Кризис Веры

Вернувшись в свою комнату, Сакура принялась остервенело рыться в шкафу, вышвыривая одежду. Её распирало от негодования. Хотелось врезать по красивой и самоуверенной физиономии отца Сасори. Чертов эгоист! В монастыре происходят странные отравления, а он решает пуститься в вояж почти на весь день, тащит за собой едва оклемавшуюся от интоксикации пациентку, не считаясь ни с ее мнением, ни с самочувствием, ради личного интереса, ради какой-то формулы! Подумать только, менее суток назад, она восхищалась его чуткостью и отзывчивостью! Знала же о его диссоциальном расстройстве и все равно повелась. Тряпка! Дура, неспособная усвоить урок с первого раза! Сколько Учиха Саске должно случиться в ее жизни, чтоб набраться ума? Сакура прекратила перебирать вещи и зажмурилась. Обещала же себе не вспоминать это имя! Ей не должно быть больно, он того не стоит, но почему, черт побери, у нее свербит в груди при малейшей мысли, хоть отдаленно связанной с ним? И лишь еще больший эгоист смог затмить его образ. Кажется, помимо пристрастия к аддералу, она тащится и по мудакам. Сакура резко захлопнула створки шкафа, скинула с себя одежду и направилась в душ. Торопливо натёрлась мылом, спеша успеть к назначенному времени. Она могла бы упереться рогами и отказаться куда-либо ехать. Она не обязана. Сасори не в праве её заставлять. Но ей так же хотелось утереть ему нос, увидеть его реакцию, когда он заглянет в записи «какой-то» студентки наркоманки. Чтоб он удивился, чтоб его глаза горели от восхищения, как и у неё, когда она зачитывалась научными работами Акасуна — бывшего студента знаменитой Сенджу Цунаде. Однако за время учёбы у госпожы Цунаде, та упомянула его всего один единственный раз, и то по инициативе Сакуры. «Очень одаренный, и очень хитрожопый пацан», — отозвалась наставница таким тоном, что Сакуре моментально стала ясна её позиция насчёт Сасори. Больше о нём речь не заводила, боясь испортить настроение и так нелегкой характером Цунаде. Но продолжала выискивать в архивах его курсовые, статьи и диссертации, изучая их от корки до корки, возвращаясь к ним почти каждый вечер, как к настольной книге. Рисовала в воображении его внешность, за отсутствием фотографий в соцсетях. Обратиться в хранилище личных дел университета не решилась. Это уж слишком попахивало нездоровой одержимостью. Да и не хотелось разочаровываться, если обнаружится, что за гениальными работами стоит какой-нибудь оплывший, противный зануда. А он оказался полной противоположностью, в том числе и ее собственным фантазиям. Обворожительно прекрасный психопат, да еще внук директора Чиё. Странно, что среди множества снимков в рамках на ее рабочем столе, не было его портрета. Но чуть в стороне от остальных стояла фотография мужчины со схожими чертами. Заостренная линия подбородка, плавные скулы, губы, нос, глаза — такие же как у Сасори. Разница лишь в наличии мимических морщин и в цвете волос — темно-каштановые. Кто он? Кем приходится госпоже Чиё? Сын? Племянник? Кем он приходится Акасуна? И почему имя Сасори никогда не всплывало в научно-медицинских кругах, а его блестящие оригинальные работы не распространились дальше университетских архивов? Эти и многие другие вопросы она непременно ему задаст, заставит отвечать прямо и правдиво, если он снова вздумает увиливать. Дорога предстоит долгая, и деваться ему будет некуда.

***

Быстро умывшись и переодевшись в свежий черный костюм, Сасори первым делом устремился на кухню, где в это утро служила сестра Сая. — Чай сегодня не готовить, все, что есть в наличии, списать, — распорядился он с порога. — А в чем дело? — удивленно подняла брови она. — Вместо него подайте сок. — Сасори посмотрел на карманные часы. — Хотя нет, многовато сахара, пусть пьют воду. — И так ничего не объяснив, вышел за дверь, но через мгновение вернулся. — Чай сожгите как можно быстрее, — добавил он. — Сасори, постой! — воскликнула сестра Сая и кинулась к нему, прежде чем он успел скрыться за дверью. «Идиотка», — помрачнел Сасори. — Что за фамильярность? — строго осадил он ее и мельком покосился по сторонам, а затем вернул жесткий взгляд на поникшую монахиню. — Ты забываешься. — Простите меня, отец, — дрожащим голосом проговорила сестра Сая, — просто… я думала, мы… друзья. Я думала, вы мне доверяете. Но в последнее время вы избегаете меня, отдалились… Сасори сокрушенно вздохнул: «Черт! Твоего нытья мне сейчас не хватало!» — Я чем-то огорчила вас? Если я вас обидела, то готова искупить вину. — Нет, Сая, ты ни в чем не виновата, прекрати, — произнес Сасори, пересиливая раздражение и досаду от вынужденной задержки. Сестра Сая не знала другой жизни помимо монастырской. Сирота с рождения, она воспитывалась в католическом интернате. Сасори бывал в таких во время практики, видел условия, в которых обитают дети — те, кто по словам Иисуса ближе всего к господу: жесткие койки в большом, вечно холодном зале, простая застиранная одежда, скудная невкусная еда. Из книг — только библия, жития святых и прочие трактаты видных священнослужителей, из воспитания — психологическое давление, телесные наказания, морение голодом, унижения. Запретов больше, чем дозволений, если считать дозволением удовлетворение базовых потребностей организма, причем не всех и не всегда. Попросил добавку склизкой каши — сгоришь в аду за чревоугодие и попрощайся с ужином. Запачкала простыню менструальной кровью — сотри руки до волдырей в прачечной и моли прощения у бога за свою нечистую женскую сущность. Знобит, тело ломит и тошнит — это кара господня за проступки и недостаток веры, марш за парту и не смей жаловаться, ибо Христос на кресте висел, прибитый гвоздями и не роптал. В суровом климате не вырастет ничего лучше колючек. Не зная ласки, любви и маломальского уважения, дети становились такими же сволочами, как и их воспитатели. Каждый норовил урвать себе кусок пожирнее, постель потеплее, да место поближе к учительской кормушке, и делалось это за счет всяческих подстав и подлых доносов. Слюнтяи и неудачники заканчивали, как правило, плохо. Скверные условия приводили к истощению организма и смерти от запущенных болезней, а моральное и физическое насилие нередко толкало детей на суицид. Либо приспосабливаешься, либо жалкая смерть — вот в таких кондициях росла сестра Сая, и других она не знала. И то ли дело во врожденной «сучности», то ли в исключительном таланте мимикрии, но в искусстве интриг с ней мало кто мог потягаться. Она всегда все знала: кто тайком рисовал карикатуры на преподавателей и однокашников, кто во время дежурства ворует конфеты из учительского буфета, а кто неровно дышит к своему полу. И никогда не упускала возможности отомстить или пошантажировать, иной раз просто из развлечения. Ходили слухи, что сам директор приюта — пятидесятилетний отец Саджо — у нее на крючке. Будто бы он тяготел к юным несовершеннолетним девочкам и наиболее миловидных воспитанниц приюта подвергал принуждениям сексуального характера. В их число записывали и сестру Саю, которая, казалось, этого и добивалась. После удачного захвата директора в свои сети, девчонка зажила припеваючи до самого выпуска. Но свобода мирской жизни отнюдь не привлекала ее. Там у нее ничего не было, никто не ждал. Зачем начинать все заново, барахтаться в неизвестном болоте, когда все схвачено здесь, в лоне церкви? Поэтому она, не раздумывая, постриглась в монахини, и поднапрягши отца Саджо, получила место в зажиточном женском доминиканском монастыре Имени Святой Марии-Луизы. А через два года грянул скандал. Выяснилось, что настоятельница монастыря на протяжении многих лет склоняла монахинь к содомии. Те, кто отказывал, впадали в немилость, терпели нападки со стороны ее подхалимок, в еде находили дохлых насекомых или гниль. Их заставляли умерщвлять плоть самобичеванием чуть ли не каждый день, им воспрещалось выходить за пределы монастыря и как либо контактировать с внешним миром, включая родственников. Бедные женщины пытались сообщить приходящему священнику, но тот был подкуплен коварной аббатисой, в чьих загребущих руках находилась монастырская казна (шла молва, что они так же были любовниками, но в ходе расследования он слухи отрицал, а более существенных доказательств их связи предоставить не смогли). Несмотря на обет нестяжания, аббатиса и ее фаворитки щеголяли в дорогих украшениях, пахли люксовыми духами, и под монашеским облачением носили роскошное белье, в то время как остальные сестры, не причастные к ее кругу, не имели даже прокладок и были вынуждены мастерить их из сподручных средств. Так бы все и продолжалось, если бы в монастырь не поступила племянница самого архиепископа. Женщина не распространялась о наличии у нее влиятельных связей, и вскоре ей раскрылись истинные порядки монастыря. Благоразумно скрыв настоящее отношение к настоятельнице и ее нравам, новенькой удалось передать дяде письмо с подробным описанием кощунств, творящихся в святых стенах. А затем нагрянула комиссия Конгрегации доктрины веры, и распутной жизни аббатисовой компании пришел конец. Ей наложили вето на право занимать высокие должности и сослали в миссионерство в Афганистан. Остальных провинившихся монахинь распределили по другим учреждениям, намного менее престижным и комфортным. Вот таким образом сестра Сая попала в Монастырь Святого Теренса. Через знакомства в конгрегации Сасори раздобыл и ознакомился с делом этой коварной девицы. В показаниях она целиком обвиняла аббатису. Якобы та держала весь монастырь в страхе, и бедную сиротинушку запугали настолько, что ей не оставалось другого выбора, кроме как подчиниться. И приказы она исполняла с огромным чувством омерзения и вины, и золотые украшения жгли ей кожу, деликатесы вызывали тошноту, и она намеренно стимулировала рвоту, чтоб очистить тело от греховной пищи. Ну да, как бы не так. Сасори прибыл в монастырь на месяц позже Саи, а она уже держалась по-хозяйски. Видимо использовала уже накатанную схему — прилипнуть к большой шишке, точно пиявка, и посасывать. Не исключено, что она делала это в прямом смысле. Удивительно, насколько человек может быть глупым при столь изощренном уме. Отец Хируко не так-то прост характером, и несмотря на ее подобострастные старания, обращался с ней как и с прочими женщинами в его подчинении — сурово и презрительно. Не нужно быть высококлассным психологом, чтобы понять: тут соблазнение не поможет, а влюбить в себя — вообще невозможная затея. Девчонке не вагиной брать надо было, а хватать за яйца и выкручивать. Хотя в ее случае тоже не бог весть какой вариант. Кто всерьез прислушается к словам монашки, замешанной в скандале с прелюбодеянием, насилием и хищениями? Да и церковь — не то место, где женское слово имеет вес (если только женщина не в тесном родстве с архиепископом). В итоге особых поблажек сестра Сая не получила, а ноги раздвигать все равно пришлось. Тем не менее она посчитала, что вправе важничать, говорить приказным тоном с сестрами и принижать их за любую чепуху. Естественно, тщась угодить настоятелю, она была в числе тех немногих, кто неблагожелательно принял нового и чрезвычайно необычного молодого священника. Этой стервозной дуре совсем в голову не приходило, что подлизывать начальству не единственный путь к беспечному существованию. Вот уж воистину привычка — вторая натура. С каким высокомерием смотрела она на него во время мессы, как задирала подбородок, когда он к ней обращался. И она же была первой из вереницы лазутчиц, подосланных к нему отцом Хируко. Высокая, грациозная, с янтарными, как у дикой кошки, глазами и нахальным выражением лица. Ее густые пепельно-русые волосы, как и полагается монахине, спрятаны под черным велоном, но пару раз, якобы случайно, Сая попадалась на глаза Сасори без него. Эффектная девушка, бесспорно. Из тех, что не приемлет отказа или неудовлетворение своих притязаний сию же секунду. Потому обломать ее было вдвойне приятно. Как она пыжилась заполучить его! Но Сасори неизменно ловко и деликатно держался на расстоянии. Забавлялся и заодно исподволь переманивал на свою сторону, привязывал к себе. Он мило улыбался в ответ на ее кокетливые взгляды и недвусмысленные намеки, демонстрировал удовольствие, находясь в ее обществе, открывал в ней лестные для ее самолюбия качества, которые отец Хируко либо в грош не ставил, либо вообще не замечал. Он давал ей ощущение равенства с ним, чего у нее никогда не было ни с одним мужчиной в жизни. И в то же время отстранялся, если она «невзначай» придвигалась к нему вплотную или смахивала с него несуществующие соринки, избегал ее, когда почти мгновение назад казалось вот-вот поддастся искушению. Он играл с ней, искусно подсаживал на эмоциональную иглу. Стоило Сасори лишить Саю своего общества, как у той начиналась ломка. Нет, любовь она не испытывала — не способна, это Сасори знал как психиатр, зато страх был ей более чем знаком, ведь она типичная истероидка. Глубоко внутри она все та же маленькая напуганная сиротка, справляющаяся, как может, в мире, где доминируют другие властные люди. На самом деле она не верит в собственную значимость, поэтому всеми силами притворяется, что это не так, используя сексуальность, как инструмент против авторитарных мужчин. Быть отвергнутой для нее самый страшный провал. Однако недооценивать ее неразумно. Сае свойственна мстительность, перегни палку, и кто знает, что она вытворит. Рано сбрасывать ее со счетов, она единственный его агент в стане неприятеля, а Сасори еще не закончил с отцом Хируко. Он положил руки на плечи девушки и заглянул в блестящие от слез глаза. — Ты же знаешь, надо держаться прилично. Малейший повод — начнутся пересуды, и у отца Хируко появится основание вышвырнуть меня отсюда. Ты же не хочешь этого? Сестра Сая шмыгнула носом и отрицательно мотнула головой. — В последнее время он не дает мне спуску, а у меня пациенты, прихожане, я не имею права их подвести. Что с ними станет, если меня заменят на другого? Что будет со всем, чего мы вместе достигли? — Он намеренно сказал «мы», а не «я». — Ты прав, — закивала Сая, отирая лицо ладонями, возвращая себе спокойствие. — Вы правы. Сасори глядел на девушку неотрывным проникновенным взглядом: — Никогда не сомневайся во мне, Сая. Ведь я не сомневаюсь в тебе. — И для закрепления результата, коснулся губами ее лба. — Простите глупую за маловерие, — окончательно растаяла она. — Отец Хируко, и правда, невыносим. Еще немного, и я не выдержу. Меня воротит от одного его вида, и лишь с вами я забываю о его гнусном… — тут она фальшиво запнулась, изображая отвращение и стыд, — теле. Сасори хотелось фыркнуть. До его появления в монастыре, «тело» настоятеля не казалось ей таким уж гнусным. Но вслух процитировал слова из Евангелия от Матфея: — Претерпевший же до конца спасется. Потерпи еще немного, осталось недолго. — Правда? — оживилась Сая. Но Сасори уже потерял к ней интерес, снова достал часы и проверил время. Надо поторапливаться. Опаздывать он ненавидел так же, как и ждать. — Мне пора. Проследи, чтоб всю партию вчерашнего травяного чая сожгли, это очень важно, — и напоследок серьезно добавил: — я полагаюсь на тебя. Польщенная такой честью, сестра Сая счастливо просияла и склонилась для благословения. Осенив ее крестным знаменем во имя Отца, Сына и Святого Духа, Сасори вышел из кухни. Не желая попасться на глаза другим почитателям, предпочел пройтись к гаражу не напрямик через двор, а под сенью аркады, огибающей его. Однако не одолел он и полпути, как кто-то схватил его за локоть и рывком утащил в пустую читальню, припер к стене и жадно облобызал в губы. Сасори едва успел разглядеть белые волосы и блеск круглых очков. Он грубо оттолкнул Кабуто, одернул пиджак, отряхнул рукава, недовольно уставился на парня. — Какого дьявола ты творишь? Хотя он и так знал: Кабуто ревнует. Этот, в отличие от эгоистичной Саи, действительно влюблен до безумия. Милый парнишка, умный, но скучноват. Зато выполнит любой его каприз. Чем Сасори активно пользовался. Даже рассматривал его на роль своей правой руки, но больно уж назойлив. Он как собачонка, которая усиленно лезет ласкаться, стоит хозяину погладить другую псину. Вот и диссертацию Кабуто вчера ему подсунул ради того, чтоб остаться наедине с возлюбленным. Сасори даже позволил себя поцеловать, чтоб тот отстал на какое-то время приставать со своими нежностями, но видимо парню этого уже недостаточно. Ничего, с Кабуто можно пожестче, он стерпит, никуда не денется. Парень смотрел влюбленными глазами и кусал губы. — Я всю ночь не мог уснуть, думал о вас, о том как вчера мы… — Я зря тебе вчера уступил, — сухо перебил его Сасори. — Похоже, ты возомнил, будто возымел власть и право распоряжаться мной, как тебе заблагорассудится, не беря в расчет мои чувства и желания. «Чувства, желания», господи, какая чушь, но надо было наказать Кабуто за своеволие и дурость. Пусть знает свое место и не зарывается. — Нет, все не так! — разволновался тот. — Да ну? Значит, ты не о себе пекся, когда целовал меня сейчас помимо моей воли, рискуя моей репутацией, отлично зная, что отец Хируко только этого и ждет? — Нет, я… — Избавь меня от сентиментальных оправданий. Я устал их выслушивать. Даже у Господа есть предел терпению. Парень виновато понурился: — Вы правы, простите меня, — тихо, почти шепотом, выговорил он. — Мне не нужны твои извинения, — не по-христиански безжалостно отрезал Сасори. Он очень спешил. — Сначала научись держать себя в руках. И больше не говоря ни слова, повернулся, дернул ручку двери и ушел, оставив подавленного Кабуто одного в полумраке читального зала. Сасори машинально вытер губы тыльной стороной руки. Пусть пацан помаринуется пару деньков, а там снова удостоится его вниманием. Это должно сделать его совсем шелковым, и отучит кидаться с поцелуями при каждом удобном случае. Выйдя из-под аркады, Сасори завернул за угол, чтобы направиться к саду, за которым размещались амбары и гараж с рабочими и служебными автомобилями, как вдруг снова был припечатан к стене. На этот раз приложили довольно больно. Мощные руки держали за грудки намертво. — А, отец Хируко, — невозмутимо усмехнулся Сасори вместо того, чтоб испугаться, чего, вероятно, старый хрен от него ожидал. — Решили, наконец, соблазнить меня лично? — Думаешь, ты самый умный? — пророкотал настоятель. — Думаешь, поймал меня на крючок и можешь вертеть мной, как захочется? — Думаю, у вас начальная стадия деменции. Так сказать, старческий маразм, — как ни в чем не бывало заявил Сасори. — Эмоциональная лабильность, недержание аффекта, путаетесь в цифрах, обострилась подозрительность. В вашем возрасте это не редкость. Вряд ли с таким диагнозом вам позволят остаться на службе. — Ты мне угрожаешь, щенок? — Отец Хируко сильнее вжал его в стену. Уверенное спокойствие ненавистного подчиненного лишь сильнее его злило. — По-моему, это я сейчас в роли жертвы, — сдавленно отозвался Сасори, насмешливо глядя в глаза настоятеля. Где-то поблизости послышались шаги. Отец Хируко, скрипнув зубами, отпустил его и произнес: — Вот и не забывай свою роль. Из-за угла вышли две монахини, поздоровались со священниками, те поздоровались в ответ, не переставая упорно глядеть друг на друга. Монахини продолжили свой путь в церковь. Сверху скрипнуло отворяемое окно, запищал будильник, с кухни долетело дребезжание кастрюль, зашуршала обувь по брусчатым дорожкам. Монастырь просыпался, и его жители потихоньку стягивались на мессу. Сасори чувствовал, как с каждой уходящей секундой в нем усиливается неприятный зуд, возникающий всякий раз, как он опаздывал. А он не просто опаздывал, уже опоздал. Однако ретироваться первым он не собирался, не хватало еще, чтоб старый козел усмотрел в этом побег и возомнил себя победителем. В конце концов, отцу Хируко придется уйти на мессу, настоятелю монастыря не подобает пропускать богослужения без уважительной причины. В отличие от Сасори, которому он же ограничил служения в церкви. Якобы его основная задача состоит в лечении пациентов, у алтаря и так есть кому потрудиться. А на самом деле его бесила популярность молодого священника, его влияние на паству, и его успех в управлении реабилитационным центром. Гулко грянули колокола, возвещая скорое начало мессы. Сасори не сдержал надменную усмешку. «Вот и настала пора поджать хвост и удалиться, Бобик». Но отец Хируко вдруг ехидно ухмыльнулся в ответ: — Свободен, — и протянул руку с аббатским перстнем для поцелуя. Победоносное настроение Сасори померкло. Его поставили на место. Напомнили о его низком положении в иерархии. Можно быть сколь угодно гениальным и великолепным, но без реальной власти, которую гарантирует высокий пост, он всего-навсего мелкая сошка, в чьи обязанности входит кланяться и целовать шишковатые руки начальников. Сасори на мгновение представил, как откусывает палец с перстнем, как хрустит на зубах межфаланговый сустав, рот наполняется металлическим вкусом крови и золота, и как вопль настоятеля перекрывает звон колоколов. Ничего, скоро он лишит его не только пальца, но и всего остального. Дерзкая улыбочка вновь вернулась на лицо Сасори. — Так сразу бы и признались, что жаждете моего поцелуя. Обошлись бы без дурацкой драмы. — Он опустился на колено, потянулся губами к кольцу, но настоятель резко отдернул руку. — Пошел прочь, — процедил он. Сасори встал, в последний раз встретился взглядом с отцом Хируко и удалился, стараясь идти непринужденно и не сжимать руки в кулаки. Победителем он себя совсем не чувствовал.

***

«Вы опоздали на тридцать минут», — собиралась распечь его Сакура, сев в машину, но при виде каменно-непроницаемой физиономии Сасори — передумала. Кажется, что-то неприятное случилось во время этой задержки. Сакура инстинктивно ощущала его паршивое настроение, и рассудила отложить, пожалуй, операцию под кодовым названием «потыкай палкой психопата» до лучших времен, но тут же разозлилась на себя. Пора кончать с привычкой ставить чужие неприятности выше своих. Это не его отравили, откачивали, а потом, не дав толком очухаться, не спрашивая, потащили в дальнюю поездку. Весь путь туда и обратно займет пол дня, не меньше. Еще свежи в памяти изнурительные часы в поезде, онемевший зад, и беснующиеся, точно дикие обезьяны, дети. Конечно, кресла в машине комфортабельней, и оголтелой мелюзги нет, но что хуже — оказаться в замкнутом пространстве с гиперактивными визгливыми чертятами или с рассерженным психопатом? Сакура скосила глаза на Сасори. Этому хотя бы можно вмазать, в случае чего. Пока он выруливал на главную дорогу, она прикинула приблизительный план своего допроса и решила начать издалека. — У вас что-то случилось? — Ничего, — отстраненно произнес Сасори. Казалось, он полностью сконцентрирован на управлении машиной. Сакура иронично хмыкнула: — Вы опять нарушили девятую заповедь. Ай-яй-яй, плохой священник. Сасори недоумевающе выгнул бровь и оглянулся на девушку. — Разве я соврал тебе хоть раз? Он сказал это так спокойно, без малейшего намека на упрек, что Сакуру кольнула совесть, но она тут же отмахнулась от нее. То, что он ей ни разу не солгал, еще ничего не значит. — Пока еще нет. Но и всей правды недоговариваете, — упрямо ответила Сакура. — О какой правде речь? — Зачем вам так срочно нужно мое противоядие? — Я уже дал ответ на этот вопрос. — О, то есть вам просто не терпится? Настолько, что не успела я оклематься от яда, как вы меня тащите через полстраны, бросив своих пациентов? — Я их не бросал, Сакура, за ними есть кому присмотреть. Кроме того, у меня много других обязанностей. Я не могу возиться с пациентами круглосуточно, иначе просто скончаюсь от переутомления. Тебе ли об этом не знать? — Ну, тем не менее бессонная ночь не помешала тебе пуститься в дальний путь, — перешла она на неформальное обращение. Сасори нервно почесал бровь и молча уставился на исчезающую под капотом машины дорогу. Сакура буравила глазами его безупречный профиль на фоне проносящихся в окне полей, но так и не дождалась ответа. — Ладно, ты не обязан передо мной отчитываться, — сказала она, отворачиваясь от него, скрестила руки на груди, выдержала многозначительную паузу и добавила: — Ну, а я не обязана предоставлять тебе мои записи. И кажется попала в яблочко, потому что Сасори вдруг резко дернул за рычаг коробки передач, обогнал едущий впереди грузовик, но скорость так и не сбросил. Сакура инстинктивно сжала ремень безопасности. — А почему ты так упираешься? — Сасори послал в ее сторону короткий испытующий взгляд. — В чем дело? Тебе разве не интересно проверить действенность твоего противоядия? — Конечно оно действует. — Да? — скептически усмехнулся он. — И на чем же ты его тестировала? Это был болезненный контрудар по ее синдрому отличницы. Значит, он знает, что у нее не было образца токсина, лишь химический состав на бумаге. Без самого яда сделать антисыворотку невозможно. Но Сакура нашла решение для этой невыполнимой задачи. Или она выдает желаемое за действительное? Путает аддералловый кайф за настоящую победу? Рука сама собой потянулась ко рту, зубы вцепились в обгрызенный ноготь. — Я использовала прототип, — невнятно пробубнила она. — Что? — Сбрось скорость. Но Сасори словно не расслышал ее: — Прототип чего? — Ты всегда так гоняешь? Сакура вдруг заметила, что он внимательно наблюдает за ней через зеркало заднего вида. И себя в отражении, бледную, с расширенными от тревоги зрачками. Черт! Да у нее все на лбу написано! — Мы спешим, — ничтоже сумняшеся произнес Сасори. «Вот говнюк!» — Я — нет, — огрызнулась она. — Какой прототип, Сакура? — продолжил он ее донимать. — Твоего яда конечно-же, чего же еще. — Как ты его получила? Впереди замаячила фура. Они настигли ее за какие-то секунды, огромная махина пронеслась мимо красным размытым пятном и отстала далеко позади. — Разве на этой дороге можно так гонять? — Даже у ба нет этих исследований. Откуда ты взяла прототип? — Ты превысил скорость. — Скорость допустимая. — Сбрось. — Прототип, Сакура. Откуда? Я не оставлял… — Нет, оставлял. Помнишь, я нахваливала твою научную работу? — Она и близко не имеет отношения к прототипу. — Нет, но в ней прослеживается твой образ мысли. — Ладно, допустим, продолжай. Этот его снисходительно–ехидный тон сделался невыносимым. — Продолжу, если перестанешь гонять! — Скорость в норме. — Сбавь! — Ты боишься? — Еще чего! — Тогда едем дальше. — Вот как? Ты решил надавить на страх?! — Ты же не боишься. — Я не псих, в отличие от тебя! — Черт меня дернул рассказать тебе! — вдруг вышел из себя Сасори. — Это не было проблемой, пока ты не посадил меня в тачку и не стал гнать как полоумный! Или ты сейчас же выкладываешь, зачем тебе так горит добраться до моих записей, или … Раздался характерный щелчок. Он заблокировал двери. Придурок! — Или я тебе сейчас кресло от страха обмочу! — взъярилась Сакура. Сасори резко вильнул рулем вправо, объезжая очередную машину, и весь ее запал ухнул в сжавшийся желудок. Ее замутило. — Мне надо от тебя срочно избавиться. Сакура перестала дышать. Что он несет? Что это значит? Сасори тронул коробку передач, автомобиль потерял скорость, и остановился на обочине. Мозг принялся рисовать ей картинки одна ужаснее другой и тут же лихорадочно подбирать варианты защиты. Набросится на него первой — один удар в висок, второй в челюсть для острастки. Пока будет приходить в себя, нажать на разблокировку дверей, выбежать на дорогу и попросить помощи. Нет! Стоп, стоп! Успокоиться! Паника только все испортит. Трасса довольно оживленная, он не идиот, чтоб расправляться с ней у всех на виду. Или достаточно гениален, чтоб провернуть идеальное убийство. Затаив дыхание, она сосредоточенно следила за каждым движением Сасори. Опасным он не выглядел. Наоборот, каким-то уставшим и слегка… обескураженным? Сасори убрал руки с руля, прикрыл веки и сокрушенно вздохнул: — Я больше не могу быть твоим лечащим врачом, — он снова тяжело вздохнул. — Дело в том, что меня влечет к тебе. Сакура потрясено заморгала. Влечет? Влечет, как самца к самке или как хищника к добыче? — К-как… — это все, что у нее получилось вымолвить. Сасори повернулся и посмотрел ей в глаза, серьезно и искренно: — Я хочу тебя, Сакура.