Кризис Веры

      Сасори уставился на своё измождённое отражение в зеркале и фыркнул. Он стал неотличим от своих пациентов: отёкшие веки, тёмные круги под глазами, запавшие щёки, нездоровый цвет лица. Ему удалось подремать пару часов, но лучше бы он этого не делал — то, что ему приснилось, только сильнее вымотало. И хотя ему не запомнилось ничего из той обрывистой кучи сновидений, горьковатое послевкусие осталось. Словно отпил осадок от зелёного чая — такого душистого и освежающего на поверхности, но такого гадкого на дне.       Что-то странное с ним происходило. Будто бы в груди стало тесно — какая-то непонятная тревога засела внутри. И эти раздражающие перепады настроения, которые отчего-то стало сложно контролировать. Он вовсе не переживал за чувства Саи и Кабуто, но беспокоился с точки зрения утилитарной: глупо отталкивать от себя людей, которые могут ещё пригодиться — и которые слишком много знают. Теперь придётся исправлять ситуацию. Задача несложная: всего и делов — бросить им пару нежных слов и взглядов, и они вновь счастливо и покорно завиляют хвостами. Он достаточно хорошо приручил их. С Саей, пожалуй, не помешает всё-таки заняться сексом. Скорее всего, его взвинченное состояние — следствие длительного воздержания. Отсюда, возможно, и бессонница. Надо сбросить напряжение — и всё придёт в норму.       И тут Сасори с удивлением обнаружил, что испытывает брезгливость. Сая сношалась с настоятелем. И не только с ним. Но когда это имело значение для него? И почему вдруг сейчас?       Однако времени на самоанализ не оставалось. Ему следовало отправляться в церковь отпевать покойницу и отслужить панихиду. Нужно было убедиться, что вся необходимая ритуальная утварь готова, похоронные приготовления сделаны подобающе, и никто из его явных или тайных завистников не подложил ему дерьмо в святую воду.       Но, несмотря на идеальную организацию похорон и отсутствие неприятных сюрпризов, Сасори был недоволен, начиная удушливо жаркой погодой, из-за чего он потел, как свинья, под несколькими слоями облачений, и завершая своим собственным голосом, который, казалось, вышел из-под контроля и то и дело хрип и скрипел. Вдобавок он еще и запинался несколько раз, читая хорошо известные ему молитвы, будто неопытный диакон. Его раздражали сияющие блики на начищенных кубках и крестах, горящие свечи, потому что от вида огней ему становилось еще душней, а от ладанного дыма, который неподвижно повисал в воздухе густым сизым маревом, поташнивало.       Не так он планировал эти похороны. Он должен был контролировать чувства собравшихся в церковь подопечных. Его речь должна была вызывать у них слезы и трепет. Они должны были внимать каждому его слову, следить за каждым его жестом, как это происходило на каждой его мессе. Они должны были чувствовать себя единым целым, причастными к чему-то большому и важному. К тому, что они никогда не потеряют, что никогда их не отвергнет, что всегда их защитит и даст надежду. На будущее, на исцеление. И оно возможно только здесь, в лоне церкви. Только с ним. Только он позаботиться о них даже после их смерти. Вот что должны были понять если не умом, так чувствами, эти жалкие несчастные людишки. Он должен был властвовать над ними, ведь этого они хотят — зависеть. Эмоционально и физически.       Но вместо этого получилась какая-то тягучая жвачка. Присутствующие вяло обмахивались церковными брошюрками и молитвенниками, изнывая от жары, и откровенно маялись. Лишь несколько особо восприимчивых дураков шмыгали носом и вздыхали. Это был провал. Первый за всю его священническую карьеру и оттого особенно неприятный.       Он чинно ходил вокруг гроба, мерно размахивал кадилом, в то время как внутри него кипела злоба. Хотелось швырнуть этим кадилом кому-нибудь в лоб или в алтарь, прямо на висящего Христа, чья скорбная гримаса превратилась в усмешку.       Сасори застыл на месте, словно пригвожденный, не в силах оторвать взгляд от распятия, не в силах пошевелиться, будто какая-то неведомая сила превратила его в фаларидово изваяние*, внутренности которого заполнял вопль агонии. Он горел, но не мог двигаться, не мог позвать на помощь. Яркая вспышка боли пронзила его голову, и мир взорвался, разлетелся миллионами искр, и наступило ничто.

***

      Сакура вскочила со скамьи еще до того, как он стал падать.       Она не собиралась приходить на панихиду. Она понятия не имела, сколько времени прошло с тех пор, как ее сразила хандра. Встать с кровати ее убедила аббатиса, кажется, единственная, кто вообще заметил ее отсутствие. Она пришла рано утром с тарелкой горячего куриного супа и кусочком шоколада на десерт. Апатия вытеснила чувство голода, но из вежливости и благодарности к доброй аббатисе Сакура все-же поела.       Суп оказался волшебным. Словно она глотала не бульон, а эссенцию жизни. Душистый перечный аромат чабреца и любисток, добавленных в суп, приятно щекотал ноздри, пробуждая аппетит с каждой новой ложкой. Душевное онемение постепенно сходило, а шоколад окончательно привел в бодрость и прояснил мысли.       — Моя стряпня оживляет и мертвых, — улыбнулась аббатиса в ответ на комплимент Сакуры. — Мне это говорят всю мою жизнь. Говорят, это мой дар.       — А у меня наоборот. Что бы я ни приготовила, все ужасно на вкус. Даже бутерброды.       — А! Так вот почему отец Сасори велел не пускать тебя на кухню, — рассмеялась женщина.       Сакура уцепилась за это имя, не дававшее ей покоя с первых же дней пребывания в рехабе. Нет, гораздо раньше.       — Вы ему доверяете? — задала она вопрос, не особо рассчитывая на честный ответ. В конце концов, тут все без ума от эксцентричного священника. Но в любой лжи можно уловить нотки правды. Она надеялась уловить их. А если и не уловит, ложь распознает совершенно определенно.       — Тебя что-то тревожит?       Сакура вдруг пожалела, что начала разговор, но отступать было поздно. Даже если она сдаст назад, аббатиса все равно расскажет о странных вопросах пациентки. А может, и не расскажет. Но не хотелось обнадеживать себя зря. Наобнадеживалась уже до наркотической зависимости.       — Ходят слухи, что он спит с пациентами, — без обиняков выложила она и вгляделась в лицо монахини. Та удивленно вскинула брови.       — Он к тебе приставал? — так же прямолинейно спросила она.       Сакура потупилась, немного помедлив с ответом.       — Нет, я бы так не… — Сакура невольно поджала губы, которые вновь обдало жаром того отчаянного поцелуя, а в ушах зазвучал голос Сасори, шепчущего на латыни. — Я его ни в чем не обвиняю, но хочу знать, было ли у него что-то и с другими пациентами. — Она решительно подняла глаза. — Или с монахинями.       Аббатиса задумчиво кивнула.       — Понимаю. И скажу тебе честно, я ничего не знаю об этих слухах. Но я бы точно знала, если нечто такое произошло. Видишь ли, даже постригшись в монахини и уйдя от мирской жизни в монастырь, женщины, к сожалению, не перестают подвергаться насилию со стороны мужчин. Наш монастырь не исключение. Но все изменилось с появлением отца Сасори. Он сделал нашу жизнь здесь гораздо спокойнее и комфортнее.       — Правда? — в свою очередь удивилась Сакура.       — Правда, — мягко улыбнулась аббатиса. — Первый мужчина на моей памяти, который облегчил женщинам жизнь, а не усложнил, как это обычно бывает. — Улыбка аббатисы превратилась в горькую усмешку, и Сакура впервые разглядела за этим черным велоном и старомодными очками женщину, прошедшую через те же тяготы, что и все женщины этого сурового патриархального мира. А то и больше. — Но я не стану выгораживать его, если он домогался тебя. Он тебя домогался?       — Ничего такого, просто… — Сакура осеклась.       Не ожидавшая поддержки, она растерялась с ответом. И врать не хотелось, и выставлять Сасори в плохом свете тоже. Никаких веских причин или аргументов для этого у нее не было. Но и выговориться сильно желалось.       — На самом деле я была не против. Понимаете, у нас много общего, мы учились у одних и тех же профессоров и… — Сакура смущенно комкала полу рубашки. — Далеко это не зашло. Мы вовремя остановились и оба признали, что это было ошибкой. И он предложил направить меня к другому специалисту. Я думаю согласиться. Так будет лучше.       — Благослови тебя Господь, — произнесла аббатиса, облегченно выдохнув. — Я уж было приготовилась к худшему. — Она подняла глаза к потолку и перекрестилась. — Спасибо, Господи, за милость твою и защиту от новых разочарований. Не знаю, как бы я их пережила. Я ведь так привязалась к этому мальчику. Он, конечно, своеобразный. В нем и правда есть что-то темное. Но эта темнота скорее похожа на морское дно. Холодное и мрачное, хранящее много тайн. Но так же и много драгоценных сокровищ.       Аббатиса ласково пожала Сакуре руку.       — Ну что-ж, мне пора идти на отпевание, — сказала она, вставая. — Мне почему-то стали нравиться панихиды. Я нахожу их умиротворяющими. Примиряют с мыслями о бренности этой жизни. — Она рассмеялась. — Вот она — старость, когда похороны прекращают казаться грустными. Составишь мне компанию?       Сакура не могла отказать доброй аббатисе. Панихида вполне подходящее завершение ее пребыванию в реабилитационном центре. Она решила распрощаться с этим местом сразу после похорон. Но вышло иначе.       На отпевании Сакуру не покидало странное предчувствие. Она наблюдала за обряженным в роскошные похоронные облачения Сасори, и что-то казалось не так. Что-то в том, как он двигал руками, в его бледном цвете лица, в слегка рассеянном взгляде. Что-то, что заставило ее вскочить и побежать еще до того, как он стал падать. На этот раз ее тело и разум сработали мгновенно и слаженно. На ходу рассчитав расстояние, скорость и траекторию падения, Сакура рефлекторно бросилась на колени, проскользила по мраморному полу и успела поймать бесчувственного Сасори в сантиметре от каменной поверхности. Окруженная всполошенными возгласами, вскриками, суетой, Сакура спешно расстегивала воротник сутаны. Рядом опустился Кабуто и помог стащить с него парадную казулу.       Пока он проверял ему пульс и распоряжался насчет каталки, Сакура аккуратно пристроила голову Сасори к себе на колени и оттянула его левое веко. Глаз был налит кровью. Плохой знак. Очень плохой. Она поймала испуганный взгляд Кабуто. Он тоже все понял.       — Нам нужна скорая, — сказал он, пытаясь нащупать карман под сутаной.       Вдруг Сасори издал глубокий вздох, поморщился и открыл глаза. К счастью, второе глазное яблоко было чистым. Он смотрел на Сакуру пронзительным и в то же время восторженным взглядом, точно блаженный. Его внимание полностью было поглощено той, на чьих бедрах покоился его затылок. Больше ничего его не интересовало. Ни суматоха, образовавшаяся вокруг них, ни его собственное нездоровое состояние.       Сакуру тоже затянуло в некую необъяснимую связь, установившуюся между ними. Она придерживала его голову обеими руками и, будто загипнотизированная, всматривалась в бездну его зрачков, в которых, отражаясь разноцветными бликами витражей, затаилось…       Кто-то слегка хлопнул Сасори по щеке. Это был Кабуто, напуганный его застывшим немигающим взглядом. Сасори моргнул, связь оборвалась, и Сакура так и не поняла, что это было.       Сасори оглядел сгрудившихся вокруг него людей.       — Все в порядке, — хрипло вымолвил он. — Просто долго не спал.       — Как долго? — поинтересовалась Сакура.       — Дня три, кажется.       Сакура и Кабуто снова переглянулись. Это все проясняло, но облегчения не приносило, а лишь подтверждало неутешительную догадку. Сасори заметил их молчаливый диалог.       — Мне просто нужно поспать, — произнес он, намереваясь принять сидячее положение, покачнулся и едва не свалился на бок, но Сакура помогла ему удержаться.       — Черт, голова кружится…       — Вам нужно в больницу, — тихо сказала Сакура, придерживая его за руку.       — Нет, — упрямо ответил Сасори и обратился к окружившей их обеспокоенной пастве. — Простите, что заставил вас волноваться. Все в порядке. Мне просто нужно отдохнуть.       — Я помогу вам дойти до лазарета. — Кабуто подставил плечо и хотел было обхватить Сасори за торс, но тот отстранился и покачал головой.       — Нет, ты поможешь отцу Томашу завершить похороны. Со мной пойдет Сакура, она врач.       — Она пациент, а я…       — Ты нужен здесь, — тихим, но непререкаемым тоном произнес Сасори. — Я рассчитываю на тебя. Это важно.       Кабуто смиренно опустил голову в знак повиновения.       — Я приду навестить вас после похорон.       Но Сасори больше его не слушал. К нему уже подкатили медицинскую коляску, и он с неохотой сел в нее, а затем его увезли. Сакура последовала за ним.       Она обернулась, чувствуя, что должна приободрить Кабуто хоть каким-нибудь жестом. Ведь он прав: не должен пациент, пусть и с блестящим медицинским образованием и практикой, выхаживать своего собственного врача. Все это неправильно. С самого начала было неправильным. И вызывало в ней ощущение вины. Но, обернувшись, она стала свидетелем странной сцены.       Кабуто, слегка пригнувшись, хмуро выслушивал сестру Саю. Она что-то шептала ему на ухо, одной рукой поглаживая его по плечу. А потом оба вдруг покосились на Сакуру и, увидев, что она тоже смотрит, тут же отвернулись. Кабуто двинулся вслед за приходским викарием, а сестра Сая бросила последний взгляд на недоумевающую Сакуру, ухмыльнулась и села на скамью. Что это значит? Ревность? Сасори ее выделяет, Кабуто об этом упоминал. Не потому ли, что его самого снедает зависть? То, как он интересовался их поездкой, блокнотами. Не потому ли он навязался ей в друзья? Не важно. Скоро она покинет это место и больше не увидит ни этих двоих, ни Сасори. Даст Бог, как принято тут говорить.       — У вас микроинсульт, — сообщила Сакура, как только они с Сасори остались в палате одни.       Он отослал помощников, заверив их, что абсолютно в порядке и причина его недомогания всего лишь жара и усталость, хотя явно понимал, что дела обстоят гораздо хуже. Он снова пристально уставился на Сакуру, и у нее пошли мурашки от вида его глаз: один обычный, с карей радужкой, а второй красный от лопнувших сосудов, словно демоническое око.       — Зачем я здесь? — спросила она, стряхнув с себя наваждение, в которое ее вновь стало утягивать.       Вместо ответа Сасори поманил ее к себе, а когда она подошла, взял ее руку, положил себе на лоб и блаженно прищурился. У Сакуры возникло чувство дежавю.       — Что вы делаете?       Она уже говорила это. В оранжерее.       — Проверяю…       — Глупость какая. — Сакура отдернула руку, прерывая этот проклятый замкнутый круг, где она опять упадет и растворится в обаянии очередного недоступного красавчика, который размажет ее сердце по стенке, не задумываясь и без сожалений.       — Я вам не экспериментальная зверушка. А вам нужен врач и МРТ.       Сасори молча смотрел на нее, но Сакура не смогла точно определить его выражение лица. Удивление? Досада? Ей порядком надоело постоянно теряться в догадках. Ее начала бесить собственная неуверенность в чем бы то ни было.       — Я тоже пытаюсь это понять, — наконец произнес он, будто отвечая на ее мысли.       Сакура недоумевающе захлопала глазами.       — Что?       — То, зачем ты здесь. Я тоже пытаюсь понять. Это не случайность.       Сакура закатила глаза.       — Я не верю в судьбу.       — Разве? А в физику? Закон всемирного тяготения.       — Это не одно и то же.       — Да? Почему же? В чем разница?       — Физика — это наука, а судьба — это эзотерика.       — А что такое эзотерика?       — Я что, на лекции по философии? — вышла из себя Сакура.       — Забавно, как мы поменялись местами, — усмехнулся Сасори. — Не так давно на ночной прогулке ты рассуждала о чудесных исцелениях, а я сводил все к рациональным объяснениям.       — Действительно, — сухо согласилась Сакура. — И что заставило вас сменить сторону?       — Ты. Сегодня.       Сакура фыркнула.       — О! Прекратите!       — Не могу. Кажется, я наконец нашел то, что искал. То, зачем здесь я.       — И каким боком я к этому причастна?       Сасори вздохнул, изнуренно потер веки.       — Всему свое время, — изрек он и откинулся на подушку, вероятно, чувствуя новый прилив головокружения.       Невозможно было смотреть без сострадания на его осунувшееся бледное лицо, но Сакура не позволила своей сердобольности взять вверх.       — Время вышло. Завтра я выписываюсь, — заявила она, скрестив руки на груди.       — Нет.       Он произнес это слово с такой невозмутимой категоричностью, что сбил Сакуру с толку. Что «нет»? Как это «нет»? Почему «нет»? Да и кто он такой, чтобы «нет»!       — Вообще-то я не … — она оборвала возмущенную тираду на половине. Лицо Сасори исказила мука, и он болезненно схватился за лоб.       — Вам нужно в больницу!       — Мне нужны анальгетики, — надтреснутым голосом произнес Сасори. — Лаборатория, шкаф позади стола, первый ящик сверху. Возьми ключи.       Выудив из кармана его брюк ключи, Сакура ринулась на второй этаж. Выдвинув нужный ящик, она бегло осмотрела содержимое, выбрала шипучие таблетки и заторопилась обратно, замешкавшись всего на мгновенье, когда ей на глаза попался раскрытый блокнот с записями и формулами. Кажется, его не трогали с тех пор, как она его в последний раз видела. А вот ее записей больше нет. Они уничтожены. Их сожгла Карин. Несколько лет работы, исследований, бессонных ночей, подкрепленных Аддералом. «Я помогу восстановить твои записи. Ты напишешь свою диссертацию».       Сакура захлопнула за собой дверь, заперла на ключ и побежала по лестнице. Возможно, Сасори прав. Сейчас не время. Хватит быть жертвой и прятаться в отдаленных монастырях от неудач и предательств. Пора вспомнить, чему научило ее карате. Пора обернуть обстоятельства в свою пользу и дать отпор. Пусть Сасори намеревается использовать ее точно так же, как Саске или Карин, но и она использует его. Честный обмен. Выгода для обоих.       Сакура налила в картонный стаканчик воды из куллера в коридоре, бросила в него две таблетки, вошла в палату и вручила шипящее питье Сасори.

***

      Как только за ней захлопнулась дверь, Сасори встал и заглянул в зеркало над раковиной. Головокружение давно прошло, его не мутило и кроме налитого кровью глаза, выглядел он почти свежо. Синяк на лбу исчез бесследно. Он оттянул веко и внимательно осмотрел масштаб повреждений. Интересно, как скоро восстановятся лопнувшие капилляры в глазном яблоке после того, как он примет лекарство из рук Сакуры?       Сасори стоило неимоверных усилий, чтоб не вцепиться в нее намертво и не отпускать от себя ни на минуту, ни на секунду. Никогда. Он не мог позволить ей уйти. Не после того, что увидел там, в церкви. Не после того, что испытал. Это было то, что он искал все это время. То, чего он ждал. Знак. Даже более — божественное прикосновение. Сначала оно принесло ему муки, но потом… Потом возникла Сакура в сияющем разноцветными переливами ажурном нимбе и превратила боль в блаженство. Он ощутил Рай. Совсем чуть-чуть, как ощущают аромат цветов, навеянный дуновением ветра.       Ее объявление об уходе застигло его врасплох. Он почти запаниковал и едва все не испортил. В отличие от стандартных его пациентов: малообразованных, внушаемых и глубоко зависимых и ведомых, склонить Сакуру к определенным действиям не так-то просто. Она девушка упрямая. И умная. К ней нужен тонкий подход, а если уж вобьет себе что-нибудь в голову, то переубедить ее очень сложно. Если не невозможно. Даже непрошибаемого Учиха Саске смогла заинтересовать и заполучить в постель. Ее проблема в том, что она не воспринимает это победой. Она обесценивает себя, свой потенциал и возможности. А он будет тем, кто раскроет их. Он должен стать для нее важным, незаменимым. Учитывая ее скудный опыт с мужчинами, а точнее с одним единственным Учиха, задача предстояла несложная. Главное — действовать осторожно, чтоб не напороться на стержень, который в ней все-таки есть.       Заслышав шаги снаружи, Сасори поспешил лечь обратно в постель и сомкнул веки, изображая слабость. Ему и правда требовалось отдохнуть, но чувствовал он себя гораздо лучше, чем перед началом панихиды.       Они соприкоснулись пальцами, когда он брал стаканчик из рук Сакуры, и это заставило его тихо охнуть от необычного импульса возникшего где-то в области солнечного сплетения. Сакура озабоченно следила за ним, думая, что ему все еще худо.       — Я думал вкус будет противнее обычного, — сказал он, протянув пустой стаканчик так, чтоб избежать нового физического контакта. — Видимо, на лекарства твое так называемое проклятье не действует.       — Правда? Никогда не спрашивала пациентов о вкусе лекарств. Они всегда неприятные.       — Лекарства? Или пациенты? — улыбнулся Сасори. Улыбнется ли она в ответ?       Улыбнулась.       — Хорошо, что вы в состоянии шутить, но вам все-же нужно обследоваться у невролога.       — Если я соглашусь, обещаешь остаться?       — Вы меня шантажируете? — Сакура сощурилась.       — Признаю твои профессиональные знания, — сказал Сасори и понял, что выдал чистейшую правду. — Мне и правда есть чему у тебя поучиться. Не уходи.       Последние слова вырвались помимо его воли и смутили их обоих. Он отвел взгляд, обуреваемый непонятными чувствами. Вроде бы сказал все правильно. У Сакуры аж щеки порозовели. Но почему его сердце так сильно колотится? Что это?       — Хорошо. Я останусь.       Сасори с облегчением вздохнул. Галопирующий пульс стал выравниваться. Похоже, помимо МРТ ему понадобится и кардиограмма.       — Тогда я могу спать спокойно, — произнес он, устраиваясь в постели поудобнее. — Ты тоже отдохни. После отравления я тебя не щадил.       — Да уж, — протянула Сакура. — Понимаю. Вы же психопат.       Сасори опешил. Он посмотрел на иронично ухмыляющуюся Сакуру. Да она натурально издевалась. Рано расслабился, дурак.       — Я не обычный психопат…       — Да, да, помню, — отмахнулась Сакура. — Но все же психопат.       Сасори сокрушенно вздохнул, в который раз распиная себя за то, что сболтнул ей лишнего.       — Мы можем притвориться, что я тебе этого никогда не говорил?       — Даже не знаю, — задумалась Сакура, разыгрывая сомнение. Она зачем-то демонстративно потирала шею. Приглядевшись, Сасори увидел пару темных отметин.       «Черт!»       Он прикрыл глаза ладонью. Ему вдруг стало неудобно смотреть на нее.       «Тем не менее, ты была не против, когда целовалась со мной», — подумал он, но вслух не озвучил. Если для достижения его цели необходимо немного унизиться, он это сделает. Он делает это каждый день на протяжении многих лет перед алтарными камнями и деревянными образами Христа.       — Прости. Я пытался не дать тебе проглотить таблетки. — Все-таки не смог удержаться от оправданий. Но для кого они были? Для нее или для него? Он сказал чистую правду. Но почему ему так… неуютно? Что за странность?       Он поднял взгляд на молчавшую Сакуру и повторил:       — Прости меня.       Лучи полуденного солнца перелились за край подоконника и окрасили воздух в золотой, высвечивая парящие в нем частицы пыли и делая их похожими на искристые блестки. Зеленые глаза Сакуры обрели более прозрачный оттенок, словно два витражных стеклышка с примесью окиси хрома, пропускающие через себя свет, мягкий, теплый, умиротворяющий, оседающий на его веках, делая их тяжелее. Он слышал пение, доносящееся из церкви, и голос Сакуры, произносящий «Прощаю». Это слово все повторялось и повторялось, сначала тихим шелестом, а затем чуть громче, слаще, тягуче, еще громче и еще, переходя в стон, звонкий, гулкий, в набат, созывающий прихожан на мессу.       Сасори открыл глаза и рывком сел в постели. Он не помнил, как уснул. Не понимал, сколько проспал и какое наступило время суток.       — С добрым утром, спящая красавица!       «Утро?»       Сасори уставился на бывшего соседа по семинарскому общежитию.       — Хидан? Какого беса ты тут делаешь?       — Разве так приветствуют старого друга? — отозвался мужчина с укоризной в голосе, однако обиженным он не выглядел.       Сасори закатил глаза, ясно давая понять, как он относится к их «старой дружбе». Хидан рассмеялся.       Он прекрасно знал, что Сасори не нравится его общество. Их характеры и темпераменты совершенно не сходились. Но оба они были связаны членством в иезуитском ордене и общими устремлениями. Хидан был полезен Сасори его высокими связями. Хидану, в свою очередь, импонировали оригинальные философские воззрения Сасори насчет религии и будущего церкви. Оба метили на высокие посты, но Хидан не желал папской митры. «Слишком скучно и обременительно», — сказал он как-то раз. — «Мне больше нравится наблюдать, как другие грызутся за Святой Престол». Сасори это устраивало. А Хидана устраивал Сасори.       — Неважно выглядишь, — отметил он, смерив Сасори критическим взглядом. — Исхудал. Облез. Постарел.       Сасори проигнорировал его комментарий. Хидан всегда подкалывал его за внешний вид, которым он притягивал к себе людей, в том числе статусных и влиятельных мужчин, имеющих склонность к гомосексуализму. Одним из таких был кардинал Сайе Венти, при котором Хидан состоял секретарем и правой рукой. Благодаря покровительству Венти Сасори получал значительное финансирование для реабилитационного центра и своей научной деятельности. Не без влияния Хидана, конечно.       Обычно Сасори спокойно реагировал на остроты Хидана встречной колкостью, но сейчас ему было не до игр. Он встал с постели и направился к раковине.       — Как поживает его высокопреосвященство? — задал он дежурный вопрос, и, открыв вентиль, принялся умываться.       — Великолепно. Твои настойки ему помогают. Даже потрахался пару раз. Он доволен.       — Замечательно, — сказал Сасори, рассматривая свое отражение в зеркале. Глаз выглядел гораздо лучше. Склера чистая, белая, и лишь в уголке глаза оставалась сетка лопнувших капилляров. — Как я и ожидал, — пробормотал он задумчиво.       — Ага. В отличие от здешних жильцов. Что-то вы дохните тут как мухи.       Сасори обернулся.       — Хочешь сказать, Хируко мертв?       — Да, старый пердун прошлой ночью отдал Богу душу.       — Да упокоится с миром, — произнес Сасори, перекрестился, и продолжил приводить себя в порядок.       — Я думал, ты будешь усираться от счастья.       Сасори тоже так думал, правда, в иной формулировке. И все же новость радости не принесла. Сасори поймал себя на мысли, что ему даже немного жаль. Бред какой.       — Вряд ли ты приехал из самой столицы только для того, чтоб сообщить о кончине Хируко.       — Ты прав. Кто такая Сакура?       Сасори окаменел от неожиданности. Он увидел в зеркале, как Хидан за его спиной довольно осклабился.       — Кто? — хмуро переспросил Сасори через плечо.       — Ты мне скажи. Ты так томно шептал это имя во сне.       Сасори вскинул брови.       — Ты сидел тут, пока я спал?       — Ты увиливаешь от вопроса.       — А ты брешешь. Ничего я не шептал.       Тут из коридора послышались встревоженные голоса. Дверь в палату приоткрылась, и в проеме показалась дежурная монахиня.       — Отец, вы проснулись! — воскликнула она. — Как хорошо! Там Сакура! Вам лучше поспешить!       Сасори обреченно закрыл глаза, чтоб не видеть победоносно сияющую рожу Хидана.       — Sanctus merda*, — тихо процедил он сквозь зубы и потер переносицу. У этой девушки, помимо особенных рук, еще и поразительная способность держать его в постоянном напряжении.       — Что, черт возьми, опять стряслось? — спросил Сасори, направляясь к выходу.       — Ее руки! — невнятно ответила взволнованная монахиня, но этого было достаточно, чтоб у Сасори все внутри похолодело. — У нее ожоги!       — Где она?       — В процедурной! — крикнула монахиня вслед уже бежавшему по коридору Сасори.       «Черт! Черт! Черт! Только не руки!»       Он ворвался в процедурную, громко хлопнув дверью о стену и перепугав монахинь, оказывавших помощь Сакуре. Она сидела на кушетке, на ней был садовый фартук, в волосах застрял лист от какого-то растения. Значит, все случилось в оранжерее. Сасори подошел и аккуратно осмотрел ее опухшие, покрасневшие, покрытые волдырями руки.       — Я уже приняла антигистаминное и промыла руки, — сказала Сакура.       Сасори одобрительно кивнул, подошел к шкафу для медикаментов и достал из ящика мазь от химических ожогов. Затем, опустившись перед Сакурой на одно колено, принялся бережно наносить мазь на пораженную кожу рук.       — Ваш глаз… — промолвила Сакура.       — В порядке, — коротко бросил Сасори. Все, что сейчас было важно — это она. И ее руки.       — Ты же не трогала гераклиум. — Он не столько спрашивал, сколько констатировал факт. Сакура не идиотка, должна же знать, что это за коварное растение.       — Вы имеете ввиду борщевик?       — Да.       — Нет, конечно. Я к нему не подходила и все время работала в перчатках. Зудеть и припекать начало после того, как я их сняла.       Сасори прекратил втирать мазь и пристально посмотрел на нее. Она ответила таким же прямым и красноречивым взглядом.       Кто-то натер садовые перчатки изнутри листьями гераклиума. Такие ожоги и пузыри бывают только от фуранокумаринов*, которые в нем содержатся. Кто-то, кто знал о высокой токсичности гераклиума и имел доступ к оранжерее.       — Приведите сестру Саю, — велел Сасори монахиням и продолжил обрабатывать руки Сакуры.

***

      — Я по вашему дура? — взвилась сестра Сая.       Она выглядела великолепно. Гнев очень шел ей к лицу. Презрительно вздернутый подбородок. Янтарные глаза сверкали хищным блеском. Словно прекрасная Медуза Горгона, пытающаяся взглядом обернуть всех вокруг в камень. Для полного сходства не хватало извивающихся змей вместо черного велона.       «Так ей было бы даже лучше», — подумала Сакура.       — По-вашему, я настолько тупа, что могу обмазать перчатки ядом, не сообразив, что все будет указывать на меня? — продолжала возмущаться сестра Сая. — Зачем мне вообще это делать?       — Не знаю, сестра, зачем люди вообще причиняют зло? — со спокойной язвительностью в голосе ответил Сасори вопросом на вопрос.       — Я не святая, но этого не делала.       — Ключи есть только у вас.       — У вас тоже, — ввернула сестра Сая. Ее губы слегка изогнулись в злорадной усмешке. — Как и ключи от медицинского шкафа, откуда Эва стянула кетамин.       О, это был дерзкий ход. Прямо настоящая словесная пощечина. В этом считывалось что-то личное. С чего бы сестре Сае бросаться такими замечаниями? С чего бы ей так бурно реагировать, если она непричастна? И почему Сасори это так задело? Его лицо потеряло всякое выражение и стало холодно-непроницаемым. Было ли у них что-то? В голову снова полезли туманные намеки Кабуто. И та сцена в церкви, в которой сестра Сая что-то шептала ему на ухо.       — Может, перчатки предназначались не ей, а мне! О таком варианте вы не подумали, отец? Может, вы же их и натерли, чтоб поквитаться со мной за то…       — Или наоборот, — перебил ее Сасори. — Они были предназначены для меня, за то, что я отверг ваши домогательства. Ведь за вами уже числятся подобные грехи, не так ли? Такого контрудара сестра Сая не ожидала. На скулах проступили желваки, ее ладони сжались в кулаки — вот-вот яростно набросится на Сасори.       — Боже, какая потрясающая драма! — внезапно раздался чей-то голос.       Все разом повернулись к двери, где в проеме, опершись о косяк, стоял незнакомый Сакуре мужчина. Судя по классическому черному костюму с колораткой, тоже священник. А судя по озорным искоркам в глазах, получал удовольствие от разворачивающейся интриги. Высокий, плечистый, элегантно зачесанные назад пепельные волосы. Видимо, церковь пересмотрела свою стратегию по заманиванию новых прихожан и сделала ставку на соблазнение запретным плодом, в качестве которого выступали священники модельной внешности.       — Это отец Хидан, — представил его Сасори. — Секретарь его высокопреосвященства кардинала Венти. Кажется, вы приехали по его поручению?       — Не совсем, — возразил отец Хидан, — скорее по поручению Конгрегации Доктрины Веры.       Сестра Сая вдруг сильно побледнела, руки сложила перед собой, глаза опустила в пол. Вежливо поздоровалась. Сама кротость и смирение. Сакура подивилась такому резкому преображению.       — Конгрегация Доктрины Веры? — вопросительно повторила Сакура.       — Ведомство, отвечающее за чистоту вероучения и морали, — кратко объяснил Сасори.       — Звучит как инквизиция.       — Это она и есть, — кокетливо улыбнулся отец Хидан. — Полвека назад случился небольшой ребрендинг. Теперь мы никого не сжигаем. Публично, — пошутил он и подмигнул.       Сакура натянуто улыбнулась в ответ. Ее смущало то, как цепко он на нее смотрит.       Инквизитор. Ясно, почему сестра Сая так испугалась. Кажется, у нее скандальное прошлое.       «О да, она та еще сука», — сказал однажды о ней Сасори.       Неужели он правда ее отверг? Или это был всего лишь ловкий прием?       — Хорошо, мы здесь закончили, — объявил Сасори. — Сакура, вам пока противопоказан любой труд. И придется носить хлопковые перчатки, чтоб на руках не осталось шрамов или пятен. Я распоряжусь, чтоб вам принесли все необходимое, а пока идите и отдыхайте. А вы, сестра Сая, больше не допускаетесь в оранжерею. Прошу сдать ключи. О вашем наказании поговорим позже.       Сестра Сая замялась. Было слышно, как она проглотила ком в горле. Затем нервным движением достала из кармана кольцо с ключами и с пластиковым брелком-биркой «оранжерея» и положила на стол.       — Бог свидетель, я этого не делала, — дрожащим от обиды голосом сказала она и быстро скрылась за дверью.       Кажется, она не лгала. Кто-то другой пробрался в оранжерею и отравил перчатки. Возможно, тот же, кто отравил и чай. Тот же, кто помог Эве…       Сакура встретилась взглядом с Сасори. Он думал о том же.