сакура выдавливает из себя какие-то неловкие извинения вперемешку с благодарностями. Госпожа Чиё — самый суровый из ее наставников, если не считать Цунаде Сенджу — декана ее университета, она же ее куратор по научной диссертации. Чиё и Цунаде — известнейшие женщины в мире медицины. И очень страшные характером — любому мужчине зададут жару. — Смотри, не отврати мне ее от медицины, — грозит госпожа Чиё своему внуку пальцем. — Если она все бросит и уйдет в монастырь, как это сделал ты, я с тебя три шкуры спущу! По одной на каждую ипостась твоего поганого бога! — Ба, подожди меня в кабинете, — холодно цедит он ей, — я должен закончить. — Я тебя предупредила, — говорит женщина, желает Сакуре поскорее взять себя в руки, чтоб вернуться к успешной карьере, и уходит. Сакура выдыхает с таким облегчением, будто с груди упала целая скала. Она виновато оглядывается на помрачневшего отца Сасори: — Простите. Кажется, из-за меня вы нарушили какую-то заповедь? — Да. Девятую*, — сухо бросает Сасори на автомате, прожигая немигающим взглядом дверь, за которой скрылась его бабушка. Они не выносили друг друга, хотя было время, когда она в нем души не чаяла. Сасори не мог точно определить начало их неприязни. То ли он начал отдаляться еще лет с семи, узнав, что она все время лгала ему про родителей, то ли, когда поступил в семинарию. Их отношения в лучшем случае можно назвать натянутыми. Сасори предпочел бы вообще не видеться со старушкой, ее редкие визиты никогда не сулят ничего хорошего, поэтому сейчас он привычно начинает подбирать всевозможные варианты, пытаясь угадать, чего же ему стоит ожидать на этот раз. Сасори молчит, и с каждой пройденной секундой Сакуре становится все более не по себе. Поэтому она брякает первое что лезет в голову: — Теперь ясно, в кого вы такой гениальный. Сасори поворачивает к ней голову, и Сакура на мгновение видит злость в его зрачках, но затем уголки его губ поднимаются вверх, и он вновь мил и очарователен, будто ничего и не было. А может, действительно не было? В последнее время Сакура себе мало верит. — Ну что ж, — изображает Сасори невозмутимое добродушие, — я официально отлучаю вас от кухни. Вы переводитесь в оранжерею с лечебными травами. Начнете с завтрашнего утра. А мне надо идти, иначе старушка меня доконает, да вы и сами знаете, какая она. Хорошего дня, Сакура. — Он шагает к выходу, когда Сакура несмело произносит: — А можно я и на мессу приду? — Вы не хотите в оранжерею? — притормаживает Сасори и хмурится. — Нет, хочу, мне нравится ухаживать за растениями, но на мессу мне тоже хочется. Знаете, кажется, мне это нужно. — Сакура слегка прикусывает губы, ей всегда сложно признаваться в том, что нуждается в помощи. — Кажется, вы были правы по поводу кризиса веры. Сасори отвечает не сразу. Потому что здесь веру она не найдет, но он не может сказать ей об этом. Поэтому все, что ему остается — утвердительно кивнуть: — Хорошо. — И он выходит. А Сакура думает, что уловила непонятную меланхолию и усталость в этом его «Хорошо». Однако, она ни в чем не уверена.

***

— Я слушаю. — Сасори не предлагает бабуле сесть и сам не садится. Сесть — значит расслабиться, расслабиться — значит потерять бдительность и дать беседе затянуться. Поэтому он не садится и ей не предлагает. Таким образом он намекает, что у него нет на нее времени и с тем, с чем она пришла, что бы это ни было, он хочет покончить как можно быстрее. — Я изменила завещание. — Замечательно. Это все? — Ты не получишь мое правление в клинике, моих доходов… — Господи, да мне все равно, — нетерпеливо перебивает ее Сасори, — мне абсолютно наплевать. Меня не интересует наследство, и я говорил тебе об этом много, много раз, но видимо старость все-таки взяла свое. — Знаешь, забавно, что Сакура пришла именно к тебе. Сасори не понимает, при чем тут Сакура, но не спрашивает. Бабуля все равно скажет, хочет он этого или нет. — Помнишь нейротоксин, который ты создал в пятнадцать лет? Ты ведь так и не нашел к нему антидот. Сасори напрягается. К чему старуха ведет? Это что, какая-то изощренная угроза? — А вот Сакура нашла, — злорадно произносит женщина, и Сасори не может сдержать свою мимику. Он широко распахивает глаза: — Но ведь она не токсиколог. — И что с того? Она очень любознательная и увлеченная девочка. Совсем как ты. У нее, конечно, нет твоей феноменальной памяти и гениальности, но составить тебе конкуренцию еще как может. — Госпожа Чиё улыбается, довольная реакцией внука. — Угадай, кто ее наставник? — Нет, — упирается Сасори чисто по старой привычке отвергать все, что исходит от его бабушки. — Цунаде, — не унимается старушка. — Хах, — роняет Сасори нервный смешок и отворачивается, чтоб бабуля не увидела его обалдевшего лица. Цунаде редко берет себе учеников. У нее настолько паршивый характер, что далеко не каждый способен его выдержать. Однако, если студент не сливался в первый же год обучения у нее, то ему открывались все двери в науку и светлое, успешное будущее. «Да ты издеваешься!» — мысленно говорит Сасори распятию на стене. Руки, спасающие жизни, но оскверняющие пищу. Голова, способная найти лекарство от его яда. Розовая и лунатичная. — До Харуно последним студентом Цунаде вроде был ты? — кладет вишенку на торт госпожа Чиё, и Сасори уже не может притворяться безразличным. Он резко разворачивается: — Как у Сакуры вообще оказался образец моего токсина? — Случайно вышло, — пожимает плечами женщина. — Ну да, как же, — раздраженно произносит Сасори. — Серьезно ба, не забывай кому ты врешь.       — Можешь подтереться своими дипломами и воротничком, — спокойно парирует она. — Я не вру. Я многие годы пыталась разработать антидот, это увлекательная задачка, знаешь ли, и когда Сакура заметила мои записи на столе, я позволила ей увлечься загадкой. Честно говоря, я не ожидала, что она сможет ее решить, а вот поди ж ты. Сасори жутко хочется увидеть результат, формулу антидота, но лучше удавиться, чем просить что-нибудь у этой старой карги. Черт, ей удалось задеть его, расшатать, и он ненавидит ее за это. И себя. — Ну, у меня все. До свидания, Сасори. Она всегда говорит «до свидания» и никогда «прощай». — Почему ты приходишь? — останавливает он ее вопросом у самых дверей. — Мы же терпеть ненавидим друг друга. — Это ведь ты у нас психолог и духовный отец, вот ты и скажи. Сасори догадывается, но молчит, потому что хочет услышать ответ от нее лично, и об этом он ей не скажет, так как это все равно, что просить. Не ответит — ну и пусть валит. Но она отвечает: — Ты точная копия своего отца, — и добавляет через мгновение. — Но характер у тебя мой. Сасори презрительно фыркает: — Ничего подобного. — Я знаю, что ты задумал. Если ты это совершишь… Это все равно, что убийство. Духовное убийство. — С каких пор ты стала думать о духовности и религии, ба? — За всю свою историю человечество создало две величайшие вещи: это музыка и религия. Я может и атеистка, но треть человечества живет, развивается и творит прекрасные вещи только благодаря вере. Ты их уничтожишь. Ты уничтожишь все хорошее в этом мире. И себя. Сасори равнодушно моргает: — Тебе пора, ба.

***

Сасори не спит. Он всегда мало спал. Белая полоска колоратки свисает из расстегнутого воротника. Он сидит прямо на своем столе, скрестив ноги по-турецки, и пьет виски, глядя в ночь за окном. Харуно Сакура. Какова вероятность, что следующая после него ученица Цунаде придет на лечение именно к нему? А может, она вовсе не наркоманка? Может, она целенаправленно выбрала это место? Может, она еще до этого слышала что-то о нем? Может, она из тех помешанных прихожанок? Зациклившаяся на нем сталкерша? Сталкерша, нашедшая противоядие к его токсину, тогда, как даже он сам не смог его вывести. Из-за кустов можжевельника появляется знакомая фигура. Слава Богу, одетая. Сасори встает со стола и понимает, что выпил лишнего — его слегка шатает, но свежий цветочный воздух сада немного приводит в чувство. Он медленно и тихо, насколько это возможно на хрустящем гравии, крадется к Сакуре. Он легонько касается пальцами ее плеча, как вдруг девушка подскакивает, шарахается, делает полуоборот и встает в боевую стойку. Но увидев, что перед ней отец Сасори, разжимает кулаки. — Как же вы меня напугали! Зачем так красться? — возмущенно шепчет Сакура, кладя ладонь на колотящуюся грудь. — Я думал, вы снова лунатите, — озадаченно говорит Сасори, а потом уже более строго. — Какого черта вы тут гуляете? После отбоя выходить строго запрещено, и за нарушения я вправе выставить вас вон! Что у нее на уме? Она намеренно крутится перед его окнами? — Простите, — смущенно выговаривает Сакура. — Мне не спалось, а соседка через стену храпит так, что уши режет. И мне нужно было на воздух. Знаете ощущение, когда стены будто давят? О да, уж он то знает. Это ощущение с ним всю его жизнь. — Я все понимаю, но правила для всех едины. От него несет спиртным, и она осторожно замечает: — Вы сегодня весь день не в духе. У вас все хорошо? Но отца Сасори это не смягчает: — Просто тяжелый день, Сакура, — жестко произносит он. — Возвращайся в комнату, и это мое — последнее предупреждение. И Сакуру это задевает. Она полагала, что у него к ней особое расположение. Не такое, как к остальным пациентам центра. Он не ставил ее вровень с другими наркоманами. И между ними совсем не было типичных отношений врач — пациент. Скорее они походили на отношения сообщников. Закадычных собеседников. Теперь же он под градусом, а на лице читается неприязнь. Поговорка: "Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке" в действии. И не говоря ни слова, Сакура уходит прочь. Сасори смотрит ей вслед и думает, что она отнюдь не глас Божий, как он воображал. Если она и правда прислана ему Богом, то не в качестве ответа или утешения, а как его карающая длань. «Руки спасающие жизни, но оскверняющие пищу. Голова, способная найти лекарство от его яда.» Харуно Сакура — его противник.