Кризис Веры

В конференц-зале громыхает басовитый голос настоятеля монастыря. Отец Хируко, дородный, пожилой мужчина, зачитывает ежемесячный финансовый отчет, время от времени прерываясь на короткие уточнения и замечания. Невозмутимость на лице Сасори безупречна, однако под столом его пальцы беспокойно крутят коричневый окурок, который он в спешке так и не выбросил. Выкурить пять сигарет с самого утра — немыслимо — это его годовая доза никотина, но нужно было как-то справиться со странным волнением, бурлящим в нём точно железо в плавильной печи, а распитие виски с утра пораньше — плохая идея, не говоря уж о том, что алкоголь может обострить нежелательные эмоции. Впрочем, сигареты тоже нисколько не помогли: легкие саднило, в висках ломило, в горле засела тошнота, а во рту остался отвратный горький привкус. Настроение, и без того невеселое, упало до уровня скверного, особенно когда пришла запоздалая мысль об успокоительном. Такое простое решение, а он как идиот травится табаком. Осознание собственной глупости еще пуще усилило его раздражение. — Реабилитационный центр съедает большую часть наших доходов. Он слишком разросся, им все сложнее управлять, — завел свою старую шарманку настоятель. Он распинался об этом с тех пор, как Сасори прислали в качестве нового врача вместо прежнего (тот влюбился в свою пациентку, снял с себя сан и укатил в счастливую мирскую жизнь). Раньше реабилитационный центр не мешал настоятелю, раз уж он не распустил пациентов по домам, а самолично выпрашивал у епископа нового специалиста. Но он явно не рассчитывал на то, что им окажется молодой человек с совершенно неподобающей для священника внешностью. Слишком бунтарской внешностью, и черная лаконичная сутана лишь подчеркнет это. Ярко красные лохмы, величавая осанка и самоуверенность во взгляде и жестах. От такого смирения и послушания не дождешься. Таких в семинарии либо ломают и перекраивают на нужный лад, либо выбрасывают, как дефектную или неподходящую деталь выбрасывают с конвейера. То, что его посвятили в сан, говорило о влиятельных связях. И о дьявольском обаянии, под которое подпадали все, на кого он его обращал, кроме самого настоятеля сразу же невзлюбившего Сасори. Старый хрыч узрел в нём серьёзного конкурента, угрозу своему авторитету и притязаний на епископский престол. Отослать новичка обратно без основательных причин значило выказать сомнение в компетентности епископа, что стопроцентно понизит шансы на продвижение по службе, поэтому отец Хируко взялся дискредитировать наглого юнца, полагая, что в силу своей молодости — а значит, неопытности и горячности — он быстро угодит в расставленные сети, и незаурядный интеллект ему не поможет. Однако прошло пять лет, а поганец никуда не делся. Более того, чем сильнее отец Хируко тужился вышвырнуть его из монастыря, тем прочнее тот в нем обосновывался. Ничего не действовало: ни хорошенькие монахини, увлеченные харизматичным падре, ни раскрепощенные наркоманки, готовые соблазнить и переспать с любым за дозу. На мужчин он так же не клевал. Дурных привычек не имел, не был склонен к роскоши, от какой-либо работы не отлынивал, не сплетничал, не выходил из себя, не грубил, не ошибался. Ни в чём и ни разу. Ни одна провокация, ни один хитрый навет не достигли цели, репутация Сасори оставалась безукоризненно чистой, настолько, что некоторые особо впечатлительные послушницы и прихожане уверовали в его святость. С каждым днём планы отца Хируко на епископство больше походили на несбыточные мечты, и старикан стал желчным и неуступчивым даже по мелочам. — Если мы не сократим финансирование и число пациентов, то вылетим в трубу. Каждый год все больше и больше средств требуются на содержание этих больных. Перед словом «больных», он на долю секунды запнулся, но Сасори мог об заклад побиться, что на его лбу, почти буквально из морщин, сложилось слово «ублюдков» — Сначала оранжерея с лечебными травами, затем лаборатория для приготовления лекарств, а завтра, видимо, спа-салон с блэк-джеком и тайскими массажистками? — Настоятель сурово посмотрел на него из-под дряблых, тяжелых век, но Сасори сохранял напускное равнодушие. Первое время его забавляла эта игра в «кто кого», а потом наскучила однообразная тактика настоятеля, надоело постоянно быть начеку, подозревать подставу во всех и вся, генерировать варианты контрмер. Еще немного, и ему во всём будет мерещиться обман. Да что там, уже кажется. Сакура вполне подходила под параметры тайного казачка Хируко. Это в его стиле, и излюбленный метод устранения соперников. Вот только подосланные им девицы хоть и были смазливыми, но глупыми, если не совсем тупицами. Чтобы переманить их на свою сторону потребовались лишь улыбка да пару лестных слов. Но Сакура им не соответствовала, она куда высшей категории. Неужто старпёр поумнел? Или ему кто-то помог? Он вспомнил злорадную усмешку бабули, когда она сообщила о том, что Харуно Сакура вывела антидот к его токсину. Было ли это приманкой? Состоит ли она в сговоре с настоятелем монастыря? Но в таком случае какую цель она преследует? Вряд ли ее так уж беспокоит судьба католической церкви и веры в целом. А просто попортить ему нервы Ба способна и без дешёвых приёмчиков отца Хируко, который продолжал брюзжать: — Пациентов все труднее контролировать. Живут вперемешку и мужчины, и женщины, несмотря на устав. Обычно Сасори не прерывал нападки настоятеля. Тот лишь сильнее раззадорится и тогда придется терпеть отвратительные брызги слюны на своей физиономии. Да и зачем впустую тратить энергию на пререкания, когда можно выбесить его безмятежным выражением ангельского лица и внезапным указом об организации оранжереи или лаборатории, которые тот никак не мог оспорить, поскольку распоряжения исходили от самого епископа. Но в этот раз Сасори не сдержался от замечания: — Не преувеличивайте, они разделены разными крылами. — Как будто это мешает им распутствовать! — бурно воскликнул мужчина, ощетинившись, точно бешеная собака. — В трапезной сидят без разбору и трутся коленями друг о друга, на работах обжимаются по закоулкам! А йога? Какой-то набор развратных поз! «Странно, что ты не усматриваешь развратные позы в том, как прихожане стоят в рядок на коленях, открыв рты в ожидании гостии*», — мрачно подумал Сасори. — Своим поведением они склоняют монахинь к греху, пристают к ним и священникам! Сасори резко прекратил крутить окурок. Ага, как он и предполагал, Хируко собирается обвинить его в прелюбодеянии с пациентами. Идиот, лишенный воображения. За пять лет безуспешных интриг так ничего и не уяснил. Интересно, он уже в курсе о ночной прогулке и психопатии, или Сакура еще не успела доложить? Не важно, доказательств нет, да и кто поверит слову наркоманки? Наркоманки, нашедшей невозможный антидот. Наркоманки, заметившей отравление раньше него. И, что более любопытно, и даже тревожно — с необыкновенными способностями, но Сасори еще не разобрался к чему: к чудесам или к фокусам? Синяк на его лбу вместо темно-фиолетового, как и полагается быть всем свежим кровоподтёкам, приобрел светло-коричневый цвет — признак заживления, что должно было произойти через неделю, и никоим образом на следующий же день. Он прокручивал в голове способы, с помощью которых она могла провернуть этот трюк, логическое объяснение. Девчонка совершенно точно не мазала руки средством от гематом — ее ладони были сухими, их прикосновение до сих пор ощущалось на лбу. А если это не мазь, а яд? Она дежурила в оранжерее, знает, что растения не простые, увлекается токсикологией, опять же — вывела чёртово противоядие, чего не смог он с тех пор, как получил первую унцию токсина. Тогда выходит, девчонка копалась в горшках и мимоходом натирала ладони ядовитыми травами на случай, если он зайдет, ушибётся и сдуру полезет флиртовать. Серьезно? С такими теориями в самый раз придется шапочка из фольги, а еще лучше пойти и удариться лбом об колокол. И тем не менее Сасори не был готов поверить в чудеса. Зато его феноменальная и безжалостная память тут же подсунула ему собственные слова: «Может, чудо случается каждый день, повсюду, с каждым из нас, но люди упорно не хотят его признавать. Не хотят верить. Скорее запишутся в сумасшедшие». Слова, приличествующие священнику, но ничего не значащие для него — Сасори — психопата, человека без души; человека, не верящего в существование души. Или нет? Захотелось вновь взять ее руки в свои, провести пальцами по каждой фаланге, по каждой линии на ладони, почувствовать ее пульс на запястье… «Вы явно что-то от меня хотите, и думается мне, это вряд ли имеет отношение к моим рукам» Он с наслаждением пронзает ее грудь острым клинком, и его охватывает безграничная эйфория. ХВАТИТ! Хватит думать о ней! Сасори мысленно ударил себя кулаком по лицу. Да что с ним не так? Почему он никак не выкинет Сакуру из головы? Почему не может отключить эти непонятные, глупые эмоции? Что происходит? У него нет времени на ерунду, нет права на ошибку! «Возьми себя в руки, черт подери, или убирайся, раз не можешь совладать со своими инстинктами, точно животное!» Сасори ухватился за пробудившийся в нем гнев — еще один опасный яд; вредит тому, против кого направлен, но сильнее всего отравляет самого носителя, ослепляет его, лишает разума. Однако Сасори в ядах разбирался, как никто другой. Он умел извлечь пользу из любой отравы, и гнев под его умелым воздействием превращался в бодрящий эликсир и эффективное оружие. Говоря о ядах: вот будет рожа у настоятеля, когда прекрасный вид из его окна украсится еще и милыми разноцветными пасеками. Всё ради процветания монастыря, конечно же. Монастырский мёд и воск пойдет не только на продажу, но и на лекарства пациентам. Как и пчелиный яд. А пушистые жужжащие твари будут навещать старика каждый гребаный день. Уж Сасори об этом позаботится. — Я понимаю, помогать заблудшим жизням дело богоугодное, для того мы и здесь, — неожиданно сменил тон отец Хируко. — Однако нужно признать, что в нынешних условиях мы не в состоянии содержать реабилитационный центр должным образом. Для всех будет лучше, если мы отделим его от монастыря. Разместим на отдельной территории со всем необходимыми помещениями, оборудованием и, конечно же, часовней. — И он многозначительно посмотрел на Акасуна. А вот это что-то совершенно новенькое. И очень не похоже на Хируко. Чего тянул-то столько лет с предложением? Прояви он дипломатию года три назад, Сасори может и согласился бы, но время для сделок вышло. Настоятель не отделается от него так просто, не после всех его грязных интриг. У молодого священника были другие планы на монастырь, на отца Хируко, и на католическую церковь в целом. Настало время их осуществлять. Сасори смотрел на настоятеля непроницаемым взглядом, а под столом его пальцы медленно крошили окурок в мелкую табачную пыль, сыплющуюся меж лощенных ботинок. — Для всех будет лучше, если вы уволите вашего бухгалтера, — бесстрастно произнес он. Собравшиеся: аббатиса Луиза, сестра Магдалина — выполняющая функцию ее личной помощницы и секретаря, приходской викарий Томаш, и церковный бухгалтер Мика Юль недоуменно уставились на него. — Прошу прощения? — вопросил последний. — Бог простит, — с притворным добродушием ответил Сасори, не сводя глаз с настоятеля. Неужели Сакура не рассказала ему о козыре, что он тщательно скрывал? Впрочем, о своей феноменальной памяти Сасори упомянул довольно небрежно, потому у нее могло сложится впечатление, будто это общеизвестный факт. — Ради всего святого, что вы мелете? — нахмурил брови отец Хируко. И Сасори принялся забрасывать его сухими цифрами: тонны цветов, собранных с лавандовых полей, которые, кстати, появились только благодаря ему, тогда как раньше там росла чахлая кукуруза, годная лишь на корм птицам. Лаванда, дефицитный и востребованный продукт в парфюмерной индустрии, доход с нее в этом году составил бы шестизначное число, но в отчете почему-то указано куда меньше. К тому же лавандовые поля привлекают туристов, оставляющих деньги в церковной лавке за ароматные букетики, саше и эфирное масло. Перечислил количество проданных товаров в этом месяце, всех до единого, назвал сумму прибыли с точностью до копейки, и тут тоже нашлось несоответствие с отчетом, предоставленном настоятелем. Дальше — больше: выручка с продажи лечебных растений и травяных чаев, деньги выделяемые епархией на содержание пациентов, сумма налогов, закупка лекарств, провизии, бытовых товаров, хоз товаров — и везде несовпадения. Побледневший бухгалтер кусал губы, удивление на лице отца Хируко отразилось только в приподнятых бровях, в остальном выглядел он непреклонно. — У вас бред, юноша. — Отец Сасори верно говорит, — вмешалась аббатиса Луиза, круглощекая, пышная женщина, обожавшая Сасори, как своего сына, чем он не упускал случая воспользоваться. И все же, он не ожидал, что ради него она пойдет наперекор настоятелю. Во первых, из-за субординации — женщины в церкви не имеют права прекословить мужчинам, во вторых, из-за ее мягкого характера. Просто непостижимо, как она дослужилась до высокой должности. Аббатиса чуть помедлила, сглотнула ком в горле, заметно нервничая, но взяла себя в руки и придвинула к настоятелю папку с бумагами: — Здесь данные по хозяйству за последний год, и они не сходятся с теми, что подготовил для вас господин Юль. — Вы что, сговорились? — проворчал отец Хируко, хватая папку, словно собирался не просматривать, а разорвать ее в клочья. — С появлением отца Сасори прихожан стало намного больше, — продолжила аббатиса, — как и пожертвований. И с каждым годом суммы растут. Люди благодарны за помощь, которую отец оказывает. Он берется даже за безнадежных, и они выздоравливают. Наш реабилитационный центр конкурирует с самыми лучшими клиниками в стране. Все благодаря ему. Все, что он делает — во благо. Сасори изобразил благодарность во взгляде. Превосходно! Не пришлось самому напоминать о своих заслугах, и давать повод настоятелю обвинить его в гордыне. Отец Хируко перестал листать отчет, посмотрел на аббатису, потом на Акасуна, видимо начиная что-то соображать. Сасори еле сдержал злорадную ухмылку, представив, как заработали шестеренки в его голове. «Все верно, старперище, избавишься от меня — останешься с голым задом. Больше неоткуда будет красть деньги, а ты привык к нажористой жизни. Уйду я, уйдут и богатые прихожане, монастырь стухнет, епископ страшно огорчится, и прощай заветный малиновый пояс и пилеолус.* Хотя посмотри правде в глаза, ты не получишь их в любом случае, у тебя нет шансов в игре против меня, но если перейдешь на мою сторону, так уж и быть, остаток своей никчемной жизни проживешь в комфорте. Ты нуждаешься во мне, но мне ты не нужен. У тебя больше нет выбора. Ты лишь уродливая кукла в моих руках.» — Должно быть, имело место какое-то недоразумение. — Лоб отца Хируко заблестел от пота, он суетливо поправил бумаги. — Не будем делать поспешных выводов. Необходимо все тщательно перепроверить прежде, чем искать виноватых. — Разумеется, — кивнул Сасори. — Что-ж, на этом мы закончим, пора возвращаться к работе. «Нет, мы закончим, когда я скажу.» — Еще кое что, отец, — сказал Сасори таким бархатным и миролюбивым тоном, что над его дерзкой красной шевелюрой едва не засиял нимб. — Да? — напрягся настоятель. — Думаю, вам следует принести извинения матушке Луизе за слова, будто бы пациенты склоняют монахинь к греху. Вы же не считаете, в самом деле, что их так легко соблазнить, тем более, после всех проверок и испытаний перед постригом. Сасори показалось, что он слышит скрип зубов настоятеля. Старик побагровел, ноздри раздулись — вот-вот дыхнет пламенем. «Место, бобик!» Отец Хируко, недовольно сопя, повернулся к аббатисе: — Mea culpa, * — выдавил он из себя. — Я был неправ и резок. Сасори, наконец, позволил себе лучезарную улыбку. «Хороший мальчик. К ноге.»

***

После йоги наступило время завтрака, но Сакура не пошла в трапезную, а направилась в библиотеку. Прошлой ночью она долго вертелась в постели, размышляя об отце Сасори, разбирая на детали каждое сказанное им слово, жест, мимику, интонацию. «Видишь, Сакура? Из-за общества я вынужден лгать и прятаться…» Черный цвет его облачений словно траур, символ отречения от мира, смирения и покорности, а белая колоратка — рабский ошейник. «Общество просто не оставило мне другого выбора.» И вместе с тем, он красит волосы в вычурный красный, его черные костюмы и сутана всегда опрятные и выглаженные, а на большом пальце правой руки аметистовое кольцо, простое, но элегантное, и судя по потускневшей оправе — старинное, значит, дорогое. Его запах горького миндаля хоть и ярок, но не навязчив, как импозантный и галантный джентльмен — так пахнет отнюдь не дешевый парфюм. Это не вяжется с обетами бедности и послушания, но и роскошью назвать нельзя. Что плохого в том, чтобы хорошо выглядеть и пахнуть? «Мозг психопата физически отличается от мозга обычного человека.» Интересно, чем? Есть много мозговых патологий, но ей еще никогда не приходилось изучать мозг психопата. Это видимые различия или внутренние? «Психопатия, синдром Аспергера и прочие, скорее иной вид психического строения, а не патология.» А что есть нормальность? И так ли уж нормально быть нормальным? «Психопатам плевать на критику и мнение окружающих.» Так ли это на самом деле? Если бы Сасори было плевать, он не прятал бы свой диагноз, не стал бы священником, не дал обет безбрачия, отгородившись от общества. Или нет? Пусть он и служит в отдаленном монастыре, но он постоянно окружен людьми, не важно, что большая часть из них опустившиеся наркоманы. Его здесь любят и ценят. Может, он не такой уж психопат? Может, его диагноз ошибочен? Или ей просто хочется в это верить? «У них нет совести.» Он не походил на виноватого, когда рассказывал об отравлении студента. Но ведь сожалел, что довел того до инвалидности. Сожалел ведь? Или досадовал, что план пошел наперекосяк, и он едва не попался? Бездна вопросов, а под рукой даже смартфона нет, чтоб хотя бы научные статьи поискать в интернете. Смартфоны здесь запрещены, таким образом пациентов ограждают от возможности связаться с теми, кто мог плохо повлиять на их реабилитацию, а так же, чтоб они хорошенько отсыпались и восстанавливались, а не сидели в соцсетях или играх ночами напролет. Телефоны, умные часы и прочие гаджеты хранили в специально отведенном сейфе, и позволяли созваниваться с родными раз в день, в определенное время и под присмотром дежурной монахини. Но зато в монастыре имелась библиотека с компьютерами и интернетом. Естественно, кое-какие сайты и соцсети блокировались, а истории браузеров проверялись. В обеденный перерыв к компьютерам выстраивалась очередь, потому Сакура решила пропустить завтрак, чтоб спокойно проштудировать нужную ей информацию. Голова затрещала от первой же статьи. Море разных классификаций, обилие специфичной терминологии, имен специалистов и названий университетов. Шизоиды, эпилептоиды, циклоиды, параноиды, истероиды. Социопаты, нарциссисты, макиавеллисты. И в каждой статье мелькали одни и те же слова: лживость, бессердечность, эгоцентризм, неспособность к сопереживанию, манипулятивность, паразитический образ жизни, склонность к агрессии, садизму. Сакура наткнулась на ветку, в которой люди делились своим опытом отношений с психопатами. Харизматичные, милые, щедрые, невероятно потрясающие в начале, они окутывают своих жертв заботой, красивыми поступками в традициях лучших любовно-романтических романов; мастерски убеждают их в искренности своих намерений, подсаживают на неземные эмоции, заполняют собой все их время и пространство, постепенно отдаляя от родных и друзей, заманивая в искусно замаскированные силки, настолько, что жертвы очень долго не осознают опасности своего положения. А когда осознают, сил и воли на то, чтобы сбежать, не остается, потому что уже зависимы, как наркоманы, страдающие от ломки; знают, что наркотик медленно уничтожает их, и все же жаждут новой дозы. Уход от психопата так же сложен, как и отказ от наркотиков. В лучшем случае, люди отделываются подорванным здоровьем, как физическим, так и ментальным, и годами лечения; в худшем — кончают жизнь самоубийством. Самые известные психопаты в истории: Андрей Чикатило — учитель литературы и серийный убийца. Зверски погубил не менее 43 человек, преимущественно женщин и детей. Тед Банди — серийный убийца. Одна из его многочисленных профессий — консультант в центре помощи жертвам насилия. Высокий, привлекательный мужчина с милой, озорной улыбкой и выразительными голубыми глазами. Его жертвы — молодые девушки и девочки, точное их количество неизвестно, но сам он признался в 36 чудовищных убийствах. Джим Джонс — проповедник, основатель секты «Храм народов», массовый убийца. По его приказу покончили жизнью 918 человек, в том числе 276 детей. Адольф Гитлер, Иосиф Сталин, Мао Цзедун, Ким Ир Сен… Война, лагери смерти, репрессии, крематории, голод, смерть, огромные братские могилы… Рука с аметистовым кольцом мягко опустилась на клавиатуру, и статьи с жуткими фотографиями исчезли с монитора. Сакура подскочила на стуле от неожиданности и испуга. Она подняла глаза на отца Сасори, возвышавшегося черной тенью, и нервно сглотнула ком в горле. Получилось громко. Он определенно услышал. И определенно видел ее мысли. — Я не против ваших изысканий о психопатии, но пожалуй не стоит этого делать при вашем нынешнем нестабильном состоянии. Нестабильном состоянии? Это газлайтинг* или у нее начинается паранойя? И давно он тут стоит? Девчонка напряжена, вплотную прижалась к столу, инстинктивно держась от него на расстоянии. Она его опасается. Неприятное обстоятельство. Это ему не на руку, но он сам тому виной — не стоило открываться ей. По крайней мере так рано. Впрочем, для него не проблема все исправить. Надо отвлечь, успокоить и продемонстрировать заботу. — Кабуто распереживался. — Сасори наклоном головы указал на парня, сидящего за стойкой библиотекаря в другом конце зала. — Говорит, вы побледнели и так грызли ногти, будто хотели сожрать свою руку. Сакура автоматически посмотрела на собственные пальцы. Привычка грызть ногти у нее проявлялась только во время острых волнений и стресса, например, перед сложными экзаменами или когда едва не отправила пациента на тот свет. Тогда она искусалась до крови, и пальцы долго болели от прикосновений даже к воде. Лишь недавно они стали выглядеть более менее прилично, и вот опять. — Пойдемте, попьете чаю с кексами. Заодно проветритесь, — сказал Сасори и подал ей руку. Намеренно не коснулся, чтоб у нее не возникло ощущения вторжения в ее личное пространство. — С кексами? — переспросила Сакура. Сладости в монастыре подавали редко, и то, обычно это были фрукты или какое-то пресное печенье. Здоровое питание соблюдалось строго, да и монастырский устав предписывал скромную пищу, никаких излишеств. А Сакура любила сладкое. Особенно кексы. Как он прознал? Или все же совпадение? Она неуверенно покосилась на протянутую руку Сасори. Нет, она безусловно не из тех дур, которых можно расположить к себе медовыми речами и ухаживаниями. Скорее будет обратный эффект. Сакура — девочка умная и упрямая. Последнее качество является не столько достоинством, сколько слабостью. На нем Сасори и решил сыграть: — Ты меня боишься? И не прогадал. Она смело расправила плечи, и вздернула подбородок: — Глупости какие. С чего бы? — С того, что ты начиталась страшилок, не имеющих ничего общего с большей частью психопатов и со мной. Мы не убийцы. — Но не потому, что убийство для вас отвратительно. — Почему же, мертвые люди ужасно противные, а запах… — Сасори наморщил нос. — Да еще и возня с трупом такое себе занятие. — Я говорю про моральную составляющую. — Разве наличие морали мешает эмпатам убивать? А как насчет солдат на войне или полицейских? Даже раскаяние не дает гарантий от повторного преступления. — Это другое. Они выполняют долг, защищают мирных, — возразила Сакура. — Убийство есть убийство, остальное — риторика. Суть в том, что преступления могут совершать все, не только психопаты. Не надо нас демонизировать только потому, что мы не чувствуем так, как вы. В конце концов, мы не выбирали родиться такими. — Легкая улыбка на его лице увяла, взгляд сделался пристальным, но не пронзал насквозь, а наоборот, будто бы втягивал в себя, призывал заглянуть внутрь темных, бездонных зрачков. — Бог создал нас такими. Как думаешь, он заранее нас спланировал или же ошибся? У Сакуры пошли мурашки по коже от того, как он смотрел. Словно правда надеялся узнать у нее ответ. — Как думаешь, Бог может ошибаться? Вопрос застыл в воздухе, как загадочный туман, сквозь который друг на друга глядели священник психопат и неверующая наркоманка. Сакура вспомнила позавчерашний день. Смутный намек на меланхолию в слове «хорошо», когда она попросила разрешения посещать мессы. Запах спиртного, исходящий от него той же ночью. И еще в ту, когда он нашел ее бродящей во сне, но она была слишком взволнована, чтоб придать этому значение. «Вам больше нечем заняться посреди ночи? Почему вы не спите?» Он прислонен спиной к стене, руки в карманах, голова чуть запрокинута и в приглушенном свете лампы заметны тени под глазами. «Караулю, на случай, если какой-нибудь пациентке вздумается полунатить в саду в наряде Евы.» «Всякая мечта ведет к разочарованию. А разочарование ведет к кризису веры.» — Это твой кризис веры? — тихо спросила Сакура, нарушив затянувшееся молчание. Сасори моргнул, будто сам только что лунатил, а теперь проснулся. Да что же с ним творится? Почему с ней он теряет контроль над разговором? Почему с ней он теряет контроль над собой? Почему он открывается ей? Почему ему этого хочется? Он достал из кармана часы на цепочке (деталь, окончательно утвердившая Сакуру в его пристрастии к старине), посмотрел на циферблат, чтоб скрыть от нее свое замешательство, дать себе время вернуть хладнокровие и рациональность. — Осталось полчаса до группового собрания, — сменил он тему. — Или сейчас, или никогда. — Что? — не сразу поняла девушка о чем речь. — Кексы, — напомнил Сасори. — Сейчас, — кивнула Сакура, временно принимая его игру. Очень уж хотелось сладкого, а продолжить аккуратное изучение гениального психопата, чьи научные работы произвели на нее неизгладимое впечатление и существенно повлияли на ее увлечение токсикологией, она сможет попозже в лаборатории. — Только никому не рассказывай, иначе меня заставят поститься одной водой и сухарями, — заговорчески сказал Сасори. Чушь, конечно, но ничто так не сближает, как мелкие общие секретики. Несмотря на то что девчонка странно на него влияет и он сильно из-за этого рискует, об отступлении не могло быть и речи. Ему нужна формула во что бы то ни стало. И он намеревается узнать ее этим же вечером. Затем просто отошлет к другому специалисту, и все вернется в привычное русло. Жаль, конечно, что не удастся разобраться с тайной ее исцеляющих рук, но обычно такие феномены имеют достаточно прозаичное объяснение. Ему не нужно то, что не относится к его целям.