Christmas Day

      Грядущее Рождество, которое заранее досконально обсудили за обеденным столом, должно было стать потрясающим и по-настоящему волшебным. Во-первых, потому, что ученик восьмого класса средней школы Чон Чонгук успешно сдал все необходимые экзамены и не имел за душой никакого тяжёлого, напоминающего о себе груза.       Во-вторых, потому, что семейный совет, а, точнее, его «председатели», в этом году решили не превращать их дом в дурдом, распираемый разной дальности родственниками, а ограничились для празднования только самой близкой, маленькой ячейкой общества. То есть список выглядел так: папа, мама, старший брат Гук и его мелкая, пакостная сестрёнка Джонхи.       Ну, и в третьих, наиважнейших: потому, что миссис Чон, благодаря очень не палевной «оговорке» своего сына узнав, что его лучшего друга «родители так несправедливо оставили в городе, улетев в какую-то архиделовую командировку», пригласила «бедного юношу» на пышное торжество. А тот с радостью согласился.       Но, почему-то, нарисованная в черноволосом воображении, идеальная схема не работала с самого своего старта. Нет-нет, не из-за того, что какое-то ведущее звено в ней отсутствовало. Тайно ожидаемый гость явился даже с запасом в несколько часов: где-то сразу после полудня.       Поцелованный зимней, бесснежной свежестью, краснощёкий, уважительно поприветствовавший главную хозяйку уютного гнёздышка Пак, переступив порог и водрузив на вешалку дублёнку, сразу будто осветил всё вокруг. И никакие, даже очень искусные, с маленькими капельками и подсолнушьим блеском гирлянды его мягкое сияние не затмили бы. Или эту магию различали только залипшие ониксы? Не суть.       Чон младший даже успел затянуть блондина в небольшой диалог:       - Хэй, боюсь, когда тебя увидит Бандитка – закатит истерику о том, что «не она в этот вечер самая красивая». И её претензии ни разу не будут необоснованными.       Лукаво сощурившись и прекрасно представляя, какое впечатление производит его кропотливо созданный образ – зря старался, что ли? – Чимин усмехнулся завуалированному комплименту:       - Спасибо. Мне тоже нравится, эм… твой свитер.       Вся потешность на чужом лице мгновенно переключилась в уныние:       - Ненавижу его. Первое место в состязании на самое уродливое, вязаное убожество точно моё.       - Мама? – понимающе улыбнулись пухлые губы.       - Мама, - тоскливо подтвердил брюнет.       - Ну, не всё так плохо. У вас с этим Бэмби одинаково симпатичные мордочки, – пшеничная копна кивнула на мультяшного оленя.       На этом знаменательном моменте Гук поверил, что в скучное, уже приевшееся «Xmas» действительно сможет урвать себе не вынужденного, искреннего счастья. Но вскоре его надежду нещадно растоптали. Крохотными, немилосердными ножками в «лучших своих туфлях».       Потому что Бандитка-пять-годиков, всё-таки, спустилась со второго этажа на звук негромкой беседы. Потому что увидела своего «конкурента». Но никаких скандалов устраивать не стала. А лучше бы устроила. И не один. Юноша бы охотнее потерпел их.       Не то, чтобы его сосед, проживающий в коттедже ниже по улице и как-то естественно ставший незаменимым хёном и другом, только чета Чон переехала на новый адрес, не был у него дома прежде. Бывал, и довольно часто. С первого знакомства, когда пятилетний, лупоглазый скромник в ответ пожал ладошку семилетнему, открыто сверкавшему щелью на месте недавно выпавшего зуба пацану, этот бойкий «старший» оккупировал всю его жизнь напополам с личным пространством. И младший соврал бы, если бы сказал, что он был против.       Чимин нередко зависал с ним на ночёвках, подрабатывал персональным, бесплатным репетитором, превращая прилежно убранную комнату в хаос с ворохом листов, исписанных формулами, на полу. Не пропустил ни одного Дня рождения, Хэллоуина, Лунного нового года. И весьма флегматично отнёсся к крикливому свёртку – «это твоя сестрёнка, милый» – когда тот привезли из больницы.       В последствии, Мелкая росла в одном мирке, полном фруктовых пюрешек, погремушек и присыпки с подгузниками, а парни взрослели в своём. Полном учёбы, гиковских приколов, походов в кино, наказаний за сумасшедшие проделки и моментов странной неловкости.       Конечно же, они пересекались: брюнет, на правах «статуса оппы», бесился с «понахватавшейся от него дури» – по словам мамы – Джонхи, и, в целом, опекающую роль брата осуществлял усердно. А его вечный не-разлей-вода спокойно реагировал на вмешательство Пиратки в их измерение-на-двоих, баловался с ней, но всегда, абсолютно всегда отдавал предпочтение своему товарищу. Безраздельно дарил ему всё внимание и время. А что же сейчас?       А сейчас Чону четырнадцать. И его беспардонная родственница – ноль комплексов, ноль сомнений – сначала взвизгнув: «Какой хорошенький», уцепилась за рукав шестнадцатилетнего, уже взрослого и слишком… да, хорошенького блондина, потащила его в гостиную и усадила на диван. Затем приволокла из «секретного хранилища» все свои сокровища: альбом с рисунками, заколки-бантики-резинки, самые любимые игрушки, завалив ими «жертву». И теперь наглыми пальцами пытается заплетать молочные пряди в косички, напрочь взъерошив прежнюю укладку.       Но самое ужасное: жертва вообще не сопротивляется. Её, кажется, всё устраивает. Она безвозмездно позволяет трогать свои белокурые уже-вихры, заливисто смеётся на честные детские восхищения, щедро осыпает похвалами персиковое платье и очень заинтересованно разглядывает кракозябрые рисунки.       И будто бы больше никого рядом. Будто бы в кресле напротив не сгустилась сумрачная тучка. Будто бы всем всё нравится.       Сперва Гук действительно старается игнорировать загребущие ручонки в неприкосновенных волосах и развить любую из тем, которые умудряется вбросить посреди непрекращающегося щебетания девчушки Пак. Но потом сдаётся. Отворачивается от шумной парочки к однообразно мигающим лампочкам на ёлке и отчаянно ищет в них не меньше, чем тайны мироздания.       Потому, что все яркие, тёплые улыбки – широченным, клубящимся внезапным обожанием ягодам чёрной смородины в кукольно-длинных ресницах. Тем, которые почти как у него. Но не его. И особенным, шёлково-сладким тоном воркуют не с ним. И аккуратно, легко гладят голову с двумя хвостиками, а не дико завидующую ей, смольную шевелюру.       От мельтешения огоньков в искусственной хвое уже откровенно тошнит, но агаты не отрекаются. Ведь от идиллии на она-же-просторная-что-вы-слиплись-как-шпроты софе тошнит больше. Так хоть юноша может тяжко вздыхать, хмуриться и ненавидеть радужную люминесценцию, ничем не показывая то, на кого именно направлен негатив. И так он очень успешно пропускает все озабоченные, недоумевающие карамельные взоры друга, жестоко у него отобранного.       Охренительное Рождество! Чудесное, блин, как исчезательный шкаф в номере иллюзиониста. Если бы Чон знал, что его прежде ровно дышащая к ровесникам мужского пола Шпана вдруг воспылает неравнодушием к хёну, то лучше бы сам отпросился у родителей и скрасил его одиночество в пустом таунхаусе. Пусть без угощений, фирменных пулькоги с говядиной, кимчи и пирога. Пусть без компании. Зато и без раздражающих факторов.

﹡✧❅✧﹡

      За промежуток до часа-икс и созыва к ломящемуся от блюд столу Джонхи успевает разболтать приватизированному, охотно слушающему «кавалеру» все свои тайны, взять с него обещание прокатить её летом на скутере и стать спутником на выпускном из старшей школы. А брюнет успевает проклясть древние традиции с верованиями, всю беспричинно ликующую в эту дату планету и лично Санта Клауса.       Во-первых, потому что его не существует.       Во-вторых, потому что ему из-за этого нельзя загадать одно заветное желание. Или даже два.       У Гука, вообще-то, выпускной из старшей школы гораздо раньше, чем у его ещё детсадовской сестры. И он тоже хотел бы… Хотя какая, к чёрту, разница? Как будто здесь кого-то волнует, чего он хочет.       Когда отец, уже торопливо примостившийся во главе дубовой святая святых, зычно оповещает из кухни, что «молодёжи стоит поспешить, дабы грянул пир» в духе Дамблдора, его сын мчит туда самым первым. Не проголодался, нет. Не стремится отведать вкусностей. Просто на еду отвлечься легче. И не только ему. У спонтанно перевоспитавшейся по щелчку «леди», занятой любимыми рисовыми хлебцами, явно будет меньше шансов в своих пулемётных изречениях дойти до предложения более смелого.       Всё семейство размещается быстро, и, конечно же, хитрая зараза требует, чтобы её избранник причалил рядом. Тот не отказывается. Младший, халтурно играющий в энтузиазм и всем-довольность, под маской со вздёрнутыми кверху уголками губ мрачнеет прочнее.       Миссис Чон, как всегда энергичная, цветущая, безупречная, ткёт несерьёзными перепалками с мужем, бодрыми разговорами и шутками по-настоящему уютную, искрящую атмосферу. Мистер Чон ей соответствует, Джонхи же профессионально чередует жевание с весёлыми комментариями, косящим на своего соседа любованием и вышёптыванием ему чего-то безумно важного.       А тот всё более чутко и обеспокоенно, украдкой следит за парнем напротив. Уткнувшимся зрачками в этикетку шампанского. Толком ничего себе в тарелку не положившего и не попробовавшего. Преувеличенно, фальшиво радостного. Напряжённого и печального, если поглубже копнуть.       Этого вопиющего спектакля по сокрытию истинных эмоций не замечает, видимо, никто кроме блондина. Все словно несутся на скором, обвешанном серпантином и мишурой поезде в празднично-счастливую страну, а бедный не-пассажир на него банально опоздал. Не запрыгнул в последний вагон. Остался.       И в чём причина? Старшеклассник знает: с оценками у его донсена всё отлично. С «предками» не ругался очень давно, и буквально вчера весь горел предвкушением «мэрри-кристмаса», когда они созванивались в дискорде. Что же стряслось сегодня за короткое утро?       Неужели всё из-за полностью зациклившейся на нём Кнопки? Ревнует? И потому непрерывно сверлил взглядом так, будто друг у него сестру отобрал? Причём, навсегда. Ну идиотизм же! Одно дело родной брат, а другое – какой-то посторонний чувак, который пусть постоянно с этим братом как пристёгнутый наручниками ходит, но дальше, за рамками этого вечера расширять и укреплять общение с Джонхи не планирует. Его и прошлый нейтралитет, а-ля «взаимное дружелюбие, но на расстоянии и, желательно, не сокращаемом» устраивает более чем. У него в этой семье интересы другие.       Пак настолько погружается в свои дилеммы и натужный поиск ответа, что не улавливает фразу звонким, мелодичным голоском, после которой хохотом взрываются взрослые. Полумесяцы снова фокусируются на пасмурной ночи в чужих радужках, а там теперь ещё и жгучее возражение наполовину с рассерженностью.       Девчушка же строго тычет локтем ему в ребро, ожидая реакции на свои слова, и сконфуженному тембру приходится попросить повторить, ибо смысл он напрочь пропустил. Та, намалевав укор на физиономии, громко чеканит:       - Когда я вырасту, обязательно выйду замуж за Чимина-оппу.       О, как. Опрометчивое решение. Браки же всё ещё заключают при стопроцентных «да» с обеих сторон? Тогда отважной «невесте» рассчитывать не на что.       Чуть порозовевшая щеками за бесцеремонность своей дочери женщина хихикает дольше всех, задорно зыркнув на «потенциального зятя». А после лукаво произносит:       - Что же в тебе такого, Чимин, раз мои дети выбирают именно тебя? – на непонимание в округлившейся бронзе миссис Чон добавляет. – Забавно, что Гукки в её возрасте и вплоть до десяти лет заявлял в точности то же самое.       Родители вновь посмеиваются, барышня сбоку протестующе мотает своими пальмочками и обидчиво надувается на опередившего её мечту соперника, а у Пака в разуме, наконец, идеально складывается пазл.       Охренеть…       Так ревновали не к нему, а его? Но почему он не понял всё сразу? Почему не обнаружил сей ошеломляющий факт раньше? Ведь можно было уже давно…       Теперь не лунные дольки, а полноценные луны по-другому, более пристально изучают насупившегося младшего. Тот ошарашен и раздосадован маминым предательством, совершенно не представляет, куда себя деть и… Смущён так, что пунцовые скулы и уши – трубящая на всю округу сигнализация.       И парню думается, что милее этой растерянной, меня-сдала-со-всеми-потрохами-собственная-мать мордашки нет ничего. Никакие хвостики, скреплённые резинками с божьими коровками, никакие комично намазюканные акварелью, фиолетовые слоны, никакие чистосердечные «ты такой красивый» с ней не сравнятся.

﹡✧❅✧﹡

      Ужин завершается на приподнятой, мажорной ноте. Неудавшаяся жена вскоре забывает о фиаско, и, пару раз поймав янтарный, ласковый взор за неотрывным гипнотизированием её брата, отстаёт от своей «добычи». Брюнет под тёплым вниманием оттаивает, хоть и продолжает стеснительно избегать зрительной рекурсии.       На циферблате короткая стрелка преодолевает десятку, когда клюющую носом мадам отправляют спать, а Чимин без зазрений совести обращается к миссис Чон:       - Я украду вашего сына на небольшую прогулку до парка? Там, вроде, какую-то магию из гирлянд сотворили.       - Позаимствуй. «Кража» не подразумевает намерение вернуть, а ему ещё школу закончить надо, – озорно подмигивает хозяйка.       Пока юноша одевается, без колебаний согласившись разделить с хёном рождественскую ночь под чернильным пологом, тот с излишней скурпулёзностью пялится на еловый венок, декорирующий парадную дверь. Находит, судя по всему, необходимое, и под шумок, как профессиональный шпион, выдёргивает из плетения веточку с продолговатыми листьями и белыми ягодками, запасливо суя её в карман. Ещё пригодится.       Снаружи ощутимо прохладнее, чем до заката солнца, чуть греющего даже зимой, и в куполе над макушками не блещет ни один алмазный осколок: всё полотно до горизонта заволокло седыми, индиговыми облаками. Но от этого ничуть не грустно – монохромная парочка ринулась навстречу не зависящей от погодных условий иллюминации и громадной ёлке посреди центральной площади.       Чтобы странной недосказанности и наэлектризованности, потрескивающей в тишине между ними, стало меньше, Гук нарушает немой обет первым:       - Пусть и немного в скучном стиле, но неплохо ведь посидели?       - Ага, – правдиво отзываются бархатные нотки. А про себя хмыкают: не просто «неплохо». Познавательно.       - Ты же и поспишь у нас?       - Если не выгонишь. А то весь день сегодня пытался меня суровым взглядом испепелить, – тонкий, манипуляторский приём прячется не только в буковках, но и в карем прищуре.       - Нет конечно! Прости за такое дурацкое поведение. Это всё мои тараканы, – виновато бормочет донсен, отворачиваясь и для вида проезжаясь лакричными радужками по обвитым серебряными диодными лентами яблоням и сливам.       - Уверен, они настолько же очаровательны, насколько и их владелец, – мурлычет старший.       Чон робеет ещё больше, и до хвойного символа торжества, сверкающего на весь цветовой спектр, ребята добредают молча. Притормозив чуть поодаль, замирают, зачарованно наблюдая за танцем света на стеклянных, пузатых шарах и других украшениях. Брюнет шепчет:       - Почти волшебно.       - Почти?       - Снега явно не хватает. Ты же его обожаешь.       Пак фыркает. Мысленно: «Ну, не только его. И не настолько. А «настолько» сейчас здесь. Так что рискну поспорить. Всё волшебно». После короткой паузы невозмутимо осведомляется, сделав пару шагов и заслонив собой наряженное дерево:       - Кстати, насчёт твоих прелестных таракашек: обещание всё ещё в силе?       - Какое обещание? – в интонации сквозит испуг.       - На котором ты настаивал аж с пяти до десяти лет.       Обсидианы обескуражено расширяются, и их обладатель катастрофически не способен нашарить в сознании хоть какое-то оправдание или вообще человеческую речь. Спасибо не только Иисусу, но и Христосу за то, что это стыдное обстоятельство раскрылось в его распиаренный на всю Вселенную бёздник.       Они застывают в обоюдном вакууме на тридцать семь секунд. Не то, чтобы Чимин считал, просто напротив него трогательно-застенчивый восьмиклассник со спасите-кто-нибудь выражением и маковым полем на щеках. Тут без счёта никак. Ему позволено, окей? Иначе захлебнётся и утонет.       Всё же он, спустя почти минуту, мучить друга перестаёт:       - Ла-адно, не паникуй так. Подождём до твоего выпускного. На нём и вспомнишь про своё обещание. Других кандидатур, помимо меня, на звание твоего «плюс один» для бала нет?       - Нет, – всё ещё скромно, но начинает улыбаться юноша.       - И не найдётся, я надеюсь?       - Нет. Это невозможно, – улыбка смелеет. А на покрасневший от низкой температуры нос внезапно пикирует пушистая снежинка, тут же растворяясь в крохотную капельку.       Удивлённые ониксы вскидываются вверх и различают на фоне сумеречной, кучевой ваты кружащиеся хлопья. Туда же устремляется и изумлённый мёд:       - Небеса тебя любят. Вон, и желание воплотили.       - Только одно из двух.       Лебединые, морозные пёрышки парят с мазутной высоты, рождая уж совсем какую-то декабрьскую, фантастичную сказку. Чем не подходящий момент? Миниатюрная ладонь ныряет в карман, выуживает стащенный трофей:       - Хэй, Гу…       Окликнутый хозяин имени двумя галактиками сперва смотрит в полумесяцы, а потом на зелёные стебельки и жемчужные ягодки в коротких пальцах. Те, немного покрутив омелу, поднимаются с ней к почему-опять-без-шапки антрацитовой растрёпанности и бережно заправляют вместе с волосами за ухо.       - Ой, как же так получилось? – притворно сетует блондин, будто по дичайшей случайности оказался в ловушке под букетиком, подвешенном с очень конкретным намёком. – Ну, ничего не поделать: придётся чтить традиции.       Агаты только и успевают, что побить все свои рекорды по громадности и трепету, когда юркая рука, не отстранившись, спускается к шее, погладив нижнюю челюсть, и мягко притягивает к себе. А где-то на полпути, через двадцать схлопнувшихся одним движением сантиметров, в неверяще выдохнувшие губы впечатываются другие. Самоотверженные, горячие и очень осторожные.       Они не настаивают на ответе, а лишь делятся тем, что вслух произнести храбрости пока не наскребается. Прикосновение лёгкое, воздушное, как одна из падающих, кристаллизованных пушинок. И прерывается быстро, потому что пионовые лепестки не выдерживают: зажигаются широченной улыбкой.       Пак хихикает, немного отклоняясь и оценивая пришибленно-восторженный облик уже-точно-больше-чем-друга:       - Не забывай дышать, Гукки, я не собираюсь терять тебя после первого поцелуя. И, хотя твой основной подарок я заныкал под вашу ёлку, с Рождеством!       - С Рождеством… - до сих пор заворожённым эхом зеркалит тот.       - А каким было твоё второе желание, если не секрет?       - Не секрет. И оно уже исполнилось.