Кризис Веры

«Люди привыкли представлять психопатов серийными убийцами с топорами, насильниками, каннибалами, но большинство из них не нарушают закон и ничем не выделяются», — вещал с кафедры преподаватель по общей психологии. — «Их среди нас больше, чем мы думаем. По статистике из ста человек — один является психопатом. И внешне они совсем не страшные. Наоборот. Очень обаятельные, магнетические, сексуальные и интересные. Вы не сумеете пройти мимо, если попали в поле зрения психопата. Они как пламя притягивающее к себе мотыльков. На вид солнечные, теплые и безобидные, а на самом деле разрушительные, деспотичные и лживые. Их обману трудно не поверить. Их пагубному влиянию трудно не поддаться. Их давлению трудно сопротивляться. Они искусные манипуляторы, и вы не заметите, что попали в их сети. Как они это проворачивают? У них отсутствует эмпатия, но они мастерски ее симулируют. Они не способны любить, сопереживать, раскаиваться. Поэтому ложь дается им легко. Даже полиграф не распознает их вранье. Что им от вас нужно? Ресурсы. Как материальные так и энергетические. Последние прежде всего. Им нужны ваши чувства и эмоции, которые они не в состоянии ощутить. Они питаются ими, они питаются вами, практически высасывают из вас жизнь, как вампиры. Энергетический вампир — еще одно распространенное название этим людям. Это может быть ваш сосед, коллега или начальник. Любимый поэт, писатель, актер или музыкальный исполнитель. Это может быть семейный врач или оперирующий вас хирург. Это может быть ваш президент, офицер полиции, адвокат, ваш психолог или священник. Они не представляют опасности, если вы для них невыгодны, но если психопат заинтересовался вами — бегите». Но Сакура не бежит, несмотря на то, что она с ним один на один, в глухой ночи, на дороге посреди бескрайних засеянных полей, далеко от монастыря — единственного прибежища на много километров вокруг. Сакура уверена в своих силах и навыках. Однако кулаки сжимаются помимо ее воли. — Понимаю, момент для признания очень неудачный. Но несмотря на мой диагноз, я не представляю опасности, расслабься, — невозмутимо улыбается Сасори, а на самом деле взбудоражен внезапным для себя саморазоблачением. Как же опрометчиво! Как же несвойственно для него. И как же это заводит! Он словно акула, почуявшая свежую кровь. Тщательно скрываемые охотничьи инстинкты прорываются наружу, что совершенно неразумно в данной ситуации, но гудящий адреналин в венах так восхитителен, что сопротивляться нет никакого желания. — Говорят, психопаты врут как дышат. — Сакура скрещивает руки на груди — признак недоверия, барьер, а Сасори любит преодолевать барьеры. Не сомневается, что у него получится, но хочет растянуть удовольствие. — Правда, — непринужденно подтверждает он. — Однако, врут не одни лишь психопаты. Я вру не больше, чем все, а то и меньше. Видишь ли, я так называемый высокофункциональный психопат, это значит, что вполне социализирован и соблюдаю нормы морали. — В моральные нормы не входит покушение на убийство, — укоризненно выговаривает Сакура. Сасори закатывает глаза: — Я и не покушался, я же не идиот. — Он делает жест рукой, приглашая двинуться обратно к монастырю, и продолжает: — В то время я был молод и недостаточно предусмотрителен. По плану он должен был впасть в кайф, а не в кому. Я был слишком увлечен достижением цели и не принял во внимание его хронические болезни. Мне следовало узнать его анамнез, прежде чем накачивать. — Вам вообще не следовало его ничем накачивать, — неодобрительно глядит на него Сакура. — Вы же гений, зачем вам понадобилось прибегать к таким низким методам? — Сама знаешь, как Цунаде выбирает себе интернов, — с едким налетом произносит он. — Не понимаю, о чем вы? — удивляется Сакура. — Неужели? — скептически хмыкает Сасори, но Сакура и правда выглядит недоумевающей и заинтригованной. Прежде чем ответить, он тщательно подбирает слова. Резкие высказывания о наставнице могут задеть ее и настроить против него. — Думаю, у Цунаде было предчувствие насчет меня. У нее отличная интуиция. С детства я понимал, что отличаюсь от остальных. Меня считали странным, избегали по возможности. И мне пришлось притворяться, имитировать все то, что делают эмпаты при взаимодействии между собой, чтобы не выделяться и не быть отвергнутым обществом. Видишь, Сакура? Из-за общества я вынужден лгать и прятаться, чтобы иметь возможность учиться в хорошем заведении, получить желаемую работу и жить в комфортной для себя среде. Общество просто не оставило мне другого выбора. Я быстро научился скрывать себя настоящего. Но видимо что-то во мне или в моем поведении все-таки насторожило Цунаде, и она отдала предпочтение другому студенту. Честно говоря, я не ожидал, что такая как она предпочтет предубеждения здравому смыслу. Я ведь был лучшим из лучших. И я хотел учиться только у лучших. Ты должна меня понимать, сама знаешь, как важно в нашей профессии имя и престиж университета, наставника, клиники, в которой практикуешься. Согласись, отчасти именно из-за погони за престижем ты сюда и попала. Сакура не знает, что и сказать, как реагировать. В его словах была правда, и вместе с тем что-то было не так. Только вот что? Или она просто накручивает себя? Хоть он и психопат, но с другой стороны, абсолютно весь монастырь души в нем не чает, и она лично этому свидетель. О нем идут исключительно положительные слухи, как в качестве священника, так и в качестве врача. — Получается, вы шли по головам, чуть не убили человека ради своих амбиций, а в итоге все бросили, приняли сан и ушли в монастырь. Почему? Сасори улавливает ее мысль. Знает, какой ответ она от него ждет или надеется получить. Всплывает детское воспоминание о красивой голубой бабочке. Она дружелюбно села ему на колено, а он медленно и с большим интересом оторвал ей крылья. И ему понравилось. Сакура почему-то напоминает ему сейчас эту бабочку. Такая же бесхитростная и хрупкая. Смотрит на него по-детски распахнутыми глазами. Как она будет смотреть, если он и ее сломает? — Я не замаливаю грехи, если ты об этом, — говорит он, глядя в темноту простирающуюся за светом придорожных фонарей. — У психопатов нет совести, и это никак не исправить. Ни терапией, ни молитвами. — А как же чудеса? — Чудеса? — вскидывает брови Сасори. — Не думал, что ты в них веришь. — Но ведь бывает, что пациенты без пульса вдруг оживают, неоперабельные опухоли непонятно как рассасываются… Сасори морщится словно от надоедливого мушиного жужжания и не дает ей договорить: — Не известно ни одного случая излечения психопатии, шизофрении, аутизма и прочих психических отклонений. Психические болезни не лечатся. Как и душевные травмы. Их можно лишь приглушить препаратами, замаскировать, но не вылечить. К тому же не все отклонения являются заболеванием. Психопатия, синдром Аспергера и прочие, скорее иной вид психического строения, а не патология. Мозг людей с этими диагнозами работает иначе. И вместо того, чтоб ломать и исправлять, их надо поместить в среду, где они будут наиболее полезны и не стесненны в своих наклонностях. Сакура не спрашивает о каких именно наклонностях идет речь. Куда более ей интересно другое: — То есть ты в чудеса не веришь,— не спрашивает, а уточняет она, тоже перейдя на «ты». Не то чтобы вопрос застиг Сасори врасплох. Ему приходилось выкручиваться из куда более щекотливых диалогов. Он не ожидал от нее такой ловкости в ее-то постнаркотическом состоянии. Неужели пытается нащупать его? Разгадать? Как можно быть такой простой и непредсказуемой одновременно? Как одно может сочетаться с другим? Сасори приглядывается к ней, чуть сощурив глаза. И как ей ответить? Уж точно не правду. Хватит на сегодня откровений и необдуманного риска. Пора брать разговор в свои руки и направить в нужное ему русло. — Смотря что считать за чудо,— принимается Сасори разводить демагогию. — То, что было чудом вчера, сегодня воспринимается обычным атмосферным явлением, вроде цветной луны или радуги. То что кажется чудом, может оказаться проклятьем, прямо как ты думаешь о своих руках, а проклятье — божьим даром. Может, чудо случается каждый день, повсюду, с каждым из нас, но люди упорно не хотят его признавать.   Сасори делает короткую паузу для придания своим словам большего смысла и веса, затем добавляет:  — Не хотят верить. Скорее запишутся в сумасшедшие. — Вот уж не думала, что психопаты могут быть истинно верующими, — отстраненно бормочет Сакура. Сасори прекрасно знает, какие ассоциации у эмпатов вызывает слово «психопат». Таких, как он, считают неполноценными, вторым сортом — в лучшем случае. В худшем — исчадиями ада. И только за то, что они руководствуются сугубо рациональными и утилитарными побуждениями, а не какой-то абстрактной моралью, объяснить которую не в состоянии и сами эмпаты, и тем не менее навязывают ее, как истину в последней инстанции. Он давно привык к существующему положению дел, и тем не менее не может сдержать раздражение: — Это почему же? Чему вообще учат в вашем университете? — интонация выходит резче, чем ему хотелось. Сам не берет в толк, как так вышло, обычно его самоконтроль безупречен. — Я не в психиатрию шла. В психопатию не углублялась, — парирует Сакура. Чисто по инерции не отступает и Сасори: — А следовало бы. Знала бы, что мозг психопата физически отличается от мозга обычного человека, полезное сведение для будущего хирурга, между прочим. — Зато я с ходу могу отличить отравление от передоза. А вот это попадает прямо по его профессиональному самолюбию. Сасори останавливается, убирает руки за спину и пристально вглядывается в девушку. Все идет не так. Его приемы не работают, отскакивают от нее и возвращаются к нему бумерангом. Что с ним происходит? Взгляд Сасори замирает на плавном изгибе ее шеи. Закрадывается смутное беспокойство. Томительное. Щекочущее. И Сасори тут же немилосердно давит это ощущение. «Отключить!». — Метко, — произносит он чересчур спокойно, и Сакуре становится стыдно. В отличии от нее, он дипломированный токсиколог, и отравление она скорее угадала, чем диагностировала. До нее доходит, как дерзко могла прозвучать ее реплика. В сознании все никак не укоренится мысль, что Сасори не одногодка, а на десять лет старше и носит духовный сан. Особенно легко это забыть, когда он не в сутане и не при воротничке. — Кажется, мне есть чему у вас поучиться, — говорит Сасори и продолжает путь к монастырю в более быстром темпе. — У меня? — округляет глаза Сакура и семенит за ним. — Что вы! Это мне надо учиться у вас! Но Сасори точно не слышит ее: — Я назначаю вас помощником в моей лаборатории. — У вас есть лаборатория? — Жду вас завтра в семь вечера. — Но я дежурю в прачечной. — Вы от нее освобождены. — У меня не получится. — Получится. — Мне не хватает квалификации! — возражает Сакура, чуть запыхавшись, так как дорога поднимается на холм, а Сасори как будто шагает еще быстрее. — Не прибедняйтесь. — Я вас обидела? — Ни в коем случае. — Я, конечно, не психолог, но вы перешли на официальное обращение и, кажется, хотите сбежать. Если я правильно помню, это называют дистанцированием. Сасори убавляет шаг и поворачивается к девушке. — Психопата нельзя обидеть. — вежливо-бесстрастным тоном сообщает Сасори. — Потому что психопата нельзя задеть. Как думаете, почему? — Потому что ему все равно? — немного неуверенно отзывается Сакура. — Совершенно верно. Психопатам плевать на критику и мнение окружающих. Опять же, потому, что… Сакура заканчивает фразу вместе с ним: — У них нет совести. — Умница, — одобрительно прищуривается Сасори и умолкает. Да, все верно. У него нет совести, и ему должно быть глубоко фиолетово, и тем не менее ему не плевать. Но признаться себе в этом Сасори не готов, а потому упорно игнорирует странное щекочущее ощущение. Сейчас главное не сорваться и не обернуть ненароком девчонку против себя, это ему совсем не с руки. Они задумчиво идут бок о бок — Сасори созерцает темные силуэты холмов, а Сакура глядит под ноги, опутанная кучей вопросов, обрывочных, плохо сформулированных. Из-за синдрома отмены у нее часто настает каша в голове. Ей сложно сконцентрироваться на чем-то одном, а если и получается, то ненадолго. Когда до ворот монастыря остается несколько метров, она наконец хватается за первую попавшуюся четкую мысль: — И вы правда никогда не любили? — Мнение о том, что психопаты полностью лишены эмпатии — не совсем верно. Зависит от формы психопатии. Некоторые умеют ее включать и выключать по желанию. — Так вы любили? — начинает раздражаться Сакура манерой Сасори уклоняться от вопросов. — Я имею в виду в романтическом плане, — упреждает она возможный ответ о семье или боге. Сасори думает пару секунд прежде чем ответить: — Скорее нет, чем да. — А можно подробней? — Нельзя, — со скрытым злорадством выговаривает Сасори это слово. Не может удержаться от вредности, пусть и совсем мелкой. — Но я хочу побольше разузнать о психопатии непосредственно от, так сказать, самого объекта изучения. — Так вот кто я для вас? — в шутку обижается Сасори. — Объект? — Хватит юлить, падре, — теряет терпение Сакура. — Вы же хотели, чтоб я лучше разбиралась в психических отклонениях, так что выкладывайте! — Не верно. Я сделал замечание о ваших познаниях в психологии, но от вас я ничего не хотел и не требовал. — А вот это не правда, — бойко выдает Сакура. — Вы направили меня в оранжерею, а сейчас еще и в лабораторию. И, насколько я понимаю, не в вашей привычке допускать пациентов на свою территорию. Вы явно что-то от меня хотите, и думается мне, это вряд ли имеет отношение к моим рукам. — Сакура поднимает руки, развернув ладони к Сасори, будто демонстрируя, что в них ничего нет. А он странно заглядывает ей в глаза, склоняет голову на бок и молчит. Ему не верится, что такая как она — наркоманка. Ему не верится, что она выбрала его монастырь случайно. В божественное вмешательство тоже не верится, как и в обычное совпадение. Слишком много конкурентов метят в ту же цель, что и он. Ее могли подослать, чтоб разнюхать, подставить, убрать с пути. Кто-то, кто осведомлен о его вкусах и интересах. Кто-то, кто хорошо его изучил. Ба? Но каким боком она замешана в делах церковных? Ее удивление, когда она застала у него Сакуру, на вид было подлинным. Сасори ловит себя на том, что пялится на губы девушки и мысленным взором он снова видит ее обнаженную, жилистую фигуру, томный сомнамбулический взгляд. И немедленно отворачивается. Он издает саркастический смешок, чтобы преодолеть эту непрошеную, неуместную картинку. Замаскировать возникшее волнение. — Завтра, в семь вечера, — бросает он ей через плечо, входя в ворота. Но Сакура не хочет заканчивать разговор и оставлять последнее слово за ним. Вверх берет ее природное упрямство. — Зачем вы вытащили меня посреди ночи? — не отстает она от Сасори. — К чему эта вылазка? Ведь не ради информации об Эве? Я права? Сасори делает глубокий вдох, а затем оборачивается, изображая на лице терпеливую покорность. — Раскусили. Вы жаловались на бессонницу. Я счел, что прогулка на свежем воздухе и звезды пойдут вам на пользу. Он поднимает глаза к небу. Сакура машинально повторяет за ним и восхищенно ахает. Она забыла, когда в последний раз вживую видела столько звезд и видела ли вообще когда-либо. Млечный путь уж точно впервые. Бесконечный, мерцающий, переливающийся. — Я же тут почти неделю, как я раньше не замечала! Это… — Сакура сильно запрокидывает голову, невольно пытаясь обозреть все небо сразу и едва удерживает равновесие, чтоб не свалиться от начавшегося головокружения. — Божественно, — подсказывает ей Сасори, переводя взгляд с неба на нее, и снова останавливая на ее вытянутой белой шее. Как приятно должно быть провести по ней большим пальцем, почувствовать ее гладкость, пульсацию яремной вены… — Да, — зачарованно шепчет Сакура, и этот шепот в ушах Сасори звучит так зазывно, так многообещающе сладко, что у него кожа идет мурашками. И вновь срабатывает защитная реакция: «Отключить! Отключить сейчас же!». Однако то, что он всегда проделывал легко, сейчас отчего-то получалось с трудом. Сасори прикрывает глаза, чтоб легче абстрагироваться и призвать на помощь все свое хладнокровие. — Пора расходиться, — старается он говорить как можно более нейтрально. — Спокойной ночи, Сакура. Сакура опускает голову, но Сасори уже спиной к ней, направляется к своему корпусу. Она засматривается на его прямые плечи. У него безукоризненная осанка и почти бесшумная походка. Аристократическая грациозность хищника. «Социальные хищники — представители так называемой тёмной триады социально деструктивных аномалий личности». * — заявлял преподаватель по общей психологии. — «Хоть они и не способны любить, но, несомненно, могут испытывать сильную страсть. Однако, это страсть не чувственная. Это страсть к крови, к насилию, будь то психологическому или физическому». — Спокойной… — рассеянно произносит Сакура вслед удаляющемуся Сасори и думает, что ее преподаватель по общей психологии всегда был склонен к пафосным речам и преувеличению.

***

По пути к своему жилищу Сасори прокручивает в голове разговор с Сакурой, и ему хочется треснуть себя по лбу. Прямо по полученному от нее же синяку. Возможно, Сакура все-таки была права, и ушиб действительно серьезный. Потому что другого объяснения тупым приемчикам неопытного пикапера он не видит. «Звезды». «Божественно». Серьезно? Он практически не контролировал ситуацию. Что-то нарушило его внутреннее равновесие. Словно кто-то сдвинул мелкую, но очень важную деталь в конструкции его самообладания, и оно дало крен, как пизанская башня. Сакура сдвинула. И он открылся ей больше, чем следовало. Дурак! Чуть не спугнул ее. Поэтому ее нужно было срочно отвлечь и настроить на позитивные эмоции, перед тем как разойтись. Известный метод: вызови у цели яркие эмоции или хотя бы приятные, а потом сворачивай удочки. Последнее впечатление важно так же, как и первое, если не важнее. Что толку от захватывающего кино, если концовка дерьмовая? К тому же предыдущие две их встречи кончились не на приятной ноте, а ему надо расположить ее к себе. Ему необходимо узнать, как она нашла антидот к его яду и нашла ли вообще. Та ли она, за кого себя выдает, или искусный лазутчик? Ему важно переманить Сакуру на свою сторону, кем бы она ни была. Чистый расчет и ничего более. Так он задумывал. Так должно было быть. Но случилось то, что случалось с другими его коллегами по сану, но никогда с ним. Случилась химия. Несмотря на долгий холодный душ перед сном, Сасори просыпается весь в поту, с колотящимся сердцем, гудящими яйцами и влажным сюрпризом в трусах. Из-за отсутствия сильных душевных порывов и потребности в привязанности, Сасори не имел сложностей с соблюдением целибата и строгой монастырской дисциплины. Он не сбегал тайком из семинарии ради секса с какой-нибудь хорошенькой и доступной девушкой. Он ничего не чувствовал, когда хорошенькие и доступные прихожанки недвусмысленно кокетничали с ним и флиртовали, а соблазнительных женщин, добивающихся его внимания, всегда было предостаточно. Однако, за всю свою духовную карьеру, он ни разу этим не воспользовался. И вовсе не по причине пылкой веры. Он не испытывал плотских мук воздержания, потому что в отличии от нейротипиков, * для него — психопата — секс не был актом наивысшей эмоциональной близости. Всего-лишь очередной способ манипуляции, форма доминирования, в конце концов, просто приятный досуг. За исключением нескольких случаев в его жизни, когда физическое влечение значительно превысило обычные пределы нормы, и большая часть этих случаев пришлась на подростковый возраст. Но даже тогда объект вожделения не занимал столько места и времени в его голове. А эротических снов у него и вовсе не было. Ни разу. До этого утра. И вот он снова дрожит под ледяными струями душа, стучит зубами, нервно смывает с себя горячий пот и семя и пытается вспомнить, какие советы в таких ситуациях давали друг другу его братья по сану помимо холодного душа, так как холод он — рожденный и живший почти всю свою жизнь в жарком пустынном климате — выносить не мог и не намеревался и впредь. Мастурбацию он отметает сразу же. Это неплохой способ снять напряжение время от времени, но не в том случае, когда оно постоянно. Так можно и подсесть. Сасори повидал немало семинаристов и священников, молодых и не очень, которые надрачивали себе чуть ли не при каждом удобном случае. Вечно занятые кабинки в туалетах, ритмичное шуршание одеяла ночью, думая, что сосед по комнате глубоко спит, и корявые походки из-за натертых там мозолей, а остановиться уже нет возможности, потому что мастурбация из безобидного самоудовлетворения превращается в симптом большой психологической проблемы — в зависимость. Отпадает и вариант с исключением всего сексуализированного и даже мимолетных мыслей об интиме. Это попросту невозможно, учитывая, что ему приходится выслушивать на исповеди и сеансах с пациентами. Что там еще было? Пореже трогать пах, есть меньше мяса и острой пищи, не объедаться перед сном, больше заниматься спортом. Но он и так всегда мало ест, легко обходится без мяса, бегает по утрам, и если выдается свободное время, тренируется и по вечерам. «Господи, да трахайтесь на здоровье, — вспомнилось вечно ухмыляющееся лицо Хидана. — Они все это делают — даже папа. В Риме даже бордель специальный для кардиналов существует. Ибо написано: «Боженька благословил их и сказал: трахайтесь и размножайтесь, и наполняйте землю, да царствуйте над рыбами, птицами и прочей сволочью.*» Безбрачие — хуйня, придуманная церковью, чтоб все накопленное священниками ценное барахло переходило церкви, а не женам и детям. А чтоб не палиться, впаривают о самопожертвовании, отвержении мирского и прочую духовную поебень. Так что вот вам моя заповедь: кладите хер, трахайтесь, предохраняйтесь, да не палитесь, аминь!» Хидан тоже психопат. Сасори понял это сразу же, как с ним познакомился, поскольку тот и не думал скрывать свои повадки: стремился везде и во всем быть лидером, центром внимания, постоянно сыпал шутками независимо от уместности ситуации, едва не переступая грани дозволенного, прекрасно понимая, где и с кем можно перегнуть палку, а с кем не стоит. Ловкий манипулятор, любитель пошуметь и еще больший любитель секса, преимущественно жесткого. В общем, типичный гипертимный психопат. И как всякий психопат, он был чрезвычайно обаятелен и быстро разжился сторонниками и прихвостнями. В основном молодыми и тупыми, и, вероятно, не слишком амбициозными. Потому что, будь они хоть на долю умны и честолюбивы, то знали бы — продвижение по церковной карьерной лестнице такое же нелегкое и тернистое, как и в политике, если не сложнее. В политике на самый верх может забраться любой вне зависимости от пола, цвета кожи, социального происхождения и религии. Церковь же намного более закрытый институт. Пол, происхождение и репутация играют тут решающую роль. С семьей Хидану повезло, помимо того, что она была влиятельной, несколько ее членов занимали хорошие посты в римско-католической церкви, а один из дядьев служил в самом Ватикане. Это значит, что несмотря на, мягко говоря, не святое поведение, кардинальная шапка Хидану обеспечена, тогда как Сасори приходится вкалывать и проявлять все чудеса своего гениального ума, применять все свои таланты, дабы выдержать конкуренцию и заслужить уважение и благосклонность высших чинов. И всего лишь ради того, чтоб быть внесенным в список кандидатов в епископы. Католическая церковь насчитывает примерно четыреста тысяч священников, а епископов лишь пять тысяч и только двести из них являются кардиналами, которые и выбирают папу из своего же числа. Математика простая, но путь от рядового священника до папского престола начинён такими интригами, что мытарства Христа по дороге на Голгофу - сущий пустяк. Самая мелочная провинность может привести к провалу. Права на ошибку нет, особенно для такого незаурядного и популярного священника как Сасори. И он ни разу не оступился, пока вдруг не появилась эта странная наркоманка с розовыми волосами, сумевшая побить его яд и самоконтроль. Теперь же во время литургии Сасори избегает смотреть в неф, где среди прихожан сидит она; делает вид, что читает из Библии, хотя знает ее целиком наизусть. Он пытается обратить свои мысли к богослужению, да к чему угодно, кроме нее, но они постоянно возвращаются к Сакуре, к его сну, в котором она явилась ему в образе ангела, прикрывающаяся большими, величественными черно-розовыми крыльями фламинго. Они изящно развернулись, открыв ее обнаженное тело, сомкнулись у него за спиной, и Сасори оказался в ласковых объятиях ангела. Ее прикосновения, вкус ее губ были восхитительны, но еще более восхитительно было вонзить ей нож в сердце, чувствовать ее предсмертный стон у себя во рту и упругую грудь, по которой он размазывал горячую кровь сочащуюся из раны. «Ну прямо экстаз святой Терезы, * только наоборот»,  — угрюмо думает Сасори. В отличии от сна святой Терезы кололи не его, колол он, и именно от этого он испытал «сладостную муку». Другого на его месте передёрнуло бы от ужаса, но Сасори ничуть не обеспокоился. Ясное дело: нож — фаллический символ*, а кровь это … «Отключить!»       «Дьявол!» — в уме чертыхается Сасори, а вслух говорит: «Аминь» и машинально осеняет себя крестным знамением. Он словно в болоте. Чем больше старается не думать о Сакуре, тем сильнее его затягивает обратно в мысли о ней, тем неприятней ноет внизу живота. Сасори вынужден признаться самому себе — он зациклился, и это ничего хорошего не сулит ни ему, ни Сакуре. К концу литургии ему хочется курить так сильно, что кажется зудит аж в самих легких, поэтому, стащив с себя оранту, он спешит найти укромное место для перекура. Первое, что попадается на глаза — колокольня, и он тут же направляется под одну из ее арок. Прислонившись к стене, чтоб как можно сильнее слиться с тенью, Сасори прикуривает сигарету, глубоко затягивается и выдыхает густой ароматный дым. Сквозь его курчавые клубы просматривается спортивное поле, на котором сейчас проводится йога для пациентов. Естественно, там и Сакура. Черт, никуда от нее укрыться. Выполнение асан не вызывает у нее проблем. Она твердо стоит на одной ноге, вытянув руки вверх, и явно чувствует себя комфортно в этой позе. Сасори пристально наблюдает за ее плавными, гибкими движениями, и понимает, что сильно влип. Долго он не протянет, сорвется, потому что такова его натура, это неизбежно. Однажды с ним случилось нечто подобное, правда тогда он еще не был священником и от этого не зависела его карьера, и тем не менее история кончилась плохо. Для девушки, не для него. Но сейчас история другая. Из-за одной единственной девчонки он может потерять всё, к чему так долго и упорно стремится, всё сгинет коту под хвост, а этого нельзя допустить. Никак. Ни в коем случае. Вдруг в его размышления грубо вторгается голос:  — Падре? резко поворачивает голову и нечаянно выдыхает дым в лицо сестре Сае. Та закашливается и машет руками, дабы рассеять его побыстрее. — Прошу прощения, — извиняется Сасори, ни капли не сожалея. — Ох, отец, зачем же вы себя так травите? — сдавленно произносит монахиня, прикрыв ладонью нос и рот. «Не твое собачье дело», — хочется ему сказать, однако он цепляет на лицо виноватую улыбку и говорит: — Каюсь, грешен. Скулы сестры Саи розовеют, и она кокетливо строит глазки.«Жалкая идиотка». — У вас ко мне дело? — вежливо спрашивает Сасори. — Ах да! — спохватывается сестра. — Совещание началось, все уже собрались, только вас и ждут. «Сука!» — Сасори тушит сигарету о каменную стену (а хочется об глаз сестры Саи) и, крепко сжав окурок в кулак, торопится к офисному корпусу. Вот оно, началось. Первое, что с ним случается, когда он зацикливается: опоздания — то, что он ненавидит больше всего на свете. Так сосредотачивается на «цели», что забывает обо всем и перестает чувствовать время. Следующая стадия — преследование. Тогда его интерес к Сакуре станет очевидным для всех. «Сегодня же вызнаю у нее формулу противоядия и поскорее избавлюсь от девчонки. Направлю ее в другой реабилитационный центр, черт, сам заплачу за неё, если потребуется, но она должна уйти!» А сестра Сая остается одна под аркой, она смотрит не вслед Сасори, а на спортивное поле, и ее взгляд полон враждебности.