Drinking Buddies

      Игнатиуса Огилви, называющего себя Судьей, увезли на скорой – еще одна сторона правильного черно-белого мира Гордона: мерзавца вытаскивают с того света – героя ведут в наручниках.       Завернутый в одеяло Мартин сидел в машине социальных работников: Пингвин велел быть ему хорошим мальчиком, и он терпел, глотая молчаливые слезы и вряд ли слушая то, что говорила ему чернокожая женщина с пучком на затылке. Буллок все еще чувствовал себя ответственным за него, и надо было проследить, чтобы на имя Мартина оформили билеты до Метрополиса, и чтобы распечатали ответ из интерната, в котором говорилось о зачислении Кобблпота-младшего на курс.       Наверное, надо было извиниться и перед Пингвином. Буллок, гоняя во рту таблетку обезболивающего, бессвязно проговаривал: прости, что наговорил всякого, я мудак….       Но говорить было некому: Пингвина вели к полицейскому фургону с зарешеченными окнами. Пингвин смотрел только под ноги, и темные влажные следы все еще тянулись за ним – не разобрать в полумраке, не то водоросли, не то вода, не то кровь.       Буллок поднялся, игнорируя крики врачей, отмахнулся, словно от мошкары, в два шага пересек расстояние и остановился, перехватив взгляд Пингвина – не злой, не ненавидящий, а только усталый. Слабо улыбнувшись краешком рта, Пингвин вскинул подбородок и отвернулся, терпеливо поджидая, пока к нему подойдет Гордон.       – Освальд!       Буллок подумал, что это имя из уст Джеймса Гордона всегда звучит по-особенному. Было в нем какое-то превосходство и родительская строгость: наверное, он всегда считал себя ответственным за тот свой поступок, когда оставил жизнь покалеченному стукачу, а, значит, ответственным и за самого Пингвина, и за весь Готэм.       – Освальд, – повторил он, останавливаясь в шаге от гангстера, и тот напрягся, раздул ноздри, привычно хорохорясь в присутствии Гордона, но не зная, чего ожидать. – Спасибо.       Комиссар протянул ладонь, и со своего места удивленный Буллок увидел, как заволновался Пингвин. Его кадык прыгнул вверх-вниз, по позвоночнику прошла дрожь, хохолок на затылке затрясся, и, звякнул наручниками, Кобблпот неуклюже перехватил протянутую ладонь.       – Благодарю от всего Готэма за поимку особо опасного преступника, – сказал Гордон, пару раз твердо встряхивая руку. И уши у Пингвина вспыхнули алым, а веснушки засияли на порозовевших щеках.       Наверное, раньше, лет пять назад, он отвел бы глаза, как смущенная школьница.       Наверное, заулыбался бы во весь рот, демонстрируя кривоватые зубы, сразу же исправленные перед предвыборной кампанией. Может, тогда оно и было – тем чувством, о котором вскользь упоминал Пингвин. Чем-то таким, что всколыхнуло его душу, и что он уберег до сих пор.       Но годы прошли, и кое-что изменилось. Нынешний Пингвин смотрел смело, ясно, осознавая цену и себе, и своим поступкам. И гордый – правда, счастливый и гордый! – держал руку Гордона в своей как признание его заслуг, как исключительный, почти интимный жест старого друга, как что-то, о чем можно вспоминать долгими вечерами и согреваться воспоминанием.       – О, Джим! – радостно ответил он. – Это был мой гражданский долг! Но спасибо! Я даже готов забыть, что ты бросил меня в клетку, как животное!       – Кстати насчет этого, – сказал Гордон и убрал руку. – За побег из Блекгейта окружной прокурор надбавил еще пять лет.       Улыбка Пингвина погасла, руки повисли в воздухе и медленно опустились, и у Буллока кольнуло под сердцем и в раненом плече – неужели обманет? Неужели не скажет о том, что Буллок просил его сказать здесь же, на пирсе?       – Но, – продолжил Гордон, глядя на Пингвина исподлобья и чеканя каждое слово. – Принимая во внимание твои заслуги в освобождении Готэма, в поимке Судьи и защите капитана полиции, срок тюремного заключения будет сокращен на пять лет.       – Итого десять, – глухо резюмировал Пингвин. – И мы пришли к тому, с чего начинали.       Он покачал головой, усмехнулся, расправляя плечи и с высоты своего роста умудряясь смотреть на Гордона свысока – так умел только Кобблпот.       – Ты все еще преступник, – сказал Гордон, и это прозвучало как оправдание. – Преступник должен сидеть в тюрьме.       – А комиссар полиции очищать городские улицы от подобных мне, – добавил Пингвин и кивнул. – Прекрасно! Ты только это пришел мне сказать?       – Не только. Тот сирота, о котором ты заботился… с ним все будет в порядке. Надеюсь, в Метрополисе он вырастет хорошим и законопослушным человеком.       – О, я в этом уверен.       – Но это произойдет только в том случае, если ты со своими дружками не запланируешь ничего противозаконного. Включая побег. Ты понимаешь, о чем я?       Лицо Пингвина вытянулось и побелело. Понял и Буллок: может, это и не было шантажом или угрозой, но явно было предупреждением, потому что Пингвин все еще был знаковой фигурой криминального Готэма, и кто-то – Огилви или кто-нибудь другой, – не упустит шанса с ним поквитаться через Мартина.       – Мисс Муни, дон Марони, Кармайн Фальконе и другие всегда говорили, что я понятливый мальчик, – ответил Пингвин.       Буллок подумал: где сейчас все они? Оставили только имена на гранитной плите. А Пингвин – вот он, хромой, одноглазый, в наручниках – но все еще живой.       – И кому, как не тебе, Джим, знать, – продолжил Кобблпот, – что у меня нет ни дружков, ни друзей. – Только деловые партнеры, прихвостни, шестерки, собутыльники и подкупленные копы. Кстати, а что насчет твоего напарника?       – Харви? – переспросил Гордон, и Буллок напрягся.       Пингвин, конечно, знал, что Буллок слышит его. И Пингвин говорил нарочито медленно и громко, чтобы ни одно слово не ускользнуло от полицейского.       – Помнишь, ты просил меня разобраться с комиссаром Лоубом, который вышвырнул тебя с должности? – с улыбкой проговорил Пингвин, но улыбался уже не Гордону, нет. – Не поступай так с Буллоком. Он отличился сегодня, арестовал Судью и меня. Верни ему значок.       Тогда Буллок подумал: а ведь Пингвин умный малый! Он ведь понял, почему Буллок говорил ему все эти слова! Может, не сразу – но очень, очень скоро. И понял, почему именно Буллоку было так важно надеть на него наручники.       И это тоже было своего рода исключительный, интимный жест.       – Не только значок, но еще и награду от мэра, – сказал Гордон. – По понятным причинам, тебе дать того же не можем.       – Ничего! – беспечно отозвался Пингвин. – За эти годы я привык к твоей неблагодарности, и многого больше не жду. – Он мстительно усмехнулся, наблюдая, как лоб Гордона собрался в морщины. – Передавай привет малышке Барбаре Ли. Когда я выйду на свободу – ей будет столько же, сколько моему Мартину сейчас. Может, спустя еще каких-нибудь восемь лет, мы зашлем к вам сватов.       – Даже не думай! – фыркнул Гордон, а Пингвин радостно хохотнул, будто выдал лучшую в его жизни шутку.       Потом они молчали. Буллок видел, как Гордон прячет взгляд. Как Кобблпот, наоборот, вглядывается в его лицо, словно хочет запечатлеть в памяти как фотоснимок. Он сдался первым. Вздохнул, отведя глаза, неловко переступил с ноги на ногу и сказал:       – Если это все – я бы хотел откланяться. Не то чтобы я спешу вернуться в камеру, но знаешь эту бумажную волокиту… Может, если я уеду прямо сейчас, то успею к завтраку, – сглотнув, поднял взгляд, больше не сияющий, серьезный. И последние слова прозвучали спокойно и ровно: – Прощай, Джим.       – Прощай, Освальд, – эхом отозвался Гордон.       Тогда Пингвина увели, и с Буллоком они не попрощались.       В больнице капитан полиции провел более суток. Его подлатали, но потом отпустили домой. Да что ему с того дома? В квартире – все еще разбитая дверь без замка и выбитые пробки. Тихо и пусто. И так же пусто на душе.       Сбросив обувь, Буллок повалился на кровать и долго наблюдал за неоновыми бликами на потолке и слушал далекое завывание полицейских сирен.       Прямо сейчас Пингвина возвращают обратно в Блекгейт.       Прямо сейчас Мартин уезжает в интернат Метрополиса.       Прямо сейчас Джеймс Гордон получает благодарность от мэра и, возможно, подписывает наградные документы на капитана Харви Буллока.       Да что ему с той награды?       Он сел на постели, вздыхая и думая, что вместо награды попросит себе пенсию. А жить тогда зачем? Кто знает.       На тумбочке стояла бутылка. Буллок не помнил, чтобы покупал себе новое виски, но иногда память его подводила. И он потянулся и взял бутылку в руки.       Шотландское. Выдержанное ровно семьдесят пять лет.       «Маккалан».       Прежде чем рот наполнился слюной, в памяти возникло бледное лицо Пингвина, и голос, говорящий: «Недурно! Я посоветую хороших поставщиков…»       Ошалев от догадки, Буллок повернулся к тумбочке и – точно! – увидел конверт.       «Старому другу от О.Ч.К. для первого взноса» – значилось на лицевой стороне.       А внутри лежал чек на пять тысяч долларов.       В груди почему-то разлилось тепло. Плюхнувшись обратно на постель, Буллок долго держал конверт и бутылку, и улыбался, как идиот. Глаза щипало, щипала и рана – но это было совсем не больно. И было странно и хорошо, ведь, что бы ни случилось между ними, и кем бы они в действительности ни приходились друг другу, Освальд Кобблпот умел красиво прощаться.