В тени великих

Джен
PG-13
В процессе
3
автор
Размер:
28 страниц, 4 части
Описание:
Эарнил никогда не рвался к подвигам, но дёрнул кто-то связаться сначала с палантиром, а потом и таинственным призраком по имени Лунфаир, который приказал искать последнего дракона Средиземья... В этом круговороте злоключений им с Лунфаиром пришлось бы очень туго, не окажись они в тени великой Войны Кольца, когда сильным мира сего до них уже не было никакого дела. И пока доблестные герои спасали Средиземье и заслуживали своё место в будущих легендах, они сами пытались просто спастись.
Посвящение:
Динь-Динь, с которой это началось, и Голубой Луне, которой продолжилось
Примечания автора:
Я честно старалась вписаться в события канона и не переиначивать их, но на всякий случай не поставила категоричную метку о согласовании. Мало ли.
На эту работу меня вдохновили мои же (почти) персонажи из другого фанфика, когда я задумалась, как бы они смотрелись в Арде. И получились новые герои с новой историей, хотя некоторые параллели заметны.

Также здесь я перетасовала варианты киношных и книжных событий ВК, разные переводы (что касается некоторых имён) и даже добавила чуть-чуть "Теней Мордора". Эээксперименты!

Короче, можете не читать. Но всем любопытным смельчакам я буду рада)
Публикация на других ресурсах:
Разрешено только в виде ссылки
Награды от читателей:
3 Нравится 1 Отзывы 0 В сборник Скачать

II. Узник

Настройки текста
      Не будь Гэндальф пленником в это же время, место на вершине башни всё равно не досталось бы Лунфаиру. Ему бы там слишком свободно дышалось, и дело не только в достатке свежего воздуха. Видеть не только весь Изенгард, но и просто свет было бы слишком весело, к тому же всегда был путь оттуда — вниз, означавший смерть для кого угодно и освобождение для Лунфаира. Пусть мучительное и приносящее невыносимую боль, но освобождение.       Поэтому Саруман отправил дорогого гостя именно в подземелье, оставив его наедине с самим собой.       Со временем, вдоволь налюбовавшись почти непроглядной темнотой и надышавшись сырым воздухом не слишком просторной камеры, Лунфаир с большой досадой осознал, что его лишили шанса на побег: упрятали в темницу, откуда ему не достать никого в крепости — попросту не хватит сил подчинить своей воле. Ловушка захлопнулась. Оставалось утешить себя тем, что он обещал испортить Саруману жизнь — а такое обещание грех не исполнить.       Но однажды ему выпал настоящий шанс всё изменить. Лунфаир не ожидал, что это произойдёт так скоро, а потому бессовестно его упустил…       На противоположной каменной стене вдруг появилось пятно света, разрезанное нечёткими тенями от решётки: кто-то пришёл со свечами и принёс частичку света в полное мрака подземелье. Лунфаир и до того момента слышал торопливые шаги, но встречать гостя не спешил, а всё сидел на полу в бесконечном ожидании, прислонившись спиной к запертой двери.       — Покажись! — сорвалось вдруг с уст пришедшего. Этот голос принадлежал Гриме Гнилоусту. Тут же отрадное чувство затеплилось в груди — не то надежда, не то злорадство. Но Лунфаир усмирил эмоции и произнёс с лёгкой усмешкой:       — Твоё счастье, что тебе редко удаётся вырваться из Эдораса, Грима. Иначе скорбная весть настигла бы тебя гораздо раньше. Хотя… Действительно ли она для тебя скорбная?       Он неохотно встал и подставил лицо дрожащему пламенному свету, проникавшему в камеру сквозь зарешёченное окошко. Нет, он ни разу не был рад видеть Гриму, и это чувство было взаимным, но здесь и сейчас Лунфаир не мог представить для себя лучшего собеседника.       — Ты явился посмотреть на меня. Конечно, чего ради ты мог ослушаться приказа Сарумана оставить меня в полном одиночестве?       Даже в тёплом свете трёх свечей Грима был очень бледен. Он впился взглядом в лицо Лунфаира, не говоря ни слова и тяжело дыша, а того словно распирало блаженное злорадство. «Это… правда», — услышал он его мысли, но вслух было произнесено совсем иное:       — Как ты посмел?!       — Посмел что? — с деланной беспечностью спросил он состроил самую невинную мину.       — Ты… Ты сам знаешь! — яростным, свистящим шёпотом произнёс Грима.       Лунфаир и впрямь прекрасно знал, что дело совсем не в предательстве, из-за которого он и стал изгнанником, но хотел помучить Гриму, услышать настоящую причину из его собственных уст. Но также он знал, что вряд ли добьётся этого без своих чар, поэтому просто наслаждался его метаниями. Наконец он как будто догадался и с беспечной улыбкой показал на своё лицо:       — Ах, ты об этом? Это была случайность, клянусь! Он просто встал на моём пути, вот и всё. Кто же знал, что этим несмышлёнышем был именно твой отпрыск? Хардинг, сын Гримы… Я и сам был удивлён. — Он тихо засмеялся и вдруг резко посерьёзнел, заглядывая Гнилоусту прямо в глаза. — Ты предпочёл бы о нём забыть, но тут так некстати явился я в его облике… Что ж, любуйся! Чуть меньше года прошло с тех пор, как дух Хардинга уступил место моему. Можно считать его погибшим. А ты узнал об этом только сейчас.       — Тебе не место в Изенгарде, предатель, — дрожащим голосом ответил Грима и отвёл глаза. — Ни в этом, ни в каком-либо другом облике.       — Пустые слова! Так освободи меня, и я уйду. Только вот меня сюда засадил Саруман, значит твой хозяин думает, будто мне здесь самое место. Не станешь же ты идти против его воли? Хотя ты уже здесь… Было глупо приходить ко мне, очень глупо.       Грима нервно дёрнулся ему навстречу и процедил сквозь зубы:       — Попытаешься залезть в голову и мне? О-о, у тебя ничего не выйдет, ведь Саруман учёл это. Можешь больше не рассчитывать на свои чары, не тебе тягаться с Белым Магом в могуществе!       — Встречал ли я когда-нибудь раба, который так бахвалился бы своим хозяином?       Гнилоуст опустил подсвечник и перевёл взгляд чуть в сторону. Верно, он не мог долго смотреть на Лунфаира, точнее на то лицо, под маской которого пряталась его душа. Спустя время, будто что-то вспомнив, он сказал:       — Как бы то ни было, взгляни, где сейчас я, а где ты. И ты уповаешь, чтобы я стал твоим ключом к спасению. И я, по-твоему, после этого презренный раб?       Лунфаир прищурился, склонив голову набок, и его молчание вдруг придало Гриме смелости.       — Конечно, ты у нас обладаешь силой, коварный владыка разума! Да только всё это время, что ты был на услужении в Изенгарде, Саруман не позволял тебе хоть на шаг приблизиться к настоящей власти. Тебе никто не верил с самого начала…       — Хочешь сказать, в отличие от тебя? — перебил его Лунфаир. — Пусть так. Но не спеши кичиться тем, что король Рохана оказался в твоих руках, а не моих. Дело не в твоей слепой верности, купленной за смешную цену, и не в моём, смешно сказать, предательстве… Тебя Саруман не боится, вот и всё. У тебя нет своей воли, которая может повредить его планам, и только поэтому он в тебе уверен. — Он лучезарно улыбнулся.       Казалось, Грима с трудом выносил звук его голоса. Он боролся внутри себя с чувством, которое привело его в темницу, и наконец не выдержал:       — Я не хочу больше слышать тебя!       Он быстро развернулся, отчего свечи в его руке едва не погасли, и стремительными шагами пошёл прочь. Тотчас же властный голос, до боли знакомый, но почти стёршийся из памяти, громко приказал:       — Не хочешь, но будешь слушать, пока я сам тебя не отпущу! — Своды подземелья отразили его гулким эхом, и Грима отчего-то застыл, не в силах совладать с ним. — Ты всегда меня презирал, а теперь просто возненавидишь. И совсем не потому, что я отнял у тебя сына, а потому что посмел вернуть! — резко выкрикнул он и, ударив ладонями по двери, прильнул к прутьям. — Посмел вернуть единственное напоминание, что когда-то ты был человеком. Во что же ты превращаешься сейчас?       Грима, стиснув зубы, с силой сжал в руке подсвечник и согнулся, будто под тяжестью.       — Убирайся… из моей… головы! — только и смог промолвить он, ощущая на себе гнёт чар Лунфаира.       — Ух ты, проблеск воли! Неужели ты ещё способен на это? Или Саруман так хорошо защитил свою собственность от посягательств? — развеселился тот. — О, сколько противоречивых мыслей и чувств кипят внутри тебя! Но ты боишься говорить, что на самом деле у тебя на уме, будто это обожжёт твой язык. А я скажу… Ты ощущаешь в себе вину и великую ненависть — ко мне, к себе, к Саруману, даже к несчастному Хардингу. — Голос Лунфаира стал вкрадчивым и совсем тихим. — И ты знаешь, что обречён ненавидеть до конца своих дней. Ты раб, хотя когда-то был человеком, и обещанного уже не получишь. Таков Саруман: он обменял твои верность и остатки достоинства на какую-то призрачную надежду, что тебе за твои заслуги что-то достанется… Ха-ха! И без Веуро я вижу твоё будущее: в лучшем случае ты будешь изгнан, как я, а в худшем тебя будет уже не отличить от чудовищ, что носят знак белой длани на своих мордах. Скоро он и тебя пометит.       Грима вдруг почувствовал себя на месте Теодена, которому сам отравлял жизнь и волю которого он ослаблял с каждым днём. Что-то жгло его глаза: не то осознание собственной беспомощности перед Лунфаиром и Саруманом, не то живое напоминание о постылом прошлом — облик отвергнутого сына. По бледной щеке покатилась слеза. Он ничего не сказал.       — Я чувствую твою боль. — Голос Лунфаира зазвучал мягко, понимающе. Издевательски обманчиво. — Но скажи это кто-то другой, что бы изменилось? Я просто бессмертный дух, лишённый тела, и это лишь роковая случайность, что именно Хардинг стал моей новой смертной оболочкой. Ведь знаешь, я часто вселяюсь в тело своего убийцы: зачастую у меня просто не остаётся выбора. И каком-то роде это расплата — око за око, жизнь за жизнь. А он как раз дерзнул поднять на меня оружие… Эй! Стой!       Грима неожиданно сбежал — от его голоса, от его чар. Он ужом выскользнул из приготовленной ловушки и унёс с собой свет. Лунфаир в последний момент попытался достать его усилием воли, но лишь натолкнулся на неизвестную преграду — Грима оказался вне его досягаемости. Его не удалось подчинить до конца и удержать. Шанс выбраться из темницы был окончательно упущен.       — Вот же!.. Саруман! — злобно выпалил он, ударив кулаком в запертую дверь. — Защитил от меня этого мерзавца!       Лунфаир шумно выдохнул, пытаясь успокоиться. Напрасно затеял эту игру с обличением чужих чувств, которую так любил. Направь он больше сил на Гриму, смог бы обратить его против собственного же повелителя, а теперь сам себя обрёк на прозябание в изенгардском плену.       — Неудача за неудачей, — тихо проговорил он, привалившись к сырой каменной стене. — Какой же я молодец…       В качестве слабого утешения он попробовал мысленно воззвать к Эарнилу, чтобы узнать, что тот хотя бы до сих пор жив и не схвачен силами Гондора или Мордора — неважно. Посланник оказался в порядке, но ждать, пока случится чудо и он впрямь исполнит данное ему поручение, пришлось бы слишком долго. Это утешение и вправду оказалось очень слабым. И всё ближе подкрадывалось осознание, что, возможно, в этот раз Лунфаир был обречён.

***

      Единственное, в чём был достаток, — это время. Дни текли за днями, и в их ровном течении не было ни одной стремнины, которая могла бы развенчать тоску. Даже не так. Это была не спокойная река, а застоявшееся болото. Лунфаир потерял счёт времени, и порой ему казалось, что он застрял в одном нескончаемом, просто мучительно длинном мгновении. Оставалось развлекать себя лишь собственными думами, которые становились всё более тяжёлыми и удручающими.       За те несколько дней, что Лунфаир провёл в заточении, он пришёл к одной мысли: на самом деле его тюрьмой были не каменные стены, а одиночество, которое ему обеспечил Саруман. Никто к нему не приблизился за это время, а Грима снова отбыл в столицу. Даже каменные стены не стали бы помехой, окажись во власти Лунфаира хоть самый завалящий орк — он мог бы превратиться если не в орудие, то в игрушку, которая не дала бы ему окончательно сойти с ума.       И вместе с тем каждый день в ушах Лунфаира звенело эхо непрекращающейся орочьей работы в шахтах Изенгарда. Один раз ему посчастливилось застать даже построение огромной армии, и тогда от громоподобного, поначалу беспорядочного топота было некуда деться.       — Это только учения, — раздражённо сказал он сам себе, когда ревущая и марширующая толпа рассосалась. — Что же будет, когда Саруман действительно выдвинет свою армию на бой?       О, ему было несложно представить многотысячное войско закованных в броню уруков, в кровожадном задоре скандирующих имя своего повелителя и готовых пойти на уничтожение свободных народов Средиземья, до которых Лунфаиру решительно не было никакого дела. Но тогда бы ему пришлось забыть о своём покое.       И в тот же миг само собой вспомнилось его обещание испортить магу жизнь…       Лунфаир всегда справлялся с такими задачами, а до тех пор его останавливало лишь то, что он пока не находил достойного способа сделать это. Он был совсем один, снедаемый своими мыслями или мучимый шумом, но сейчас его настигло маленькое прозрение: он не один. У Сарумана есть и другой пленник.

***

      Саруман Белый не подозревал о замыслах Лунфаира: просто подозревать, когда точно знаешь, на что может пойти уже состоявшийся предатель, было слишком мелко. И лишь потому маг не удостоил его никаким вниманием, зная, что именно это ослабит и иссушит его в темнице, пока непобедимая армия Изенгарда готовится и ждёт своего часа. Правильным решением было вовсе забыть о нём, чтобы не искушать своим интересом.       Однако пришёл день, когда ему пришлось вспомнить, на что способен Лунфаир…       Едва только отпустив ока-капитана с новым приказом, Саруман услышал слабый голос, вкрадчиво зовущий под сводами главной залы:

О Серый Странник, внемли нам, Подземельным голосам. Не заглушит нас ветра вой, Мы нарушим твой покой!

      Некоторое время Саруман молча прислушивался к песне и думал, что бы это значило. Очевидно, что голос принадлежал Лунфаиру, очевидно и то, что один предатель взывал к другому. Да только к чему был этот отчаянный жест и от чьего имени пел Лунфаир? Ни он, ни Гэндальф не могли облегчить даже своей участи, не говоря уже о помощи друг другу — это и побеспокоило мага.       — Не самого ли себя ты хочешь обмануть слепой надеждой, Лунфаир? — тихо произнёс Саруман. С осторожным любопытством он слушал дальше:

Духов пленённых предшествует зов Освобождению от оков. Ты на вершине, и взор твой далёк, Нас сокрывает глухой чертог. В неволе ты, В неволе мы, Но вместе можем выбраться из плена тьмы. Духов пленённых предшествует зов Освобождению от оков.

      «Освобождение, — усмехнулся про себя Саруман. — Слишком самонадеянно. Тебя может освободить смерть, медленная и мучительная — иной ты и не заслуживаешь».       С силой его колдовского голоса не мог сравниться ослабленный голос заточённого певца, но тот с упорством продолжал разливаться, и его песни неведомым образом просачивались из темницы в тщетных попытках кого-то собою пленить. Саруман сомневался, что Гэндальф вовсе мог его услышать, и потому перестал обращать внимание на пение.       Как оказалось, зря.       Лунфаир не унимался. Каждый новый день Сарумана начинался с далёкого эха его зова и им же заканчивался. Даже во снах ему являлась отчаянное прошение свободы. Призрачный голос негромко, но настойчиво пел, обращаясь к Гэндальфу, но преследовал его — Сарумана, не умолкая даже в шахтах. И теперь слишком часто Белому Магу приходилось слышать имя Серого Странника.       Запертый глубоко в подземелье Лунфаир словно добрался до корня могучего дерева и стачивал об него зубы. Утомляясь от пения сам, он не давал и минуты отдыха Саруману, когда тот нуждался в тишине. Он не мог ни подчинить себе волю, ни прочитать чужие мысли из своего мрачного пристанища, зато каждый раз вторгался в разум со своей песней, не желая замолкать.

О Серый Странник, внемли нам, Подземельным голосам…

      За притворным «мы» Саруман волей-неволей и вправду начал слышать хор неведомых ему голосов, будто сонм призраков действительно восстал из небытия и захватил нижние уровни Ортханка, силясь добраться до хозяина. Или же Лунфаиру действительно удалось ему хоть что-то внушить…       Песня была одна и та же, лишь иногда Лунфаир, как в насмешку, менял слова:

Нам не дозваться до тебя, Но услышана мольба — Как свою пристань корабли, Адресата мы нашли.

      Однажды Саруман вышел на балкон и поднял глаза в хмурое небо. А после, развернувшись, попытался достать взглядом до вершины башни, словно ему хотелось спросить, слышал ли Гэндальф обращённый к нему призыв. И тут, казалось бы, ненадолго замолчавший голос дал знать о себе снова: «О Серый Странник, внемли нам…»       — Доколе? — гневно выпалил Саруман и вновь обратил взгляд к небу.       Сама собой долго копившаяся злоба вылилась в слова грозного заклинания — тотчас же в тяжёлом небосводе неповоротливо задвигались тучи, поднялся ветер, завывая меж шпилями на верхушке башни. Лунфаир, казалось, умолк, или же его голос погасили порывы ветра, но на время Саруману удалось найти покой в шуме непогоды и напряжённом глухом рокоте шахт. И Гэндальф ничего бы не услышал вместе с ним, как не слышал прежде и даже не подозревал, что делит с кем-то свою участь изенгардского пленника.

***

      — Ты на вершине, и взор твой далёк… — Лунфаир прервал пение и устало привалился к стенке. Он не сбился — не мог сбиться, ведь в последнее время дышал постылой даже для него самого песней. И теперь становилось всё сложнее повторять её вновь и вновь, изматывая Сарумана. Он не всегда пел вслух, но так его слова казались внушительнее и громче, чем посылаемые мысленно. Это его и выматывало.       Лунфаир действовал на измор, всё ещё надеясь посостязаться с Саруманом в терпении. Но казалось, что ничего не меняется — а смена обстоятельств ему и была нужна. Нечего было уповать на освобождение, это слишком наивно. Он пел, Саруман слушал, и мучились от этого оба. И если сначала у него было достаточно сил и задора, чтобы, окутанным тьмой подземелья, кружиться в изящном танце, или играть с мотивом песни, изменяя его так и эдак, или на ходу сочинять новые строчки, поддевая ими Сарумана, то сейчас ему оставалось только неустанно повторять одно и то же.       — Ты не сможешь! Ты не сможешь слушать меня вечно, Саруман! — почти прокричал Лунфаир, и гулкое эхо повторило его слова. — Пока я здесь, эта проклятая песня будет преследовать тебя, и, неровен час, Гэндальф действительно её услышит!       От охватившего его исступления он упал на колени и надрывно закашлял. Хрипота неумолимо подбиралась к горлу, пока лишь понемногу царапая голос и лишая Лунфаира силы. Будь он сам каменной стеной, с его трещин уже посыпались крошки. Но он готов был принести себя в жертву своей упёртости, лишь бы не дать Саруману и дальше безбедно претворять свои планы в жизнь.       — О Серый Странник, внемли… нам… — из последних сил пропел он и, ослабленный, распластался на полу без чувств.       Когда пришёл в себя, Лунфаир даже не попытался встать. Лишь попробовал спеть очередную строчку и понял, что в конце концов сорвал голос.       — Доигрался, — просипел он и болезненно усмехнулся. «Саруман не заслуживает этой передышки», — продолжил он про себя и приготовился к очередной выматывающей партии. Но было тяжело браться за это снова, пусть даже мысленно, повторять одни и те же обманчивые строки, которые были призваны лишь вывести из себя Сарумана.       Маг не спешил что-либо предпринимать, чтобы облегчить свою участь. Терпеливо ждал ли он, пока Лунфаир изведёт сам себя, или тот просто сдался раньше него — непонятно. И всё же вопреки обвинениям Гэндальфа, Саруман ещё не променял мудрость на безумие и потому до сих пор не потревожил Лунфаира своим или чьим-либо ещё визитом, который мог бы стать хорошим подспорьем для побега.       Но Лунфаиру было невдомёк, что Саруман каждый раз, слыша его голос, готовился взвыть и всеми силами пытался заткнуть его. Но какие бы заклинания он ни творил, рано или поздно опостылевшая песня находила лазейку и прорывалась сквозь искусственное безмолвие.       Он действительно был близок к цели: маг уже думал, как избавиться от отравителя покоя, ведь чаша его терпения оказалась полна. И даже будучи в таком взвинченном состоянии духа, Саруман удерживал себя от опрометчивых решений. Пленник сам подсказал ему, когда действовать.       А сейчас Лунфаиру уже не хотелось продолжать своё выступление, затянувшееся на много дней. Не хотелось даже приносить страдания Саруману — тяжело было отыгрываться, когда это отзывалось болью в нём самом. Он лёг на бок и, подтянув согнутые ноги к животу, закутался в тонкий плащ. Лунфаир понимал, что тем самым демонстрирует свою беспомощность, но хотел хоть на секунду ощутить тепло, чтобы разбудить в себе силы двигаться дальше и прокладывать путь к освобождению.       Миг его бессилия был замечен.       Он не ожидал, что в скором времени среди гула шахт услышит чьи-то шаги. Да не просто шаги — по коридорам топали несколько орков, не оставляя сомнений, что сейчас его настигнет кара за устроенную самодеятельность. И это вызвало лишь облегчение.       Наконец — скрежет замочной скважины и звук отворяемой двери. Отвыкшие от света глаза зажмурились от внесённого в камеру факела, который держал в неуклюжих лапах какой-то орк. Ещё несколько силуэтов возникли в проходе и обступили измученного и осунувшегося Лунфаира.       «Сработало!» — облегчённо подумал он, слабо улыбнувшись, и даже поднял руки, сдаваясь оркам. Один из них с глухим рычанием заковал его в кандалы, довольный, что пленник не оказывает сопротивления.       — Поди сюда, — рявкнул другой орк, что-то нёсший в руках.       Лунфаир настороженно склонил голову, пытаясь прознать о его намерениях, но это промедление только подстегнуло конвоиров к тому, чтобы перестать церемониться. Они тут же толкнули его навстречу орку, сильные когтистые лапы обхватили его со всех сторон, чтобы даже не посмел вырываться, и кто-то начал силой вливать ему в глотку противную жижу из фляги. От того, как она обожгла истерзанное горло, Лунфаир света невзвидел, а сразу за этим взгляд начала заволакивать сизая дымка.       Последним, что он успел осознать, был накинутый на голову грязный мешок. Остальное же провалилось в небытие.
Примечания:
Желаю в каждом доме такого соседа.
Мотив "саундтрека" - https://vk.com/wall-144236536_2145

Грима мне немного напомнил Вергилия из DMC в том плане, что очень трудно представить, откуда у него взялся сын. Но что поделать, моя гениальность меня порой пугает.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты