Триггеры

— Чувак, это погано. Это очень погано. Робби уныло наблюдал за тем, как Йенс поглощает свой обед, и завидовал его аппетиту. Несмотря на то, что он с утра ничего не ел, сейчас ему кусок в горло не лез. А еще ему мерещилось, что абсолютно все глаза в их школьной столовке направлены на него одного. В принципе почти так и было. Иногда он украдкой смотрел по сторонам и замечал, как люди за столиками перешептываются, глядя на него, как показывают что-то в телефонах друг другу. Это могло быть простой паранойей, ведь правда? Ну неужели людям больше нечего обсудить и показать друг другу? Это могли быть видео с котиками, досужие сплетни, фотки с вечеринок, да что угодно. Мир не вертится вокруг тебя, Робби Ийзерман. Вертится. Сегодня еще как вертится, подумал он с тоской. Йенс окунул картошку в кетчуп, а потом отправил ее в свой прекрасный рот. Этот рот на мгновение отвлек Робби от дурных мыслей, успокоил. Боже благослови эти губы, все, что эти губы могли бы сказать, все, что они могли бы сделать. Когда Робби в очередной раз почувствовал, что поплыл, он вспомнил о родинке. Так откровенно пялиться на губы лучшего друга нельзя. Поэтому постарайся смотреть ему в глаза, нет, в глаза тоже нельзя. Смотри на родинку, Ийзерман. — Но две недели…чем вы будете там заниматься? — Я вообще без понятия. Он сказал, чтобы я ждал его после уроков в фойе. Мне пиздец, Йенс. Если этот козел Дасет позвонит маме…черт, она распсихуется, а отец будет строить из себя папашу и учить меня жизни. Только этого мне сейчас не хватало. Йенс улыбнулся, родинка под глазом «спряталась». У Робби от этого дыхание перехватило. Он подумал о том парне и взбесился на самого себя. Если бы только можно было, он бы сейчас упал перед Йенсом на колени и начал бы вымаливать у него прощения за то, что пусть на минуту, но его мысли оседлал другой. — Дасет только пугает, не парься. Никому он не позвонит. Ну что он скажет твоим родителям? То, что школе вообще похер, кто шарится по ее двору и зданию по ночам? То, что она допускает, что ученики ходят по крышам и ставят под угрозу свои жизни? — А двери? — Робби, конечно, полегчало от его слов, но какое-то напряжение он все равно ощущал. — А что двери? Твои предки знают, какой ты. Да ты же мухи не обидишь, ты не злился даже когда смотрел как играют Ньюкасл и Манчестер Юнайтед. Родители поймут, что тут все не так просто, и что-то тебя выбесило. — Бро, это был матч 1996 года, мы смотрели его в записи раз пять, с чего мне вообще было злиться. — Ну не знаю, — Йенс пожал плечами и потянулся за соком. — Я вот злюсь каждый раз. Ты святоша, ясное дело, с нихуя двери ломать ты не будешь. Робби замолчал на какое-то мгновение, обдумывая все, что сказал Йенс. В этом была толика правды. Действительно, чего он так распереживался. За все свои шестнадцать лет он ни разу не доставлял родителям хлопот. Он был самым лучшим сыном на свете, молча слушал их ругань, пытался что-то советовать, что одному, что другому, прилежно учился и никогда не жаловался на то, что временами они оба забивали на него болт. Почему бы сейчас, даже если Дасет и позвонит, им не войти в положение Робби? Один единственный раз им-то это уж точно должно быть под силу. — Ты прав. Ты чертовски прав, спасибо. — Не за что, дружище, — Йенс протянул руку, и потрепал его по волосам. Робби завис на пару секунд, но быстро вернулся в реальность. — Слушай…а ты знаешь этого… Сандера? — Сандера? — переспросил Йенс, задумался, как будто пытался вспомнить, где уже слышал это имя. — Аааа! — протянул он радостно. — Чудик, — усмехнулся он. — Но забавный. — Стоп, — удивился Робби. — Ты с ним знаком? — Познакомились в день рыбного путча. — Какого такого, нахрен, рыбного путча? — Обычного рыбного путча. — Понятнее от этого не стало, — проворчал Робби. — Он протестовал против жареной сельди в столовой. Робби замер с зеленой фасолью, поднесенной ко рту. — Ему не нравилось, как пахнет жареная сельдь, — Йенс пожал плечами и впервые в жизни Робби не хотелось наслаждаться его болтовней, растягивая момент, ему хотелось поторопить его, сказать, что бы рассказывал побыстрее. — Он уселся на стол и объявил, что каждого, кто в тот день откажется от жареной сельди, ждет пиво за его счет. — Бред какой, — Робби рассмеялся. — Бред ни бред, но сельдь пропала, смекаешь? — Йенс подмигнул ему. — Почему я об этом не слышал? Я его вообще только сегодня впервые увидел. — Нуу…это было месяца полтора назад. Ты был…ну… — Йенс как-то замялся. Такое редко случалось, только если в разговоре ему приходилось упоминать маму Робби. — Когда с твоей мамой произошло…ну… — Я понял, понял. Они поймали скорбную тишину. Но ненадолго. Йенс попытался разрядить обстановку. — У тебя есть предположения, кто повесил ту штуку? — Ни одного. — Кто-то втюрился в малыша Робби, — дразнил его Йенс. — Втрескался по самое не балуйся. Робби его воодушевления не разделял. Его все это здорово пугало. И что-то подсказывало ему, что это еще не конец. Что все это выльется в какой-то лютый пиздец. Он не был уверен, что сможет его разгрести. Ему не нужно было такое внимание, он вообще начал думать, что человек, который это сделал не совсем здоров. К своей еде Робби так и не притронулся. Каждый раз, когда он просто думал о директоре и родителях, о проклятом тесте, живот так выкручивало, что аппетит пропадал абсолютно. Он тысячу раз натыкал на вилку свой салат, но в рот его так и не отправил. Его концентрация на физике была нулевой. Все, что он мог делать так это безнадежно пялиться в окно и ловить замечания преподавателя. Все чего ему хотелось, так это отмотать этот день в самое начало, и прожить его по-другому. Но потом он подумал, что это совсем не помогло бы. Потому что с надписью он бы ничего не поделал. Он с особенной грустью попрощался с Йенсом. Надо же, еще утром он был уверен в том, что успешно напишет тест, а потом отправится в скейт парк, а сейчас стоял в пустеющем фойе и ждал чувака, которого, как Робби показалось, просто от него тошнит. Прошло пятнадцать минут, тридцать. Но никто не являлся. Фойе полностью опустело. Робби начинал злиться. Что если просто уйти отсюда прямо сейчас? Никто этого не заметит, так? Плевать на все. Он сделал шаг по направлению к выходу, чувствуя облегчение, представляя, что день может неплохо закончиться. Потому что Йенс, наверняка, все еще тусит в скейт парке, и Робби вполне к нему успеет. Но остановился почти сразу. Пусть он не виноват в том, что случилось. Но ведь он наказан. И игнорировать это наказание — значит ослушаться, ослушаться старших. В нем, как в пятилетнем малыше, все еще жила стойкая уверенность в том, что СТАРШИЕ лучше знают, как поступать. Он не мог ослушаться, хоть и хотел. Он никогда не проявлял неуважения, до сегодняшнего дня. И, несмотря ни на что, его коробило от собственного поведения. Ему хотелось извиниться перед всеми. Конечно, он остался на месте. Прошел час. — Ийзерман, ты чего тут…я же сказал тебе… — директор Дасет был возмущен. Впрочем, он, кажется, сразу понял, что на этот раз Робби не виноват. — Иди за мной, — он что-то еще бурчал себе под нос, но Робби не слышал. Они шли по знакомым коридорам, а потом остановились у кабинета, мимо которого Робби ходил сотню раз, думая, что это какая-то кладовка. Директор подергал ручку. Заперто. Со злостью вытащил ключи из кармана пиджака, открыл, дверь распахнулась. И Робби знатно прихуел. Это была какая-то Нарния. Никогда он бы не подумал, что за этой дверцей скрывается что-то помимо швабр и тряпок. А скрывались тут книги, сотни книг. Он услышал музыку, как будто звучащую из чьих-то наушников, почувствовал запах пыли и сигарет. Увидел белоснежный затылок и кожу, которая контрастировала с волосами, «кожаную» спину, стянутый ботинок. Это был Сандер. И Сандер спал на ложе из книг, повернувшись спиной к выходу. Робби почему-то растерялся от этого зрелища. Замер. Тогда как Дасет нашелся сразу. Подошел, выдернул один наушник из уха Сандера. А тот от неожиданности скатился со своего книжного ложа и уставился на директора растерянно. — Мое терпение не бесконечно, — он увидел раскрытое окно, и, наверное, тоже почувствовал запах сигарет. — Филипп, будить людей так внезапно… — Ты наказан! Снова! — Я наказан с тех пор, как перевелся сюда. Что еще можно мне впаять, — он рассмеялся. Так беззаботно, а потом взглянул на Робби и потух. Робби стало не по себе, и даже жаль его. Ему так неприятна компания Робби… Он почувствовал себя просто ужасно, как в детстве, когда становился случайным свидетелем родительских ссор, и не мог заставить себя просто убежать в свою комнату. А слушал все это до конца, чувствуя себя виноватым, потому что понимал, что они все еще вместе только из-за него. Если бы его не было, они бы разошлись и были счастливы по одиночке. — Еще один проступок… — И что тогда? Что вы сделаете? Директор смотрел на него долгим немигающим взглядом и Робби понимал, что между ними сейчас происходит один из тех разговоров, для которых слова совсем не нужны. Это снова показалось ему странным. — Ийзерман, если увидишь, что он курит или отлынивает, сообщай мне. Робби даже секунды не понадобилось, чтобы подумать над ответом. — Я не собираюсь стучать. Он вообще был глубоко возмущен тем, что Дасет подумал, будто Робби из таких людей. Сандер сидел, прислонившись спиной к книгам, в одном ботинке и с одним наушником в ухе. Он смотрел на директора с выражением «ну что, съел», а на Робби с выражением «мне все равно не нравится твоя компания». Ну и похуй, со злостью подумал Робби. Плевать. Вот просто какое ему дело до мнения какого-то чувака, о котором он вообще ничего не знает, да и знать ничего не хочет. Он просто выполнит задание, потерпит эти две недели, надеясь, что задание не предполагает разговоров. И все закончится. Он вернется к своей скучной, предсказуемой и прекрасной жизни. Дасет, ничего не ответив на его заявление, вышел. И они остались одни посреди кучи книг и пыли. Сандер присел, чтобы надеть ботинок, а потом взглянул на Робби. — Ты же Роберт? А нет, стой! — он прищурился, как будто настоящее имя Робби было написано у него на лбу очень мелким шрифтом, и он все никак не может разобрать. — Робен? Чертов клоун, подумал про себя Робби, скрестил руки на груди, всем своим видом давая понять, что помогать ему не собирается. — Или Рубен? — Пошел на хер. Сандер криво усмехнулся. — У меня есть несколько правил. Первое — я выбираю музыку. Второе — ты возишься с немцами. И третье — ты занимаешься писаниной. Робби не стал ему ничего отвечать. Не хотелось грубить, а ничего приличного в голове у него не крутилось. — Филипп хочет сделать опись всего этого, — он развел руками вокруг. — И расширить школьную библиотеку, в которой стоящей литературы столько же, сколько мяса в здешних мясных тефтелях, то есть нет вообще, — он выжидающе глянул на Робби. И Робби вдруг подумал, что его глаза совсем не светло-зеленые. Сегодня они серые, как голубиное оперенье. И его кожа…черт она же похожа на…на что… Он что, только что придумал метафору для его глаз? Нужно прекращать это. На самом деле, у него было миллион вопросов к этому парню. Откуда он вдруг взялся? Почему сюда перевелся? Почему наказан? Что за отношения их связывают с Дасетом? Почему Робби раньше не замечал его? Но задавать эти вопросы он не собирался, потому что не хотел докучать. Потому что ясно было, что Сандеру его компания не нравится. А Робби навязываться не привык.