Звёзды над нами

Она чувствовала его каждой клеточкой своего напряженного тела и в самом деле была уверена, что так быть просто не может. Словно какая-то невидимая сила была в нем. Текла по венам вместе с той самой чистотой, про которую она так часто слышала раньше. Заключалась в каждом малейшем миллиметре фарфоровой кожи и всем нутром стремилась к ней через прохладные подушечки пальцев, так сильно сейчас сжимающих ее талию через красный шелк платья. Гермиона забыла, кажется, все. Вообще все, что было до. Годы взаимной неприязни и колкостей, брошенных злыми языками под его началом. Напряженное негласное соревнование за первенство в академических успехах на протяжении всех этих лет. Да, она видела, что он «наступал ей на пятки» каждый год. И впадала в дикое раздражение от того, как халатно он относился к учебе в каждом семестре, при этом под конец умудряясь догнать ее и быть почти на равных. Она старалась сильнее! И это бесило. Войну забыть не легко, но свои недобрые чувства к нему, свое презрение и непонимание его поступков во время нее — легко. Просто стирается из памяти под давлением его такого сложного и граненного, но еще неизведанного ею сознания, в которое она погружается все больше и больше с каждым прожитым рядом днем. Когда она внезапно начинает понимать почему он так поступал, все, что было известно ей ранее о людях и их душевном устройстве вдруг… рассыпается на мелкие-мелкие кусочки самого большого в мире паззла. Путается между собой и уже никак не соединяется воедино. Когда мальчик, в двенадцать лет казавшийся тебе худшим созданием мира сего, источником всех обид и комплексов, в девятнадцать вдруг говорит, какая ты красивая и доводит до полного беспамятства и абсолютнейшего безумства одними лишь своими поцелуями вдали от чужих глаз — память действительно отшибает так, словно кто-то уронил на голову наковальню, не меньше. Она уже и не помнила его извинений этим летом. Знала, что они были. Раза два так точно. Но теперь забыла, когда и при каких обстоятельствах. Зачем они вообще нужны, если сейчас она готова простить все ему еще раз, сотню раз, если он еще раз скажет ей на ухо какой то сладостный бред, который так на удивление приятно щекотал уши и душу. Она видела и ощущала себя со стороны наивным подростком, без памяти влюбившимся в кого-то, кто совершенно для этого не подходил, наверное. Но это было так… нормально. Во всей ее до комичности ненормальной жизни это чувство, так явно обозначенное в ее голове, вдруг показалось самым нормальным, что есть сейчас вокруг. Самым правильным. Какая-то приятная мелодия струилась волнами по всему залу, заставляя забыться. Забыть, где они, кто они, что было раньше и чего она хотела бы никогда в жизни не переживать. Она всем сердцем хотела бы не переживать войну, чтобы ее просто не было, но… как бы все тогда было? Если бы она не подружилась именно с Гарри и Роном? Поступила бы на Когтевран? Перешла бы вообще в другую школу или страну, как предлагали родители на первом курсе, когда она рассказала, что ее обижали. Что тогда? Если бы она вообще не оказалась волшебницей? Знала бы она о войне? Была бы вообще эта война? Была бы она сейчас тут? Это было предопределено? Ее нахождение здесь и сейчас? Те, кто рядом и те, кого больше нет? Так бы произошло в любом случае? Ей чертовски сильно захотелось узнать его мнение на этот счет. Прямо до дрожи захотелось, до неконтролируемой тряски и покалывания в подушечках пальцев, несмело лежащих на широких плечах, облаченных в угольно-черный пиджак. — Мне нравится. Она вздрогнула от внезапно разрушенного трепетного молчания. — Что? Его ладони сильнее сжали талию, сминая под собой красный шелк. — Это платье, — он сказал хрипло, так, как говорил на самом деле достаточно часто, но скорее всего не специально, — ты в нем. Просто ты. Не сказал это сразу, как увидел. Она улыбнулась. — Забываю говорить, насколько ты красива, — она легко хихикнула куда-то в его ключицу, — для меня это чертовски очевидно. — Ты такой льстец, кто-то говорил тебе это? Он хрипловато засмеялся.

***

Первое, что Гермиона почувствовала, проснувшись в очередное дождливое утро — его прохладная, шероховатая ладонь, удобно устроившаяся прямо на ее груди под футболкой. Это заставило ее проснуться быстрее, чем обычно. Стало так… неловко что ли. Словно она сделала что-то неправильно. Она думает о том, сделал ли он это осознанно или нет, пока слушает, как капельки дождя барабанят по кофейной крыше. На улице только светало, ещё наверняка слишком рано для того, чтобы просыпаться. Мог ли он делать нечто подобное во сне? Спустя мгновение, которое почему-то приравнивалось по своей длительности к самой настоящей вечности, Гермиона чувствует, как сзади к ней резко прижимается твердое тело. Вообще, у него определенно удивительный метаболизм, учитывая, сколько он ест. Он мог поглотить целый прилавок с тортами и выйти из магазина абсолютно без каких-либо последствий. Да, он, конечно, бегал по утрам несколько раз в неделю, иногда тренировался на заднем дворе. А до переезда сюда, в Мэноре, у него наверняка был какой-то личный вычурный доисторический спортивный зал. Хотя вопрос о том, пользуются ли такие семьи, как у него тренажерами явно мог заслужить звание вопроса «со звездочкой». А ее физическая активность и вовсе сводилась к перелистыванию страниц учебников, но все же! — Доброе утро, — протянул он сонным, хриплым голосом. А ведь казался таким учтивым вначале. Она даже думала, что аристократов действительно воспитывают должным образом хоть в чем-то! Пока ее спина самозабвенно наслаждалась ощущением твердого тела позади себя, ее ягодицы явно оказались в шоке от другого твердого нечто, прижавшегося к ним сзади. — Ой, — получилось сдавленно. Он глухо застонал, носом зарываясь в растрепанные волосы. Вообще то она собирала их в хвост на ночь, но он всегда разваливался. А если затянуть резинку слишком сильно, то останется залом и кудри уже не будут… — Чего ты хочешь? — внезапно спросил он, ощутимее сжимая ее грудь и дыша в макушку, — Хочешь я построю приют для жмыров, и мы отправимся в путешествие на их поиски? Соберем всех бездомных, а твой жуткий кот будет главарем банды? Она хихикнула. Пыталась не делать этого, но все же хихикнула. Его же, видимо, ничего не смущало. — Хочешь я буду делать твою домашку весь год? — она закатила глаза, — ладно, домашку всей четы Уизли. А мои кудрявые дети потом будут делать домашку их детей? Она снова издала смешок. Мерлин, он правда сказал это? Его кудрявые дети? — Готов на это ради плотских утех? Он прижался ближе. И если до этого она лишь отдаленно чувствовала очертания его члена, то сейчас готова была взмолиться, что он был практически в ней, так хорошо она его ощущала. Смеяться перехотелось. Он как-то неразличимо то ли зарычал, то ли промычал что-то в ее волосы и сжал сосок пальцами. Годрик, она не знала, что у нее чувствительные соски. Она вообще ничего об этом не знала! Гермиона трижды целовалась с Виктором Крамом, дважды с Гидеоном Риверсом из соседнего дома в Лондоне на каникулах, и один раз чмокнулась в губы с Даниэлем Фишером из класса, когда им было семь. Но такое? Нет-нет-нет и ещё раз нет! Такого у нее не было. Никогда и ни с кем. А у него? — Сколько у тебя было девушек? — спросила так внезапно, что и сама удивилась. Рука на ее груди прекратила свое движение. Да уж. Она макушкой почувствовала, как Драко нахмурился. Затем резко повернул ее на спину, нависая сверху и отнимая восхитительное ощущение твердости и тепла, что настигло ее ранее. Заставляя посмотреть в хмурые черные глаза и сжатую в напряжении челюсть. — Одна. Одна? Нет. Она не верила. — Одна? Он заиграл желваками и — она была уверена — сильно-сильно сжал зубы в попытке то ли не взбеситься самому, то ли не взбесить ее. Очевидно, и то, и то получалось так себе. — Да, одна, — его рука осторожно прошлась по тонкой коже ее щеки, — знаешь, кудрявая такая, с самым ужасным характером, который я когда либо встречал. Может, вы знакомы. Гермиона нахмурилась, прикусывая нижнюю губу и слушая легкий стук капель о крышу. — Нет? Не знаешь такую? Она потеряла серые глаза из виду, когда он наклонился и припал губами к шее. Холодные пальцы обожгли своим прикосновением кожу живота, когда он принялся медленно задирать ее майку. Мерлин…! — Но… я слышала… Он резко, определено резче, чем следовало бы воспитанному молодому человеку с таким знатным происхождением, задрал майку к самой ее шее. О. Святой. Мерлин! Низко застонал, отрываясь от ее кожи и чуть откланиваясь назад, чтобы увеличить себе обзор, садясь на колени между ее чудесным образом разведенных ног. Она не знала, что делать. Определенно точно не знала, что ей делать и старалась сдержать свои руки от того, чтобы прикрыться. — Салазар, Грейнжер, я… я сделаю всё, что ты мне скажешь, я клянусь тебе. Наверное, Гермиона никогда не слышала, чтобы он говорил так… отчаянно-обреченно. Словно речь не о сексе, а о вопросе жизни и смерти. О чем-то настолько важном, что это буквально делает ему больно. Он смотрел ей прямо в глаза, закусывая нижнюю губу и сжимая челюсть чуть ли не до скрипа. Гермиона почти слышала этот звук у себя в голове. Ей действительно казалось, что его взгляд сожрет ее целиком и полностью. Сколько женских тел он видел в жизни? Чем она особенна для него и особенна ли вообще? Никто в Хогвартсе не обманывался на счет Драко Малфоя. Она слышала как минимум о троих девушках, которые утверждали, что спали с ним на пятом и шестом курсе. Слышала много сплетен, гуляющих среди всех факультетов, в том числе и ее собственном. Да, она совершенно не знала его раньше и сейчас старалась не смешивать то мнение, которое было у нее на его счет до этого лета и то впечатление, которое он производил на нее каждый день. Хотя иногда это давалось тяжело. Это оказалось важнее, чем она предполагала. — Тогда скажи мне, сколько у тебя было девушек до меня, — она старалась, чтобы это не звучало как провокация. Скорее как просьба. Чтобы он понял, что это важно. Драко глубоко вздохнул и опустил ее майку на место, аккуратно оглаживая ее грудь и живот. Еле касаясь. Понимая, что не время. Наверное. По крайней мере, она на это надеялась. — Девушек не было, Грейнджер, — она заметила, что глаза возвращали свой привычный серый цвет, отпуская ту тьму, что властвовала в них минутой ранее, — но если ты спрашиваешь о том, спал ли я с кем-то. Она не сомневалась, что да. — То ответ — да, спал. Ну, она знала. Правда знала. Но сердце почему-то глухо стукнулось о ребра и упало куда-то вниз за косточки. Она закусила губу, сдерживая желание оттолкнуть его, встать и уйти. Она же сможет не вести себя как настоящая идиотка, да? Гермиона кивнула, чуть привставая и садясь напротив него. Так легче. Когда они на равных. — И… — начала она, — с кем был твой первый раз? Хотела ли она знать это на самом деле? Скорее нет, чем да. Но не зная этого, наверняка не уснула бы грядущей ночью и всеми последующими, гадая и представляя всех, кого знала и кто это мог бы быть. — Дафна Гринграсс. Она кивнула, опуская взгляд на пушистое покрывало и решая там его и оставить. — Я могу рассказать тебе, если ты… хочешь знать. О, она явно не хотела, но чуть помедлив кивнула. — Нам пятнадцать, это было лето перед пятым курсом. Мама созвала дневной чай с семьями тех, кто учился вместе со мной. Якобы обсудить успехи в учебе и планируемый очередной новогодний бал в Мэноре. Но отец приглядывался к претенденткам на роль будущей миссис Малфой, — он скривил губы. Гермиона почувствовала, как в горле что-то болезненно сжалось, отчасти затрудняя дыхание. Она совершенно не знала порядки чистокровных, и если есть какой-то контракт или что-то в этом роде, то… Получается, все что происходит — еще более бессмысленно, чем она могла бояться? Не то чтобы она загадывала так далеко наперед, но все же. — Выбор сводился к Астории и Дафне, как позже выяснилось. Отец Пэнси тогда потерпел небольшой кратковременный крах в делах, и Люциус счел это резоном не рассматривать ее кандидатуру. Остальные… не соответствовали его параметрам, финансовым и социальным. Она заметила, как сжались его губы — Никто из нас не знал о планах родителей. Мы просто заменили чай на что-то более приятное, когда родители ближе к вечеру уехали к Ноттам смотреть, как продвигается строительство нового крыла их поместья, — он сощурился, опуская взгляд к семейному перстню на безымянном пальце и прокручивая его, — в целом тут нечего рассказывать. Огневиски и веселая компания творят чудеса. Гермиона молчала, теребя край одеяла в пальцах. Птицы за окном словно пытались докричаться до самого-самого глубокого закоулка ее сознания, такими громкими казались их голоса в повисшей тишине. Она кивнула. — Скажешь что-то? Что она должна была сказать? Что он хотел бы, чтобы она сказала? — У вас… было что-то потом? Спросила, но глаза поднять побоялась. Трусиха. — Мы… попробовали, — хрипловато, — не сказал бы, что построить отношения, но хотя бы пообщаться поближе. — И как? Драко хмыкнул. — Никак, выяснилось, что у нас абсолютно нет ничего общего. Она кивнула. Что ж, это было вполне ожидаемо. Не то, что два заядлых слизеринца не сошлись характерами, конечно, а просто… ну, что именно такая, как Дафна Гринграсс оказалась первой девушкой, с которой он был. Гермиона на ее месте могла представить разве что еще Пэнси Паркинсон. Ладно, это все, впрочем, наверное и не важно. Думать о чем-то серьезном одновременно и совершенно не хотелось, но и не получалось этого не делать. Гермиона отвела взгляд к окну, на едва колышущиеся от слабого ветра шторы. За кронами высоких дубов виднелось бескрайнее поле с ромашками. Она вслушивалась в тихие переговоры птиц, больше похожие на случайную мелодию, когда серые глаза вдруг оказались чрезвычайно близко, а губы накрыло тепло недосказанных слов.

***

Наверное, они танцевали целую вечность. Тихая мелодия проникала куда-то слишком глубоко. Куда-то, куда путь ранее был закрыт, если судить по тому, какие болючие мурашки покрывали все ее тело. Гермиона пришла к выводу, что, должно быть, совершенно обезумела. Тихий шепот и неясные взгляды исчезли из ее восприятия буквально спустя пару минут невнятной тревоги. Она звонко рассмеялась, слегка отстраняясь, и уже совсем не помнила, что именно так ее рассмешило. Сильные руки притянули обратно, прижимая к себе всем телом, сжимая так крепко, что не будь на ней платья, на коже наверняка остались бы красные следы, повторяющие отпечатки аристократически холодных пальцев. Щеки горели, ноги гудели, руки слегка дрожали, что она к своей собственной злобе не могла контролировать. Гермиона едва-едва расслышала за шумом и гулом какой-то далекий посторонний грохот и последовавшие за ним крики и возгласы. Нахмурилась, оборачиваясь. За толпой ожидаемо ничего не было видно. — Может уйдем отсюда? — голос Драко вернул ее обратно в их пространство, за пределами которого, очевидно, ничего больше и не существовало. Она моментально забыла о чем переживала и на что отвлеклась, когда почувствовала усиливающуюся хватку на талии. Мерлин! Ее тело, находясь в слишком близком контакте с этим невыносимом человеком, совершенно точно реагировало как-то неадекватно и совсем ее не слушалось. Драко прижал ее еще ближе, склоняясь к лицу и невесомо касаясь губами пылающей щеки. Руки опустились чуть ниже талии и сжали еще сильнее, легко сминая мягкую ткань. Гермиона прикрыла глаза, растворяясь в музыке, льющейся из волшебных колонок и совершенно игнорируя существование чего-либо еще, кроме его рук, его губ и его голоса рядом с собой. Гордик, это так влюбляются? Все нормальные люди? Кто-то, кто не пережил войну и горечь утраты. Так это обычно бывает? Она почувствовала теплое дыхание на своей шее и была готова поспорить на то, что температура ее тела превышает любую норму минимум в два раза. Как он это делает? Когда-то трусливый и совершенно не интересующий ее избалованный мальчишка, который сейчас буквально плавит своими холодными ладонями и разбивает все нужные и ненужные устои и принципы, когда-либо посещавшие ее светлую голову. Он молчал, наверное, ожидая от нее ответа. Гермиона переступила с одной ноги на другую и осторожно провела руками по широким плечам, напряженной шее и легко коснулась мягких — просто несправедливо мягких — волос. Ради всего святого, Драко Малфой абсолютно не подходил ей. Был совершенно не ее типажом. Он был груб, холоден, баснословно богат и являл собой самую настоящую язву! Никогда не выбирал выражения, не был обременен моральным компасом и стопроцентно не покормил бы бездомную кошку. Однако, очевидно, он относился к тому типу людей, которые уничтожат любого за свою семью и того, кто дорог его холодному сердцу. Любые цели для него достижимы отнюдь не из-за финансовых возможностей, что в прочем Гермиона не отрицала, а из-за выбора методов достижения этих целей. Вернее, из-за того, что в выборе методов его мало что могло ограничить. Вероятно, в будущем его ждет так много возможностей, что и представить страшно. Годы сделают его чуть сдержаннее. Препятствия, с которыми он столкнется при выборе жизненного пути и дела, наверняка определят то, насколько грязные методы он готов использовать в своих целях. Идти по головам? Скорее да, чем нет. Драко Малфой однозначно умен, хитер, интересен в общении, умеет слушать и может поддержать наверное любую тему, какая бы только не возникла в процессе разговора. Гермиона задумалась о том, умеет ли он фехтовать и знает ли Латынь. Или чему их там еще обучают в их прогнивших чистокровных семьях? Годрик, а его семья? Гермиона, ты подумала о его «прогнившей» семье? Вековые устои чистоты крови и заранее подписанные брачные договоры. О чем вообще может идти речь? Семейное поместье? Эльфы в подчинении? Званные вечера и дневной чай для обсуждения будущей партии своих детей? Да Гермиона же роняет вилку каждый раз, как в голову во время завтрака проникают совершенно несвоевременные мысли о трактовках новоизученных чар. Она представила себя в длинном бархатном платье, перчатках по локоть, с тугим пучком волос, попивающую полуденный чай, пока вокруг копошатся забитые эльфы, а шею тяготит ожерелье весом наверное больше ее самой, и ужаснулась. И это даже не тот расклад, в котором от него отрекаются как от предателя крови. Ее натурально затрясло. Наверное, будь она в аду, то ее камерой была бы именно гостиная Мэнора и полуденный чай с эльфами. — Грейнджер? — он хмуро смотрел в ее рассредоточенные глаза, крепко сжимая тонкую талию длинными пальцами. Она издала какой-то невнятно-вопросительный звук, и Драко нахмурился еще сильнее. — Что там у тебя творится? — он отнял одну руку от ее талии и аккуратно, почти трепетно, заправил выбившуюся кудряшку за ухо. Гермиона неловко улыбнулась. Сказать ему? Так ведь поступают в отношениях, да? Когда влюбляются. — Представила себя на чаепитии с эльфами в Мэноре, — она старалась звучать легко. Драко закатил глаза. — Салазар, нет, — он хрипло засмеялся, возвращая обе руки на ее поясницу и скрепляя их в замок за ее спиной, — эльфы моей семьи боятся тебя, как огня. Что?! — Что? — она нахмурилась. Если кто-то и может перехмурить Драко Малфоя, то пусть это будет она сама. — На четвертом курсе мама писала мне, насколько сильно была удивлена тем, что среди эльфов поместья начали ходить пересуды, в которых слишком часто фигурировало имя некой Гермионы Грейнджер, которая выслеживает эльфов Хогвартса и лишает их работы. — он тихо засмеялся, — В тот год эльфы отказывались даже приносить мне в Хогвартс гостинцы из дома. Боялись наткнуться на тебя в коридорах, — он чуть задумался, — в целом, не могу их за это винить. Даже могу понять. Опять же. Что?! Щеки начинали снова гореть, но уже отнюдь не от трепета влюбленности и смущения. Скорее из-за накатывающей волной злости и ярости. Самой настоящей злобы, готовой пролиться прямо на него. Она открыла было рот, готовая поспорить и выразить свое возмущение, когда он чуть хрипло продолжил. — Потом мне пришлось объяснять маме, что девушка, в которую я безответно влюблен второй год, не представляет опасности для бедных, шугающихся всего эльфов. Гермиона замерла. — Что? Он легко улыбнулся, надавливая на ее поясницу, заставляя продолжать танцевать и прожигая тлеющие дыры в ткани ее красного платья. — Что именно тебя так удивляет? Мерлин, он говорил так, словно не сказал ничего странного и чуждого ее пониманию. — Что я рассказал про тебя маме или что ты нравилась мне с третьего курса? Она помнила. Помнила, что Драко говорил что-то такое в их первую встречу после суда. Шутка, показавшаяся ей тогда совершенно не смешной. Гермиона пожала плечами, вглядываясь в бесконечную серость глаз напротив и прикидывая, насколько сильно ее будут смущать люди вокруг, если она прямо сейчас припадет к его смущенно ухмыляющимся губам. — Я… — она опустила глаза на ворот его расстегнутой на одну пуговичку рубашки, — думала, ты пошутил тогда. Драко легким движением руки поднял ее голову за подбородок обратно, заставляя снова посмотреть в свои глаза. Она видела, как чертики заплясали в них, радуясь чему-то, недоступному для ее понимания. — Нет, я не шутил. Гермиона не узнавала его голоса и была уверена, что не узнает и своего. — Я нравилась тебе? Драко кивнул. — С третьего курса? Снова кивнул. — Но ты… — Я готов заглаживать свою вину перед тобой столько, сколько потребуется. — Я простила тебя, — сказала явно не в первый раз. — И я хочу заслужить твое доверие, Грейнджер, — она смотрела, как он сглатывает и его кадык нервно дергается, — ты дорога мне. Мерлин. Годрик. Боже, да кто угодно! Гермиона вернула свой взгляд к его чистым, искрящимся серьезностью, серым глазам. — Я хочу быть с тобой, — он продолжил, касаясь ее щеки, — хочу жить с тобой. Хочу, чтобы ты никогда не прощала меня, если это будет значить, что я могу еще хотя бы один день побыть рядом, замаливая свои бесконечные грехи перед тобой. Она слабо видела его из-под своих подрагивающих ресниц и готова была проклясть саму себя за такую слабохарактерную реакцию. Это было важнее, чем «прости» и важнее, чем «я люблю тебя». Она дорога ему. Гермиона не смогла найтись, что ответить, и все же припала к его сухим губам со сладким привкусом пунша на них. Сильно сжала пряди мягких волос и прижалась еще чуть ближе. Отстранилась спустя короткое мгновение, нервно сглатывая слюну. Он был дорог ей. И тогда она решилась. — Я люблю тебя. Кажется, его сердце тоже остановилось на несколько секунд. Гермиона смотрела на шок, расплывающийся в серых радужках Драко Малфоя и совершенно ясно понимала, что они никоим образом не подходили друг другу. — И я люблю тебя. Не подходили. Но, наверное, были дороги друг другу и, наверное, хотели быть рядом каждой клеточкой своего нервно подрагивающего тела.