Christmas Day

      Как-то так получилось, что сегодня Рождество. У планеты так получается, между прочим, постоянно. Каждый год.       Как-то так получилось, что Пак Чимин, весьма успешный молодой предприниматель, предпринявший отличное решение «открыть собственный бар и стать его единоличным хозяином» в этот праздничный понедельник один. Ну, то есть, совсем. Абсолютно. И у него так получалось отнюдь не всегда.       Прошлое торжество отыграло на уютной, тихой ноте в родительском доме с теми, благодаря кому двухэтажный особняк так называется. Позапрошлое было разделено с куражной, безбашенной толпой на тайм-сквере. Поза-позапрошлое целиком отвоевала шумная компашка друзей не-разлей-бурбон.       А это… В это двадцать пятое декабря он неожиданно оказался незадачливым леденцом, пристывшим к жестяному дну и оставшимся там навечно: обожатель фруктовой карамели плохо тряс банку. И плохо верил, что в ней всё ещё что-то есть.       Просто братаны незаметно поразъезжались со вторыми половинками по их недавно свитым гнёздышкам, простужать пятую точку в обещавшую метель и минус пятнадцать ночь не горелось желанием, а родителей беспокоить своей неприкаянностью не хотелось.       Но парень рассудил: унывать он не будет. Как и не будет закрывать своё заведение в пору семейных застолий, встречая в нём магическую дату. Не один же он такой «сиротливый». В одухотворённое время, да ещё и в кусачий, немилосердный мороз явно найдутся посетители. Однако, где-то его идеальный план дал осечку.       На электронных часах высвечивается двадцать минут десятого, а в нагретом радиаторным отоплением зале до сих пор никого. Пак с поблёскивающими гирляндами, ароматом глинтвейна, впитавшимся в фетровых оленей на стене и намертво привинченной к полу, искуственной елью – на всякий падучий случай – в тотальном одиночестве.       Людей нет с двадцати-ноль-ноль – запротоколировали бесстрастные, чересчур лениво сменяющиеся циферки. Приподнятого настроения нет с утра. Надежда иссякает с каждым миганием двоеточия-разделителя.       Блондин кроме двух неполных кружек пряного, с палочкой корицы вина ничего не пил. Концентрация мандаринов, съеденных от безделья, в крови уже зашкаливает: в сосудах вместо лейкоцитов, кажется, оранжевые дольки. Оскоминные «Ласт Кристмасы», «Мэджик моментсы» и «Кэрол оф дэ Бэллсы» сами заколебались пиликать по сотому кругу в приглушённых колонках.       Идиллическая безысходность…       Полумесяцы, с тоской гипнотизирующие заоконную, буранную вакханалию, почти не рассчитывают на чудо. Улицу сквозь стекло не различить, а значит блудному клиенту, чтобы всё-таки притопать на огонёк, нужно сражаться не только с обжигающей кожу, арктической «свежестью», но и с восемнадцатью сантиметрами наметённой снежной крупы.       Когда вечер доползает незримым тиканьем до десяти, Чимин смиряется со своей незавидной участью. Включает миниатюрный телевизор возле стеллажа с разноцветными бутылочками и уныло уставляется в него. По всем каналам мелькают красные ленты, полосатые мятные трости, хвойные венки, упитанные Санты и приторно-восторженные рожи. Всё это действует не хуже раздражающего снотворного: нос начинает клевать, хоть брови и сварливо хмурятся.       Весело им. Празднуют они. Какое гадство!       Совершенно внезапнейший звон дверного колокольчика и надсадный скрип самой двери заставляют буквально подскочить. Задремавшие было чайные чашки во всю свою цейлонную глубину вылупляются на припёршегося духа прошлого Рождества. Видок у него, мягко выражаясь, не очень преисполненный и сказочный.       Пуховик нараспашку. Багряный, шерстяной шарф намотан не только на шею, но и отчасти на шапку с помпоном. Та скособочилась, оголив покрасневшее ухо. В оттенке с ним гармонирует шмыгающий нос и скулы. Взор зыбкий, как водная гладь колодца в кромешную темень. Осознанность за своим хозяином чуть-чуть запаздывает.       Сон из белокурой головы выветривается моментально. Беглый же, секундный осмотр порождает сомнения.       Этот поцелованный вьюгой и дерзко её отшивший юноша явно бухой. В стельку. По самые помидоры. В какашечку. Оттого и озирается с внушительным тормозным путём, оттого и алеет, как советские знамёна. А бухой – прямой синоним буйному. Непредсказуемому, неподконтрольному и иногда даже опасному. Таких обычно выставлять из пабов надо. Мало ли чего учинят.       Но… С той же долей вероятности щёки ему раскрасила едкая, инеевая температура. То есть, замёрз он уже конкретно, а трезво оценить своё состояние не способен. И отпускать дезориентированного кутёжника, которому любой сугроб сейчас не по колено, а по щиколотку, нельзя. Устанет бороздить зимние просторы, приляжет отдохнуть, уснёт и всё. Разбудит уже апостол Пётр перед вратами.       Дилемма.       Пока бармен безмолвно рефлексирует, гость, наконец, обнаруживает его на аляпистом, мерцающем цветными лампочками фоне и философски мычит:       - Красиво… Я вообще где?       Пак, не удержавшись, усмехается, и, разведя руками в жесте «оглядись и догадайся сам», отвечает:       - А ты как думаешь? В кофейне, конечно же.       Подплавленные агаты скользят по полкам с дорогим алкоголем, веренице фужеров, стопок и рюмок, неоновой вывеске в форме бокала мартини с лимонным колечком на боку, и их обладатель, как итог своей гениальной дедукции, выпаливает:       - Мне надо было не в кофейню. Зачем мне кофейня? Простите за беспокойство…       Мозг, искупанный в терпких промилле, тут же принимается за работу: ноунейм поворачивается, шаря по такой замудрённой, спрятавшей от него ручку двери, и намеревается немедленно капитулировать.       У блондина скорость реакции и движений на порядок выше. Он выскакивает из-за стойки и стремительно несётся к замешкавшемуся щас-уйду. Для того, наверное, резко влетевший в поле зрения и личное пространство чувак похож на какого-нибудь ниндзя. Крадущийся тигр, затаившийся дракон, не иначе.       Короткие пальцы безапелляционно хватаются за намокший рукав и тянут на себя, а бодрый голос заверяет:       - Подожди, пожалуйста, я пошутил! Ты в моём баре! И ломиться наружу, в метель – не лучший вариант!       Мистер Подшофе, на удивление, вырываться не начинает. Сперва стопорится, застывая в личной паузе, затем вперивается буйковыми зрачками в самоотверженное лицо и требует:       - Точно? Поклянись!       - Чем?       - Музыкальным автоматом!       - Но… У меня нет музыкального автомата…       - Значит, ты не настоящий владелец бара. И бар у тебя ненастоящий. Впрочем, не важно. У меня всё равно нет мелочи, чтобы поставить Джингер Бэллс.       - Ладно-ладно, как скажешь. Пойдём, я тебя хотя бы на стул усажу, – хмыкает на забавные рассуждения снисходительный тон. – Я, кстати, Чимин.       - А я… Я…       - Ты пьян.       - Я фортепьян! – ворчливо огрызается клавишный инструмент. – Моё имя – Чон Чонгук!       - Очень приятно. Теперь, раз уж мы знакомы, моё посягательство не будет слишком наглым, – пятерня прочно цепляется за чужую, нащупавшуюся под курткой талию.       Персональный буксир не без усердия тащит чуть штормящуюся ношу к высоким табуретам. Та не сопротивляется, но галантно подставленное предплечье, дабы залезть на трон, игнорирует. С грацией кошки, у которой отходняк от транквилизаторов, без посторонней помощи взгромождается на него, тяжко вздыхая:       - Вот я и на месте… Правда не в том, куда бы мне хотелось.       - А куда бы тебе хотелось?       - На ручки… – неразборчивый бубнёж быстро заглушается бескомпромиссной просьбой. – Чтобы доказать, что ты всамделишный бармен, плесни мне…       - Ничего крепче пива не получишь. На сегодня с тебя уже довольно, – гречишный мёд сверкает строгостью.       У Чимина физиономия человека, вынужденного дискутировать с квашеной капустой. Но Чонгук ведь не квашеная капуста, поэтому справедливо возмущается:       - Откуда ты знаешь, насколько я доволен? Вообще-то ни насколько!       - Твой внешний вид говорит о многом…       - Разговорчивый какой… Ладно, наливай своё пиво.       Фыркнув на чужое, пусть и наклюканное обаяние, Пак спешит исполнить заказ: в стеклянную кружку, как хитрющий, коварный чертёнок, цедит карамельную жидкость из крана с маркировкой «ноль градусов».       Напиток юноша принимает, пробует и, не заметив подвоха, одобрительно кивает.       - И что же привело тебя в мою скромную обитель в такую дату? – дар развязывать любые, даже самые упрямые языки у блондина активируется автоматически.       - Ноги, – бубнит слегка хриплый тембр.       Тут и не поспоришь. Титановая логика.       Деревянная, скрипящая несмазанными петлями коммуникация замолкает на неловкую четверть часа. Посетитель флегматично потягивает безалкогольный хмель, залипнув на перемигивании огоньков, а главный-по-коктейлям под шумок изучает его облик.       Этот Чон какой-то грустный. Горячительным, кипятящим кровь, травятся либо от большой радости, либо от большой печали. И он, знатно где-то проспиртовавшись, явно не праздновал.       Может, поссорился с кем-то? Или расстался? В насквозь семейное, сулящее магию время скандалы режут острее.       Выяснить бы…       - Ты же понимаешь, что я – твоя компания на Рождество? И нам придётся как-то общаться? – лунные дольки лукаво сужаются.       - Хочешь шутку? – тут же вываливается из анабиоза Гук.       - Давай.       - В паб заходит змея, а офигевший бармен ей кричит: «Как ты это сделала?!»       Чимин ждёт продолжения, а его визави ждёт реакции. Похоже, это была вся шутка, и именно сей факт заставляет парня прыснуть. Стэндапер-любитель от такой искренней эмоции оживляется:       - Я ещё одну вспомнил. Там про Ремарка… Типо «вставить ремарку» и Ремарк такой… что-то там… «ох, Сэмпай».       Чем нелепее и тупее выходят фразы, тем веселее их адресату. Он хихикает заливисто и громко. Иней, которым у полуночного гуляки на морозе обросло мятежное сердце, тает, и тусклые ониксы зажигаются синхронно со вспыхнувшей на губах улыбкой.       - Сними уже их, у меня же здесь тепло… – чужая кисть очень по-свойски тянется и сдёргивает влажную шапку со смольной макушки, бросая её на стойку. После принимается разматывать комично накрученный шарф.       Пак перегибается через столешницу, чтобы достать, а брюнет изумлённо замирает, наблюдая за заботливым умилением в чужих чертах. Когда брусничная, ворсистая ткань откидывается к первой, вымокшей от снега вещи, он тихо бормочет:       - Да, очень тепло…       Взгляды, плывущий и задорно-цепкий, впервые сталкиваются друг с другом влобовую.

❆❆❆❆❆❆❆❆

      Диалог, едва льдинки, занозившие клапаны черноволосого Кая, растапливает это незримое, но осязаемое тепло, течёт бодрее. У него до сих пор не очень искусно и связно формулируются реплики, но озвучивает он их охотнее. А собеседник охотно отвечает буквально на всё, взамен высыпая целый ворох новых вопросов.       Только бы его тет-а-тет снова не ушёл в меланхоличное безмолвие. Только бы не потерять тонкую, красную – а как же иначе двадцать пятого декабря? – ниточку, шьющую их странное «на двоих».       О причине своего случайного визита Чон по-прежнему не распространяется. Зато силится откопать в туманном разуме максимум панчлайнов – уж больно отклик «публики» понравился.       В какой-то момент он утаскивает из вазочки с конфетами фигурку эльфа с керамическим тельцем, но с тряпочными конечностями, и, стремясь снять с него намертво припаянный колпак, заявляет:       - На тебя похож.       - Такой же очаровательный?       - Такой же коротышечный.       - Дай сюда! – оскорблённо буркает Пак и отбирает статуэтку, возвращая её в законную «резиденцию».       - Отнимать игрушки у мужчин непозволительно! – надувается Гук.       - Какая из тебя мужчина?       - Очень даже замечательная! – неправильный род прилагательного автора не напрягает. Если корректнее, ошибки он не улавливает вовсе.       Чимин вновь хохочет. Обида из антрацитовой головы выветривается.       Город за окнами настигает половина двенадцатого ночи.       Антипод трезвости, никуда не девшийся из вен, конвертирует потраченную брюнетом энергию в усталость. Он уже полулежит на столешнице, подпирая маятниковый котелок кулаком, и карабкается зрачками по чужим чертам, пытаясь хотя бы так удержать себя в вертикали.       Зато умаянность побуждает откровенничать всё больше: сил на барьеры с масками не наскребается. Или белокурый бармен слишком мастерски к себе располагает.       И не удивительно. Ведь он чутко и внимательно слушает, воспринимая всерьёз любые заплетающиеся бредни, да и бреднями, в общем-то, их не считая. А ещё всегда вовремя подливает клиенту его не-крепость. Поэтому юноша с наивной искренностью признаётся прямо посреди другой своей фразы:       - Ты угадываешь все мои желания, делая меня счастливее!       Полумесяцы задорно щурятся:       - Ещё пива?       - Вот опять! Как тебе это удаётся?       - Хах, на самом деле я читаю твои мысли.       - Серьёзно?       - Ага. И помимо остального я прочёл в них, что ты уже готов поведать мне, какой предлог тебя в моё заведение привёл.       Чон ненадолго затыкается, ковыряясь в собственных внутренних «зачем» и «почему», а потом ошеломлённо заключает:       - Действительно… Ва-ааау! А назови динозавра, о котором я подумаю!       - Нет, Гук, сфокусируйся! Ты же начал объяснять, почему пришёл сюда. И почему в заранее упитой кондиции.       - Точно! Прости. Ну, просто… Раньше я как-то не замечал, а в это Рождество вдруг понял, что кроме родителей и друзей его отпраздновать, по сути, не с кем. Они мне не надоели, нет, и я им – тоже, но… Хотелось бы иметь кого-то, кто только для меня. И быть только для него. Допустим, в такие дни, как этот. Чтобы не идти куда-то, где всё уже украшено, накрыто, распланировано, а создавать самим. Для себя. И никого больше… Тупой мотив, чтобы накидаться в одиночестве, я согласен. И тупо жаловаться на него человеку, вынужденному работать в ночную смену, которого дома, наверняка, кто-то такой ждёт. У тебя проблемы явно поважнее моих…       Как бы тебе это сказать? У Пака проблемы, как раз таки, совершенно идентичные. И он сейчас очень старается не поверить в судьбу, существование которой отвергал, по-новому рассматривая твою сконфуженную мордашку и шепча:       - Получается… В данный момент у нас с тобой Рождество только друг для друга…       Обладатель чуть подвившейся шевелюры грузится чужим выводом на пару секунд, а после заторможенно кивает:       - Получается… так.       - Не самый же плохой вариант? – улыбка безбожно заигрывает.       - Не самый…       - У меня что, персональное эхо? – ещё обворожительнее воркует мягкая интонация.       - А? – высокоинтеллектуально изрекает брюнет.       Телевизор, шебуршащий на заднем фоне, внезапно разражается громкостью. Репортёр с огромной ёлкой и толпами народа за плечами сообщает, что новый день грянет минуты через три, и у людей есть последний шанс попросить у Санты исполнения истинно-заветного.       Янтарь с трудом отклеивается от мерцания отражённых в агатах гирлянд и быстро сверяется с неоновыми числами.       Двадцать-три-пятьдесят-семь.       Руки колдуют над бокалами машинально: себе плещут остывшего вина с пряностями, спутнику в кружку булькают мятную трость и щепотку съедобных блёсток для настроения. Шампанское тому нельзя: понижение градуса влечёт гадкую побочку и противное похмелье, а смаковать Бланко в одиночку как-то несправедливо.       Пальцы салютуют кубком, требуя отзеркалить жест. Тост возникает в уме непроизвольно:       - Что ж, возможно, на этом месте могли оказаться две рандомные единички из тех миллиардов, что населяют Землю. Но на этом месте мы. И что бы ты не говорил в начале нашего знакомства, для меня «это место» – как раз то, в которое мне хотелось. По крайней мере, так чувствуется. Потому, с Рождеством, Чонгук. И пусть на следующее, через год, поводов для грусти у тебя больше не останется, – и у меня тоже. Например, благодаря неугомонному духу нынешнего праздника, так ненароком и так кстати ко мне забредшему.       - С Рождеством! – смущённо вторит юноша.       Электронные циферки на экране выстраиваются красивыми, симметричными нулями.

❆❆❆❆❆❆❆❆

      Парочка дрейфует в умиротворённо-волшебном стазисе ещё около часа. И прервать его, разбавленный шелестом тихих голосов, решает бармен, потому что утомившийся посетитель практически вырубается, опасно накреняясь со своего насеста.       У него в подсобке сооружено подобие кровати для экстренных ситуаций, так что блондину есть, где спать. А устроить почти дремлющего гостя он собирается на одном из диванчиков возле стены. Но с виду лёгкая задача факапится уже на старте.       Сперва растёкшаяся по стойке лужица отказывается подниматься, аргументируя это тем, что ей «и тут хорошо». Затем недовольно меняет агрегатное состояние на «человека кое-как кривостоящего» за счёт парня, дёрнувшего на себя за запястье, и даже делает пару шатких шагов.       Однако, где-то посередине этого сложнейшего процесса Чон куда бы то ни было идти передумывает и без малейших угрызений совести изображает подточенный бобрами дуб. То бишь, послав нахер равновесие, всей массой и деревянной несгибаемостью валится спиной на пол. Конечно же, утягивая за компанию и свой буксир.       У того полёт менее травматичный: падение смягчает чужая взбалмошная тушка. Носы чуть не чмокают друг друга. А, может, и чмокают: в таком спонтанном сальто-мортале и не уследишь.       Обсидианы, потеряв горизонт, отыскивают его на пухлых губах. Гук неожиданно вспоминает про то, что слишком давно не ел тушёные куриные желудочки и про то, что в собственном желудке, похоже, удавился самый закалённый кашалот. А ещё размышляет о том, каким бы дичайшим абсурдом было предложить Чимину поцеловаться.       Он, сморозь такую глупость, выглядел бы тотальнейшим идиотом, неизлечимым придурычем и беспардонным как-тебя-обозвать-то-пообиднее. Значит, нужно сказать, чтобы возмутитель спокойствия не давил костлявым локтём ему в бок, перестал щекотно ощупывать затылок и вообще с него слез. Да, именно в такой последовательности. Поэтому брюнет прокашливается и произносит:       - Прикинь, как было бы тупо сейчас поцеловаться…       А Чимин абсолютно серьёзно отвечает:       - Согласен. Очень тупо.       И целует.

Macklemore & Windser — Next Year