Триггеры

Утром следующего дня Робби смог бы назвать кучу синонимов к слову «плохо». Ему было так плохо, что даже глаза не мог открыть. Не фигурально выражаясь. А в буквальном смысле. Его тело как будто призывало его остаться в постели и никуда не ходить. Вообще-то ему никуда и не нужно было. Он вполне мог пропустить школу, и оставаться дома, пережевывая свое горе. И в первые минут двадцать после пробуждения он даже подумал, что так и сделает. Потом дурацкое «а что если…» лукаво подмигнуло ему, поманило за собой, и Робби подумал — действительно, а что, если…? Что если он придет в школу, и все, что он вчера узнал окажется просто каким-то невыносимым бредом? Сандер, как обычно, встретит его во дворе школы, и они вместе посмеются над тем, как тупо Робби попался на удочку. И хоть это было совсем не смешно, Робби простит его за этот розыгрыш. Простит. Конечно, он его простит, как же иначе. Ведь он любит его. И может то, о чем он подумал это просто глупая фантазия, но даже эту фантазию он должен был проверить. Поэтому Робби встал. Его будильник еще не звенел, и Робби вырубил его заранее. От Йенса было сообщение, которое пришло еще вчера, а Робби даже не заметил. «Чувак, я начинаю беспокоиться. Дай хоть какой-то знак» Будет тебе знак, подумал Робби. Не знак, а целое знамение. Что он подумает, когда увидит меня? Конечно, он свяжет это с тем, что Сандер не приходил в школу. Робби включил свет, и проходя мимо зеркала остановился. Выглядел он, конечно, потрясающе. Кожа из адамантия, «железный человек»…Такое ощущение, что дурацкое и пафосное выражение про то, что «любовь ранит» для Робби вдруг из фразеологизма превратилось в реальность. К его пожелтевшему фингалу и разодранным коленкам, прибавилось еще несколько ранений. Из дома его выпускать не хотели. И Робби их понимал, если бы кто-то из них был бы в таком же состоянии, он бы тоже сделал все возможное для того, чтобы ни Милан, ни Сенне, ни Зои не покинули этой квартиры. Он их терпеливо выслушал, согласился со всеми их доводами и все равно сделал по-своему. Они разозлились, но поняли, что смысла спорить с Робби нет. Он тащился в школу, чтобы развенчать свою дурацкую фантазию. И она, конечно же, развенчалась. А ему вдруг стало так плохо от этого, как будто он сюда шел с действительной верой в то, что увидит Сандера. Не надо было приходить, надо было остаться дома, как ему и советовали. В какой-то момент он даже хотел развернуться и уйти обратно, залечь в своей комнате и не выходить оттуда до тех пор, пока ему не придет письменное извещение о том, что бред в его жизни полностью побежден, и уже можно выйти. Но Йенс, Йенс его заметил сразу, побежал к нему, и встал перед ним как вкопанный. — Мать твою…что…что с тобой произошло, чувак? И почему ты не поднимаешь свой гребаный телефон? Робби даже не успел придумать, что ему по этому поводу рассказать. И он сказал первое, что пришло в голову. — С лестницы упал. — Да не пизди, — взбесился Йенс. — Это все он, да?! Сука, пусть только попадется мне в руки, я ему хребет сломаю! — Сандер тут не при чем. — Да, он у тебя всегда не при чем. Где он вообще? Выкладывай все, и не смей врать. Боже, я ж сразу понял, что он какой-то мутный тип. Не надо было тебя вообще к нему подпускать. Робби чувствовал себя таким уставшим, что у него даже не было сил возражать. Он просто стоял и молча слушал, как бесится Йенс. Какой-то штиль был на душе, как будто он ничего и не чувствует больше, и его удивляло, что Йенс так фонтанирует эмоциями. Единственное, чего Робби сейчас хотелось — так это лечь где-нибудь и заснуть. И проспать часов семьдесят. К счастью, ничего Йенсу объяснять не пришлось, потому что прозвенел звонок, и они пошли на занятия. На Робби снова все пялились, и еще никогда ему не было настолько сильно на это плевать. Если бы прямо сейчас земля разверзлась, и сам Сатана предстал бы перед ним, Робби бы просто обошел его. Он бы даже не обернулся, чтобы спросить, какого, собственно, черта этому Сатане нужно в школе. На уроках он пытался слушать, но ничего не получалось. На истории заснул, и никто даже не будил его до конца урока. Да и в конце он проснулся сам от звонка, и на автомате потащился в следующую аудиторию. И так длилось почти весь день. Ясмина, хоть и смотрела на него с удивлением, только поинтересовалась, как он себя чувствует. Нормально он себя чувствовал, то есть никак. Можно чувствовать себя никак? В какой-то момент это «никак» достигло таких размеров, что он даже о Сандере забыл. То есть, он уже думал о нем, как о какой-то выдумке. Потому что все что между ними произошло пролетело так быстро, что можно было подумать, будто Робби это привиделось. На перемене, когда он в очередной раз перемещался в новый круг ада, то столкнулся с директором Дасетом. Тот удивленно глянул на него. — Ты что тут делаешь, Айзерман? Я же сказал, что выпишу тебе… — Мне не нужны никакие «отгулы». Просто скажите, можно ли пересдать тест и все. Директор посмотрел на него как на дурачка. Наверное, в его карьере это первый ученик, который отказался от шанса законно прогулять школу. — Через две недели. — Хорошо. Спасибо. Робби прошел мимо, а потом вдруг подумал, что понятия не имеет, какой у него сейчас урок. Понадобилось несколько минут, чтобы вспомнить, что уроков-то больше нет. Все это время, шум, который поступал извне, как-то подспудно помогал ему отвлечься, а сейчас…сейчас, что? Просто придется идти домой? И больше ничего не произойдет? Ну, конечно. А что должно было произойти? — Чувак! Йенс догнал его, хотя Робби никуда и не спешил. А Йенс, наверное, думал, что он хочет удрать от него. — Хочешь, пойдем поедим куда-нибудь или завалимся ко мне? Робби поправил рюкзак на плече. Он совершенно не был голоден, и ему казалось, что никогда и не проголодается. Но пойти поесть с Йенсом он все же согласился. Когда они уселись за маленький столик у окна, сделали заказ, Йенс всего пять минут выдержал в молчании. — Ты должен мне все рассказать. Робби вяло на него посмотрел. Конечно, он знал, что Йенс не просто так его сюда позвал. Что будут расспросы, что он будет злиться и все такое. Но Робби не то, чтобы не хотел ему рассказывать, он чувствовал будто все слова застряли где-то в глотке, и чтобы рассказать, чтобы использовать эти слова для рассказа, их придется, каждое, тащить клещами. Он тупо не чувствовал в себе сил для этого. Двадцать первый век на дворе, подумал он, почему люди еще не научились читать мысли друг друга. Какой бы легкой стала жизнь. Рассказать пришлось бы. поэтому Робби решил, что лучше отрезать это от себя сейчас, чем потом бегать от Йенса. — И ты точно не знаешь, кто это был? — спросил Йенс спокойно, когда Робби закончил свой рассказ. Еда, остывшая, лежала перед ними. Никто к ней так и не притронулся. — Я только услышал, что одного из них звали то ли Арни, то ли Арно, и все. — А что с полицией? — А что с полицией? — тупо повторил за ним Робби. — Ну, если Сандер позвонил, то какой-нибудь офицер должен был прийти к тебе, собрать показания, твои свидетельства, описание их внешности в конце концов. А в больнице? Тебе ничего не сказали? — Что мне должны были там сказать? — Я не знаю, — всплеснул руками Йенс. — Например, они должны были вызвать к тебе офицера, потому что ты не совершеннолетний. — С чего им вызывать ко мне офицера? У меня не было огнестрела или ножевого ранения. Йенс задумался. — Наверное, ты прав. Но офицеру ты все равно должен был дать показания. В этой херне участвовал не только Сандер, но и ты. Так что его показаний недостаточно. Если конечно… — Что? — Если он вообще туда позвонил. — Не пори чушь. Конечно, он позвонил туда. — С чего ты в этом так уверен? Прошло уже сколько? Два дня? Я не особо секу в законах, но точно знаю, что тебя либо вызвали бы, либо сами бы пришли к тебе. А так как, ни того, ни другого не произошло, вывод напрашивается сам собой. Этот парень лживый сукин сын. Вот и все дела, — он злобно отодвинул от себя тарелку. И в этот момент из трясины, в которую его почти засосало, вытянулся, сделал рывок тот Робби, который все еще безоговорочно верил Сандеру, которому не нравилось, что Сандера кто-то обзывает, пусть даже Йенс. — Не говори о нем так. Йенс удивленно выпучил глаза. — Даже если он не позвонил, значит у него на то была причина. Он бы никогда не допустил, чтобы со мной что-то случилось по его вине. И он готов был уйти с этими парнями, лишь бы я остался в безопасности. Я знаю, я видел это. — Ты такой доверчивый, — Йенс тяжело вздохнул, — Я вообще не понимаю, как ты дожил до своего возраста и не оказался у кого-нибудь в рабстве, в какой-нибудь Ботсване. — Я не доверчивый. Я просто умею сопоставлять факты. — Дурак, — устало выдал Йенс, поковырял вилкой в тарелке, но потом бросил. — И где же он тогда? Раз он пиздил одного из них, то явно не боится этих парней. Так что я исключаю вариант того, что он прячется. Робби все ему рассказал, кроме того, что болтал отец Сандера. Что Робби никакой не особенный и все такое. Ему казалось если произнести это вслух, то все станет правдой. Черт, он и вправду такой наивный. С чего бы отцу Сандера просто так говорить про него такое? И честно говоря, ему было стыдно говорить об этом Йенсу, потому что Йенс за это бы зацепился. Робби не хотелось слышать это дурацкое — «Я же говорил». — И что теперь? — Я не знаю, что теперь, чувак. — А знаешь что? Плюнь на него! К черту! Да, будет тяжело, попереживаешь немного, но все скоро пройдет. — Ага, — кивнул Робби. — Мы тебе найдем кого-нибудь другого. И думать о нем забудешь! В его понимании «попереживать» немного это сколько? Столько же, сколько и с ним? Всего лишь каких-то несчастных четыре года, при том, что Робби хотя бы был уверен, что ему ничего не светит. Он разозлился на Йенса, хоть и понимал, что это его, хоть и глупая, но попытка успокоить Робби. Потому что…потому что, ну что еще он мог сделать? Мог бы, например, заткнуться. — Спасибо за совет, — Робби поднялся из-за стола. — Но ты даже не поел. — Я не голоден. — Чувак, если я тебя обидел… — Нет, — Робби отрицательно качнул головой. — Мне нужно идти, хочу зайти к маме. — Хочешь, я с тобой пойду? — предложил Йенс. — Нет, я сам. — Ладно, — он смотрел так растерянно, что Робби стало его жаль. За что он на него разозлился? Йенс тут вообще не при чем. И Йенс всегда рядом. Он разозлился на то, что Йенс, хоть и в попытках успокоить, но обесценивал его чувства. И чувства Сандера тоже. Боже, ну какой же он дурак, что после всего того, что произошло, после всего, что услышал, еще верит в какие-то там чувства! Теперь Робби злился уже на себя. Возле больницы он остановился и подумал, хоть бы у мамы все было нормально. Хоть бы она была «в адеквате». Он бы не вынес сейчас ее приступов, и наверное, позорно сбежал бы. Но когда Робби вошел в палату, она лежала в постели и спокойно читала какую-то книгу. Слава богу. Хотя бы тут все в порядке. Конечно, она будет беспокоиться за него, но что еще ему оставалось делать? Не ходить к ней до тех пор, пока все синяки не сойдут? Она повернула к нему голову, а потом быстро поднялась на постели, села, отложив книгу. — Сынок…что с тобой…что с тобой случилось? Робби бросил рюкзак на пол, подошел к ней, сел возле ее ног и положил голову на колени. Как тут было спокойно. Ткань ее платья была такой прохладной, и сама она пахла привычно, прямо как в детстве. Сладкими духами, которыми душилась всю жизнь, еще немного лекарствами. Он обнял ее за талию здоровой рукой, и почувствовал, как ее ладонь легла ему на голову, погладила по волосам. Вот бы можно было застыть так на целую вечность. Даже не говорить, а просто сидеть с этим ощущением покоя. — Мам? — позвал он ее, не поднимая головы. — Что, любовь моя? Ему показалось, что внутри что-то треснуло, а потом с громким звоном разбилось, когда она произнесла эту фразу. «Любовь моя». Всю жизнь, что он себя помнил, она всегда звала его какими-то ласковыми прозвищами, отцу это не нравилось, а она все равно продолжала. «Ты относишься к нему, как к девчонке», — говорил он. «Я отношусь к нему, как к чуду, к моему чуду», — отвечала она. Но Робби все равно было неловко. Когда он стал постарше, даже раздражался на нее, говорил, чтобы звала его просто по имени, потому что кто-то на улице услышал, кто-то из его друзей, и потом его дразнили. Это на нее не подействовало. Сейчас Робби понимал, каким дураком был, пытаясь ограничить ее в проявлении любви. И отец тоже был дураком, думая, что от этих прозвищ Робби вырастет менее мужественным. — У тебя когда-нибудь было такое, чтобы ты одновременно и любила, и ненавидела отца? — Было, — без колебаний ответила она. — Иногда мне просто убить его хотелось. Робби поднял на нее голову. — Что? — она улыбнулась. — Как видишь, он все еще жив. Я к тому, что злиться это нормально. Это значит, что ты не ослеплен, что ты способен различать хорошее и плохое в том, кого любишь. Это приходит не сразу, со временем. Когда ты по-настоящему любишь кого-то, ты уже не идеализируешь его. Ты видишь все его недостатки, и принимаешь его с ними. — А ты все еще любишь отца? — Люблю, — так же без колебаний сказала она. — Но как же…даже после того, что он сделал? — Ну, от этого так легко не избавишься. Ты никогда не поймешь сразу, что именно должен сделать человек, чтобы ты смог его разлюбить. Он снова спрятал лицо у нее на коленях. Так не хотелось, чтобы она тоже расспрашивала его про синяки и прочее. Странно, что она вообще к этому так спокойно отнеслась. — Мам? Робби подумал, говорить ей или нет. Вспомнил про тот случай, когда он почти рассказал ей про Йенса, а она даже не спросила у него потом, когда он пришел к ней. В любом случае, он ничего не терял. Может, если рассказать именно ей, ему полегчает? — Мам, я полюбил одного человека. — Это же чудесно! — обрадовалась она. — Да, я тоже так думал. А потом этот человек просто исчез, и я теперь даже не знаю, где он. Стало хуже, гораздо хуже. Зачем он только произнес это в слух. Как будто призрак вдруг обрел плоть. Весь его сегодняшний самоконтроль, как ветром сдуло. Самоконтроль? Нет, это было что-то другое. Это как будто его разум охранял его самого, как будто он пытался спасти самого себя, и только одно условие выставил. Мы не говорим об этом вслух. Робби показалось, что он сейчас расплачется, как маленький, если и дальше будет смотреть ей в глаза. Нужно было спрятаться, нужно было стиснуть зубы, кулаки, все, что угодно, чтобы сдержать эти дурацкие слезы. Чтобы не расстраивать ее еще больше. Боже, зачем он только пришел. Ведь все было у него внутри относительно нормально до тех пор, пока он не произнес эти дурацкие фразы про «полюбил» и «исчез». Он задержал дыхание, снова припал к ее коленям, потом медленно выдохнул. Все нормально. Все хорошо. Никто не умер. Все еще может измениться, ведь так? Что? Что может измениться? Сейчас эта дверь раскроется и Сандер войдет сюда с улыбкой на губах? Он войдет и скажет «хэй, мне просто нужно было уладить парочку дел, прости, что задержался». Так, ты думаешь, будет? Ты не нужен ему. Его отец был предельно честен с тобой. Почему ты так упорно отвергаешь правду? Почему так цепляешься за свой выдуманный мир, в котором Сандер без ума от тебя? — О, мой мальчик, — мама наклонилась над ним, ласково погладила его по волосам. Он вспомнил, как вот так же в детстве прибегал к ней с улицы, упав, разодрав себе колени и нос, как она так же утешала его. И так же звучал ее голос. «О, мой мальчик». И как он плакал в ее объятиях, прямо как сейчас. Он не знал, сколько так просидел. Мама только гладила его по голове, и ждала. А когда он поднялся и снова взглянул на нее своими, распухшими от слез, глазами, то она все так же улыбалась. Это была улыбка, которая говорила «все пройдет, потому что все проходит рано или поздно, и тебе никуда от этого не деться, тебе придется потерпеть, а иначе никак, и у меня нет решения твоей проблемы, этого решения ни у кого нет, только у времени; только время спасет тебя и больше никто».