Кризис Веры

Утро началось с отвращения. Отвратительная ломота в висках, отвратительный вкус во рту, отвратительное бледное и помятое отражение в зеркале, отвратительное пасмурное небо. Отвратительный он сам. Сасори презрительно фыркает, когда вспоминает себя вчерашнего — пьяного и сбрендившего, точно какой-нибудь средневековый религиозный фанатик, готовый сжечь любую женщину, обладающую красотой и интеллектом выше среднего уровня. Потому что такой женщиной сложно управлять. Она не вписывается в патриархальные религиозные устои церкви. И она вызывает запретное для него влечение. Такая женщина сплошное искушение. Однако она в этом не виновата. Это нормально. Это природа. И Сасори не может поверить, что вчера докатился до мизогинии. Что увидел в ней противника, карателя, ниспосланного ему Богом, в которого он даже не верит. Открыв зеркальную дверцу шкафчика, он достает две шипучие таблетки Алка-Зельтцера*, и спустя полчаса, вновь выглядит безупречно. Похмельный синдром прошел, но не паршивое настроение, оставшееся после него. Поэтому Сасори не идет на мессу, сославшись на неважное самочувствие, и он уверен, что коллеги только рады его отсутствию. Он достает из глубин прикроватной тумбы пачку Captain Black.* Его нельзя назвать курильщиком. Курить его тянет только в особо скверном расположении духа, а такое бывает с ним только три-четыре раза в год. Он не скрывает эту свою совсем редкую привычку, но и не любит курить на виду. Предпочитает побыть один на один с хорошей, качественной сигаретой и спокойно подымить без лишней компании. Сасори идет к своей любимой оранжерее. Именно там он обычно находит полное уединение. Среди любовно выращенных им растений он всегда чувствует себя лучше. Пока он идет, в голове всплывает обнаженная фигура Сакуры, ее сомнамбулический поцелуй, от которого у него тянет внизу живота каждый раз, как он думает об этом. И слова Хидана — его коллеги по семинарии и соседа по комнате. Тогда последние экзамены были пройдены, и прежде чем принять сан и отказаться от плотских утех, он и еще несколько ребят потащили Сасори в стрип-клуб. Там конечно лапать танцовщиц запрещено, но они сами лезли, стоило им только узнать, что они почти священники. Банальный поведенческий негативизм. Так уж устроены люди. Подчинять, нарушать запреты и табу, идти наперекор всему — заложено в человеческой генетике. Если кто-то не танцует, то непременно надо научить, если не поет в караоке — заставить спеть, если не пьет — напоить, если на диете — откормить, если не трахается — соблазнить. Но в отличие от остальных семинаристов, Сасори остался равнодушен к женским прелестям, скучающе потягивал виски, и смотрел сквозь оголенные груди стриптизерш. — Неужели ни одна не зацепила? — спросил один из парней. — А его не интересуют сиськи, — ухмыльнулся Хидан. — Его любимая часть тела — это мозг! Вот если б телочки устроили тут шахматный матч, то у него бы хер тут же и загорелся! Вся компания загоготала. Порочность духовенства не новость. Не новость чуть ли не с самого начала существования христианской церкви. И Хидан был самым испорченным из всех семинаристов, а вместе с тем, весьма проницательным. Женщина может быть сколь угодно красивой, милой и обаятельной, однако если ее эрудиция не дотягивает до его уровня, то Сасори ее попросту не заметит. Но Сакура нашла антидот к его яду.

***

Сакуре стыдно. Прошлой ночью она долго не могла уснуть из-за бурлившей в ней злобы. А сейчас, отоспавшись немного, она понимает, что это все чертовы последствия синдрома отмены. С чего она вообще взяла, что у отца Сасори особое к ней отношение? Почему возомнила, что он выделяет ее среди остальных пациентов? Почему ей хочется, чтоб так и было? Потому что, видимо, подпала под его невероятное обаяние и красоту. Как и все остальные. И на мессы ей нужно было не ради обретения бога, а из-за него. Она хотела думать, что это не так, но именно так и было. Она прикрывается поиском бога, ради красивого и незаурядного священника. Это лицемерно и глупо, поэтому Сакуре стыдно. На мессу она все же идет. Не может не пойти, раз уж так напрашивалась. Ей не хочется выглядеть пустомелей в глазах отца Сасори. Но вместо него мессу проводит другой священник. Он изо всех сил старается изобразить воодушевление и возвышенность, но получается нечто среднее между новогодним обращением президента и выступлением Гитлера. Он явно старается походить на отца Сасори, но не получается, он нервничает и обильно потеет. Вместо легкости и умиротворения он внушает напряжение и дискомфорт, так что из церкви все выходят угрюмыми и уставшими. После мессы Сакуру ожидает завтрак, к которому она едва притрагивается, и работа в оранжерее. — Ты разбираешься в ботанике? — спрашивает сопровождающая ее монахиня. — Не очень, — вяло отзывается Сакура. Разговаривать ей совсем не хочется. — Я могу сама найти оранжерею, не стоит утруждаться ради меня, — пытается она вежливо отвязаться от монахини, но не выходит: — Все равно надо показать тебе, где что лежит, — возражает она. — Ну, а в садоводстве у тебя есть познания? Монахине на вид не больше, чем Сакуре, ростом довольно высокая, и она раздражает своим начальственным тоном в голосе, надменным взглядом и тем, что обращается к ней на ты, в отличие от всего остального персонала, включая самого отца Сасори. Сакура не против фамильярностей, но в данном случае это явная наглость и пренебрежение. Видимо горделивой набожности в монахине больше, чем христианского сострадания к наркоманам. — Нет, — скупо роняет Сакура. — Хм, тогда странно, почему отец Сасори отправил тебя в оранжерею. Сакура недоумевающе вскидывает брови, но вопрос не задает. Слишком уж неприятна ей эта женщина. Но та сама поясняет: — Он никому не разрешает трогать свои растения. С чего бы ему вдруг направлять ничего не смыслящего пациента ухаживать за ними? «Тебе-то какое дело?» — думает Сакура, но вслух ничего не говорит. А если бы и сказала, то уж точно ничего хорошего. А еще сильнее портить себе настроение не хочется. Сакура пытается отключить эмоции, когда монахиня проводит инструктаж с таким видом, будто у нее под носом дерьмо. Слушает в пол уха, смотрит не в лицо, а на аккуратно расставленные горшки и ящики, и как только получает рабочие перчатки, тут же поворачивается спиной к монахине и принимается за работу. Она чувствует, как та не спешит удалиться и сверлит взглядом ее затылок, слышит, как она тихо фыркает и уходит.

***

По пути Сасори встречает сестру Саю. Завидев его, у нее загораются глаза и розовеют щеки. Она здоровается с ним, а он с ней. Она открывает рот, намереваясь завязать с ним беседу, но Сасори, не сбавляя скорости, проходит мимо, бросив бесцветно через плечо: — Простите, я очень спешу. Ему не до любезных разговоров. На входе в оранжерею он нетерпеливо зажимает губами сигарету, щелкает зажигалкой, но пламя так и не касается кончика. Сакура. Она удивленно смотрит на него, держа в руках горшочек с плодоносящим ландышем. Черт! Как он мог забыть о своем же распоряжении? Сасори гасит зажигалку, вынимает сигарету изо рта и кладет в карман пиджака. — О, что вы! — спохватывается Сакура. — Можете курить при мне, я не против. — Расхотелось, — говорит Сасори. — Вы не похожи на курильщика. — Сакура чувствует себя не в своей тарелке и переводит взгляд с его лица на белое пятно колоратки в его воротнике. — Я и не курю. Обычно. «И что же такого необычного случилось, раз вас потянуло на сигареты?» — вертится у Сакуры на языке, но сегодня она решает быть сдержанной до конца. — У вас великолепная коллекция растений, — учтиво говорит она. — Спасибо. — Сасори шагает к ней и протягивает руки, чтоб забрать у нее горшок с отцветшим ландышем. — Давайте помогу. На мгновение их пальцы соприкасаются и слышится треск статического электричества. Оно пронзает их довольно ощутимо, и оба рефлекторно отдергивают руки. Ландыш, взмахнув ягодками, летит вниз, и Сасори с Сакурой бросаются к нему. Первым подоспевает Сасори. С ловкостью профессионального баскетболиста он ловит горшок, но тут в него по инерции влетает Сакура, и они стукаются лбами. От удара у него клацают зубы, и он едва не садится на задницу, а вот девушка по всей видимости переживает столкновение намного легче. Она даже не морщится и руку поднимает не к ушибленному месту, а виновато прикладывает ко рту. — Ох, черт! Простите! Вы в порядке? — Сакура обеспокоено возится вокруг священника, берет злополучное растение из его рук и, не глядя, ставит куда-то в сторону, осматривает его лоб, суетливо ищет глазами по сторонам, хватает из ведерка небольшую металлическую лопатку (единственная холодная вещь оказавшаяся под рукой) и приставляет к припухлости, грозящей вырасти в шишку. — Вам срочно нужен лед! Но Сасори будто не слышит: — Какой у вас крепкий лоб, — констатирует он и улыбается. — Есть такое, — подтверждает Сакура, смущается, взволнованно прикусывает губу. А Сасори смотрит на нее и не может оторваться. И не хочет. Голова словно набита ватой. Ощущение будто похмелье вернулось к нему, но на этот раз ему не отвратительно. Ему щекотно в солнечном сплетении. И интересно. — Вам правда нужен компресс. — Что, все так плохо? — Не знаю. — Так посмотрите. — Мне страшно, — искренне признается Сакура и делает большие глаза. Она такая забавная, и Сасори сдерживается, чтоб не засмеяться, но улыбка все равно становится чуть шире. — Но вы же врач. — Вообще-то сейчас я пациент, — замечает Сакура. — Мне страшно от мысли, что я чуть не убила священника и своего психотерапевта. У Сасори все-же вырывается хохоток. — Это не смешно! Вы даже представить не можете! Я так однажды случайно другу пару зубов выбила! Он еще с сотрясением неделю в больнице валялся! А он между прочим крупнее вас! — Ого! — деланно удивляется Сасори, не переставая при этом смеяться. — Ну со мной не так-то легко расправиться, как может показаться. Он накрывает ладонью руку, в которой она держит лопатку, слегка сжимает, зачем-то медлит несколько секунд и только потом соскальзывает пальцами к рукоятке лопатки и убирает ее со лба. — Вроде, все не так плохо, — говорит Сасори, ощупывая голову. — Если не считать огромный синяк, — отвечает Сакура, и он оборачивается к стеклянной перегородке оранжереи, чтоб посмотреть свое отражение. — Пустяки, — пожимает он плечами, хватает вдруг ее ладонь и прижимает к своему лбу. Блаженно щурится. Ее кожа бархатная и холодная. Ни в какое сравнение с железной лопаткой. У Сакуры подскакивает пульс. — Что вы делаете? — Проверяю теорию о ваших целительных руках. — Мои целительные руки так не работают, — поучительным тоном говорит Сакура. — Они сработают только в сочетании с компрессом и мазью от синяков и ушибов. И если уж ставить эксперимент, то для достоверности вам надо бы одну часть лечить моими руками, а другую молитвами. И тут она запоздало понимает, что вновь переступила черту. — Простите, — пытается она загладить свой промах. — Я забываю, что молитва для верующих не пустой звук, а иногда все, что у них есть. Но падре задетым не выглядит: — Молитва хороша в лечении душевных ран, но не физических. И даже для душевных, молитвы может быть недостаточно. Я бы не пошел в психиатрию, если бы думал иначе. — А куда бы вы пошли, если бы все же думали иначе? Сасори пожимает плечами: — В экзорцисты, наверное. Сакура несколько раз моргает, не понимая — шутка это или нет. Но отец Сасори так улыбается, что становится похожим на озорного мальчишку. И не улыбнуться ему в ответ просто невозможно. Как и невозможно не залюбоваться им. Ее рука все еще на его лбу, его ладонь все еще поверх ее, они смотрят друг другу в глаза, между ними мало расстояния, и оба чувствуют, что в этом промежутке что-то происходит. Невидимое, как душистый аромат жимолости, оно щекочет им губы, проникает в легкие, ускоряет кровь и… В оранжерею врывается запыхавшаяся сестра Сая: — Отец Сасори! Там Эва! Кажется передоз! — Какого хрена! — восклицает Сасори, но все же действует быстро. Резко срывается с места и спешит к выходу. — О Боже, что с вами случилось? — монахиня тянется к его лицу, но он отмахивается от нее нетерпеливым жестом и коротко спрашивает: — Где? — На лужайке позади церкви, — только и успевает выговорить она вслед уносящемуся падре, и тут же перехватывает выбегающую за ним девушку. — А ты куда намылилась? — Я врач и могу… — Занимайся своими делами и не суй нос, куда не следует, там и без тебя справятся! — недобро сверкает глазами сестра Сая, но Сакура обдает ее таким тяжелым взглядом, что та даже немного теряется. С некоторой нагловатостью Сакура мириться может, но сносить неприкрытое хамство она не намерена. Что-то явно не так с этой монашкой, однако разбираться с ней у нее не было ни времени, ни желания. Она выдергивает свое предплечье из ее пальцев и устремляется к церкви. Когда она подбегает, Сасори уже держит бесчувственную Эву на руках. — Пульс? Зрачки? Тремор, рвота есть? Стимуляторы или опиаты? — на ходу спрашивает она и внимательно всматривается в молодую женщину. — Вам лучше уйти, — говорит Сасори, — Я сам о ней позабочусь. — Но я врач, я могу помочь! — настаивает Сакура, не отступая от Падре ни на шаг.       — Насколько я знаю, из квалифицированных врачей вы тут один, остальной персонал — монашки, прошедшие обычные курсы медицинских сестер. — Недавно вы говорили мне другое. — Сейчас все иначе. Они входят в лазарет, где их встречает дежурная сестра. Она сразу же бросается выкатывать им каталку, на которую Сасори бережно укладывает пациентку. — Спасибо за заботу, но я справлюсь сам. Сакура еще раз внимательно разглядывает Эву, и прежде чем отец Сасори успевает скрыться в процедурной, говорит: — Возможно, это яд. — Что? — Сестра занесла каталку в палату, а Сасори задержался заинтересованный предположением Сакуры. — Откуда такой вывод? — Она же тут давно, и я слышала, что скоро выписывается. Странно, что она сорвалась именно сейчас. Да еще считай на виду у всех. Обычно наркоманы принимают в более уединенных местах, чтоб никто не мешал. И у нее подозрительные волдыри на губах. И снова он пронзает ее своим взглядом-прожектором. «Она очень любознательная и увлеченная девочка. Совсем как ты», — звучат в голове слова бабули. «Помнишь нейротоксин, который ты создал в пятнадцать лет? Ты ведь так и не нашел к нему антидот. А вот Сакура нашла». — Я учту, — наконец говорит он и уходит в процедурную.

***

Она хотела дождаться отца Сасори, узнать, оправдалась ли ее догадка, но дежурная сестра заверила, что все обойдется и убедила не пропускать терапию, пообещав уведомить ее о состоянии Эвы, как только оно стабилизируется. Сакура уходит, но ни о чем другом кроме инцидента с передозировкой и об отце Сасори думать не может. К концу дня она чувствует себя совершенно разбитой. Проклятый синдром отмены в несколько раз умножал даже самое незначительное усилие как физическое, так и умственное. Мышцы в плечах ноют, будто она весь день дробила камни, тогда как на самом деле ничего тяжелее веника она сегодня в руки не брала. Даже вечерняя йога не помогает расслабиться. Чувство чего-то неправильного, какой-то неувязки не покидает ее. Подходит время отбоя ко сну, но сна у нее ни в одном глазу, потому что никто так и не сообщил ей новостей об Эве. Настоящую причину ее пребывания в лазарете тоже не раскрыли, как Сакура полагает, ради спокойствия пациентов, поэтому она не предпринимает попыток что-нибудь разузнать, чтоб не привлекать к себе лишнее внимание и не растревожить монастырь слухами. А еще потому что сомневается. Нет, почти уверена — не было никакого яда. Ей показалось. Она ошиблась. Нафантазировала. Вот почему ей ничего не говорят. Отец Сасори наверняка думает, что она так выпендриться перед ним хотела. Произвести впечатление. Или что она тронутая умом. А может она действительно тронулась? Сакура начинает перебирать в памяти те немногие психические отклонения, о которых она знает, когда в дверь ее комнаты тихонечко стучат. Она тотчас же вскакивает с кровати, ожидая что это какая-нибудь монахиня с известиями, но за дверью оказывается отец Сасори. Вместо привычного классического черного костюма на нем спортивная беговая форма, которая только сильнее подчеркивает его крепкое, подтянутое телосложение, и Сакура настолько очарована, что едва не пропускает мимо ушей его предложение: — Прогуляемся?

***

Он ведет ее к воротам монастыря и задумчиво молчит, а первой заговорить она не решается. Они идут в ночи, окутанные свежим ласковым воздухом, Сакура слышит исходящий от Сасори запах горького миндаля и у нее голова идет кругом от миллиона сумбурных мыслей: Куда они направляются? Что у него на уме? Почему это не могло подождать до завтра? В чем секрет его молодости? В свои тридцать пять у него ни одной морщинки! Он сердится? Подбирает правдоподобный повод, чтоб вытурить ее из монастыря? Хотя зачем ему это делать? Не может быть, что из-за того случая с лунатизмом. Или из-за синяка? Боже, да у него даже форма икроножных мышц идеальная! Может думает, что она на нем помешалась? Зачем в таком случае допускать ее к своей ужасно особенной оранжерее? И при чем тут ее руки? Ах, как же он трогал ее руки! Никто, никогда к ней так не прикасался! Словно он видел сквозь кожу все ее нервные окончания. Словно он был скульптором, любовно ваяющим эти руки. А как он на нее смотрел! Эти искристые флюиды между ними не могли ей просто привидеться! — Вы правы, — произносит Сасори. «Ну конечно я права… Стоп!» — Что? — Сакура выныривает из своих размышлений и обнаруживает, что стены монастыря остались позади, а под ногами хрустит гравийная дорога, ведущая в небольшой провинциальный городок. — Вы правы. Это был яд. — Не может быть! — ошарашено выпаливает Сакура. Сасори озадачен: — Но вы же сами… — Ох, нет, я имею в виду другое. Я хочу сказать, — Сакура ежится и обхватывает себя руками, — даже не знаю, хорошо это или плохо. Что лучше: передоз или суицид? — Или участие третьего лица, — добавляет Сасори, вглядываясь в чернеющий в ночи горизонт. Сакура пораженно воззряется на него: — Вы хотите сказать, кто-то отравил Эву?! — Я хочу сказать, что нельзя исключать этот вариант. — Кому бы понадобилось делать такое? Зачем? — Из зависти. Из мести. Из любви. Из идиотизма, — пожимает плечами Сасори. — Причин может быть куча. Сакуру удивляет его будничный тон и расслабленность. Будто подобное тут случается каждую неделю по средам и пятницам. Будто ему даже безразлично. Это странно. Он странный. Его оранжерея странная. Она нервно сглатывает прежде, чем задать ему вопрос, который грыз ее весь длиннющий, почти до бесконечности, день: — Зачем вам столько ядовитых растений? Отец Сасори внезапно останавливается и улыбается ей так, словно выиграл в лотерею. — Значит, вы действительно оценили мою коллекцию. Ба говорила мне, что вы интересуетесь токсикологией, но я не ожидал, что вы настолько хороша. — Вы говорили, это оранжерея с лечебными травами. — Всё есть яд, и всё есть лекарство. Только доза делает лекарство ядом и яд лекарством, — цитирует Сасори. — Парацельс, — не думая, называет Сакура имя автора. — Умница. — Да, но оранжерея на территории монастыря полного психически нестабильных наркоманов! Разве это не опасно? — Ключи есть только у меня и сестры Саи. Вы зря беспокоитесь. — Да ну? Честно говоря, сестра Сая производит не очень хорошее впечатление как для монахини. — О да, она та еще сука, — соглашается Сасори. — Ничего себе! Да вы настоящий хулиган, отец! — Зато честный, — весело вворачивает он и продолжает: — Но какой бы гадюкой сестра Сая ни была, на отравление у нее не хватит смелости. — А себя вы в подозреваемые не засчитываете? — Сакура с любопытством косится на священника. — А какой у меня мотив? Сакура пожимает плечами, изображая его: — Из зависти. Из мести. Из любви. Из идиотизма. Сасори смеется. Настолько мило, что у Сакуры дух захватывает, и она невольно смеется в ответ. — Открою вам страшный секрет, Сакура, — заговорщицки склоняется к ней Сасори, выдерживает драматическую паузу и затем выдает: — Убийство — это тягчайший из смертных грехов, так что это точно не я. Сакура хихикает, но взгляд отводит, и Сасори улавливает скрытый сигнал: она склонна верить ему, но мысль о его причастности к отравлению все равно не покидает ее. И ему это нравится. Нравится, что ее не так-то просто одурачить и втереться в доверие. Он пресытился легкостью, с которой ему всегда безоговорочно верят, с которой ему вверяют свои жизни. Ему не хватало таких вот игр в кошки-мышки. — Если серьезно, думаю, ни один священник не пошел бы на убийство, какими бы разоблачениями его ни шантажировали. Потому что судить его будет не гражданский суд, а церковь. Ватикан. Крошечное, но очень могущественное государство. И священники это как особая каста. Они принадлежат церкви, и только церковь вправе судить их, и свое право на суд, как вы понимаете, она никогда и никому не уступит. Все, что грозит провинившемуся священнику, это понижение в ранге, ссылка в строгий монастырь или миссия в самую отдаленную задницу мира. Самое худшее — лишение сана и отлучение от церкви, но такие случаи чрезвычайно редки. Так что марать свои руки в крови нет никакого смысла. — Ого! Вот так без прикрас? — Вот так без прикрас, — кивает Сасори. — Хотя вряд ли я сообщил вам что-то новое. — Так вот почему вы пошли в священники, чтобы стать частью особой касты? — тоже переходит на шутливый тон Сакура, однако Сасори чувствует — она ждет правдивого ответа. И именно на этот вопрос честно ответить он не может. А сфальшивить значит не добиться ее доверия. А ему очень хочется, чтоб она ему доверяла, и не только потому что он ее лечащий врач. Поэтому он пробует увильнуть, отвлекая ее внимание комплиментом: — А почему вы заинтересовались токсикологией? Вот так с ходу отличить отравление от передозировки — я впечатлен. — Я отвечу на ваш вопрос, когда вы ответите на мой, — игриво говорит Сакура. Не сработало. Тем не менее Сасори доволен. Так гораздо интереснее. — Ладно. Я пришел в церковь по той же причине что и вы: кризис веры. — Он не врет, но и не раскрывает истину. — Ваша очередь. — У меня все началось с одной научной работы. Там такие неожиданные эксперименты и наблюдения в лечении опухолей! — воодушевляется Сакура, вспоминая. — Такие элегантные сочетания разнообразных токсинов и алкалоидов! Я бы даже сказала красивые! Она с энтузиазмом пускается в пересказ работы и не замечает, как напрягается Сасори. Он ошеломлен. Примеры, которые она ему приводит, цитаты, формулы — все это ему так знакомо! Неужели, она не знает? Или строит дурочку? — Работа и правда потрясающая! Вам обязательно надо ее почитать, уверена, вы будете в восторге! — Сакура сосредоточенно хмурится. — Как же звали автора… Уровень адреналина в крови Сасори резко поднимается. Он вдруг осознает, что потерял контроль над ситуацией, и не понимает, как так вышло. Сакура слишком близко к тому, о чем он предпочитает не говорить. К тому, что никто не должен узнать. «Хотел поиграть? Получай!» Но он держит себя в руках. Пытливо глядит на девушку и не видит признаков актерской игры, что приводит к выводу: либо она гениальная обманщица, либо и правда без понятия, к чему подбирается. Может, она вообще ничего не знает, и он зря себя накручивает. — Кстати, он когда-то учился у моей наставницы, и о нем ходили жуткие слухи. «Черт, не зря». — Говорят, ради того, чтоб поступить к госпоже Цунаде, он отравил студента, которого считал своим конкурентом. Бедолага еле выкарабкался и долго пролежал в больнице, но полностью так и не восстановился, на всю жизнь стал зависим от гемодиализа. Не знаю, насколько это правда, говорят, в его крови ничего токсичного не нашли и, возможно, у парня просто была почечная недостаточность. К тому же, у талантливых, как правило, много языкастых завистников. Ну как же его имя? «Спокойно. Может, все обойдется, и она не вспомнит…» — О! Вспомнила! — хлопает в ладоши Сакура и меняется в лице. «Дерьмо». Акасуна Сасори — то самое имя на титульном листе научно-исследовательской работы. А еще она видела это имя на дипломах в кабинете отца Сасори. — Это же вы… — выдыхает Сакура. — Как же я сразу не сообразила! Первый порыв Сасори — соврать, сказать, что он понятия не имеет, о чем она. Что это просто совпадение. Что это плохое влияние наркотиков, и ее подводит мозг. Заставить сомневаться, задавить самооценку, лишить воли, подчинить себе. Но сдерживается. Врать нет никакого смысла. Она же ученица Цунаде, и ей не составит труда расспросить ее. И она нашла антидот к его яду. Она умная и скептическая. Она распознает ложь. Неожиданно для него самого, идея раскрыть правду не кажется такой уж нежелательной, напротив, очень, очень заманчивой. Любопытство, жгучее и непреодолимое. Сакура пялится на него точно как тогда в церкви, когда он впервые ее увидел. — Поверить не могу… — лепечет она. — Какова же была вероятность… — Я задавал себе тот же вопрос, — усмехается Сасори. Они смотрят друг другу в глаза и между ними мало расстояния, но они разделены границей света. Сакура находится на освещенной стороне, а Сасори стоит в ночном мраке и лишь его лицо слегка выглядывает из сумрака. Он выглядит другим. Старше. Выше. Опаснее? У Сакуры в голове роится миллион вопросов, но озвучивает она всего один: — Вы правда это сделали? — Да. — Ответ звучит настолько легко и бесстрастно, что застигает Сакуру врасплох. — Черт! Серьезно? Зачем? За что? Сасори закусывает губу в предвкушении. Момент истины. Давно он так не волновался. По-настоящему. Давно он не чувствовал себя таким настоящим. Живым. — Потому что у меня диссоциальное расстройство личности, Сакура. Проще говоря — я психопат.