снег

— С Новым годом! Иди нахуй. — И Вас также, — весело, даже слишком весело — почти истерически улыбается Сугавара-сан случайным прохожим, что пьяно смеялись, маша ему руками, как будто в зоопарке. Уловив, что от него хотят того же, мужчина скромно хихикнул, вынув руку из кармана и вернув дружественный жест. Уебки. — С праздником! — верещат подростки. В руках — жестянки с пивом, скомканные снежки, готовые полететь в кого-угодно, яркие пакеты. Сугавара прячет подбородок в свой теплый вязаный шарф и снова натягивает улыбку, вежливо кивая в ответ. В его руках — сумка с ноутом и два пакета. Бумажный — с пятью пачками рамена и десятком яиц, а маленький белый — из круглосуточной аптеки, полный противовирусного, спреев от насморка и леденцов от кашля. Двадцать восемь это вам не фигня какая-то, а радикулит и вечно пониженный иммунитет. Ладно, до радикулита он еще не докатился. — С праздником. Улыбка тут же исчезает, и сероволосый только шмыгает носом перед тем, как поправить капюшон куртки и быстро пройти мимо гуляющей молодежи. Подальше и как можно скорее. Шум улицы в праздничные дни был, как всегда, рекордным — столько народу Коуши не видел с рождества. Все тут же высунули носы из своих квартирок, с оживлением вываливаясь на улицу с надеждой «провести эти дни незабываемо!» Чертовы люди. Сугавара закатил глаза, остановившись на переходе. Его взгляд упал на поющих студентов, что скакали в сугробах на той стороне улицы и радостно смеялись. Хах, когда-то и он обожал праздники, шумные компании, веселье и все такое нежно-розовое. Он даже отчетливо помнил то время, когда в точно таких же сугробах валялся и он, а над ним нависал Танака, закапывая в снегу. И шум басистого смеха Даичи со стороны, и вскрики Асахи, когда Нишиноя засыпал искрящийся снег прямо за шиворот. Коуши протяжно хмыкает и с нетерпением косится на светофор. Тот дразнится, мигая несколько секунд, и, наконец-то, загорается зеленым. Сероволосый тут же ступает на проезжую часть, быстро перебирая ногами по скользкому асфальту. Было и прошло. Нежно-розовый давно выцвел. Теперь вместо него — грязный серый оттенок каши, в которую превращается под ногами снег. Теперь у Коуши все иначе. Все стабильно. Дом — работа, работа — снова работа — и тогда дом. В лучшем случае. И очень даже часто без выходных. Рождество? Ладно, допустим. 31 декабря? Уж увольте, но подготовка к генеральной конференции, на которой ты и подавно никому не сдался, сама себя не проведет и не перепроверит в 100 раз. Сугавара шмыгнул носом, пробираясь сквозь толпу. Работа вынимала из него последние нервы, а ко всему прочему, парень еще и, похоже, простудился. Сопли уже три дня, как рекой текут, ну хоть горло не беспокоит да температуры нет, а то в таком гнилом состоянии переться в офис — не комильфо. Больничный ему бы точно в такое время не дали — работы выше крыши. Взгляд карих глаз незаинтересованно скачет от прохожего к прохожему. Все с покупками и подарками, то по телефону болтают, то смеются, то просто, как и он, глядят под ноги, тащась за ручку с друзьями и близкими. Столько народу… и все в празднике. Что такого в этом «Новом Году»? Коуши пожал плечами, отнекиваясь и шатая головой. Он перестал понимать. В детстве как-то не задумывался особо — праздник, и все тут. А сейчас? Такой же день, как и все другие, только циферка в календаре на порядок выше, и все звонят с нелепыми пожеланиями. Коуши, наконец, доходит до своего жилого комплекса. Вздохнув, он заворачивает во внутренний дворик нескольких многоэтажек, и едва не поскальзывается; обругав все на свете, парень ухитряется сдержать равновесие с сумками («только не ноут!»), и потом осторожно продолжает свой нелегкий путь до нужного подъезда. Кнопка лифта щелкает, и он доезжает до отметки 13 с легким потрескиванием. Суга лениво и убито вываливается из кабинки, тащась по площадке до дверей. Сумки почти вываливаются из рук, парень покорно терпит, доставая из внутреннего кармана пуховика ключницу и осторожно балансируя, чтобы ничего не выронить. Квартира молчит, когда Коуши заваливается в нее с последними крохами сил. Темно, тепло и сухо — ну и отлично; большего парень и не просил. Хотел ли? Сероволосый устало бросает пакеты на пол и скидывает ботинки. Куртка летит на вешалку, за ней — шарф. Сугавара громко зевает, потягиваясь, как залежавший спину щеночек, а затем тащит покупки на кухню, ступая по линолеуму в своих зеленых носках. Коуши движется в темноте плавно и легко, несмотря на свою вселенскую усталость и боль в голове из-за надоевшего насморка. Он ловко огибает маленький комод в коридоре, протискивается в дверной проем и сворачивает налево, не задев выдвинутый из-за стола стульчик. Суга всегда забывает поставить его на место, поэтому чуть ли не постоянно врезается бедром. Даже не нужно что-либо нащупывать — парень тянет руку и тут же касается электрочайника. Он щелкает кнопкой, предварительно проверив, есть ли в нем вообще вода, а затем вздыхает. По шести квадратам его холостяцкой кухни раздается слабое шипение, когда чайник загорается красненьким, приступив к своей работе. Как-то так оно и крутится. Коуши забрызгивает нос спреем от насморка. Вываливает лекарства на стол, а затем аккуратно расставляет купленные продукты. Ведерка с раменом быстрого приготовлений — башенкой, яйца — сразу в холодильник. Одну бумажную баночку он ставит возле чайника, а остальные прячет под стенку, чтобы долго потом не искать. Все просто. На кухне тихо, и Сугавара мягко растягивается на стуле, опустив голову на грудь. Он прикрывает веки, сонно и измотанно, но спать отчего-то не хочется. Хмыкнув, парень решает просто посидеть в темноте еще немного, и прислушивается к шуму за стеной. У него были довольно молодые соседи, и Коуши даже как-то успел с ними перезнакомиться. Одного — невероятно высокого парня с жестким и крупным телосложением — звали Аомине, и стоило Суге разок увидеть его темно-синие волосы под бейсболкой и странную, хищную ухмылку, парень тут же понял — его сосед тот еще кутила. И хотя с виду тот — неприступный и жуткий, на деле пацан неплохой, кажется, несмотря на частый шум. Сугавара прислушался к гудению за стенкой. Он ожидал, что и в этот Новый год, скорее всего, Аомине-кун замутит очередную пьянку, на которую постоянно приваливают мужики, больше Коуши раза в два. «Откуда такие вообще берутся? — думал возмущенно сероволосый, чувствуя себя слегка неловко в забитом лифте, полном громил. — И самое интересное, почему эти люди вертятся все вместе?» Большие с большими, маленькие отдельно. Как ложки. Чайник громко щелкнул, заставив парня вздрогнуть и быстро соскочить со стула. Аккуратно раскрыв ведерко со своим предстоящим ужином, он отложил пакетики со специями, чувствуя, как бурчит голодный живот. В лапшу летит порошок чили и все содержимое бумажного пакетика для острого рамена. Коуши довольно пританцовывает, заливая ведерко кипятком, а затем надежно закрывает пластмассовой крышечкой. Сугавара уже почти забыл, когда готовил полноценные обеды. Наверное, до своего повышения — то бишь, месяца четыре назад. Тогда и времени было больше, и желания, и даже в какой-то период внутри парня проснулось вдохновение попробовать новые блюда европейской кухни. Вообще, Суга любил готовить, и получалось неплохо. Теперь, когда домашнего не ел бог знает сколько, даже рамен быстрого приготовления казался необычно вкусным, так что Сугавара плюхнулся за свой обеденный столик и принялся за ужин. Коуши медленно и с привычным посербываением ел рамен, но сложно было сказать, что он наслаждался сполна. Чего-то не хватало, даже если и опустить свои вкусы до уровня покупной пищи; будто разбавленный чай. Хмурясь, сероволосый молча пялился в окно, которое было единственным источником приглушенно голубоватого света на шестиквадратной кухоньке; там, на улице, неторопливо кружился снег. Новый год был ближе на два с половиной часа. Коуши хмыкнул, отправляя в рот новую порцию ужина. Новый год… все говорят, новые ожидания, новые начала. Почему же тогда «как Новый год встретишь, так его и проведешь?» Суга пожал печами, сам себе не ответив. — И НовЫЙ ГО-ОД ЧТО ВОТ-ВО-О-ОТ НАСТА-А-НЕ-ЕТ ИСПО-О-О-ЛНИ-ИТ В МИГ МЕЧТУ-У-У ТВО-Й-У-У-У- Коуши закашлялся, расслышав явно бухой в дровища бас своего соседа за стенкой. Повернувшись лицом в нужном направлении, сероволосый застыл на несколько мгновений, даже не жуя набранную в рот лапшу. — СРАНЫЙ ИДИОТ! — послышался другой голос и тихое «бам!», что оторвало парня от созерцания стенки. «Опять за старое» — подумал Сугавара, наконец, жуя, и перестал вслушиваться в следующие удары, пока внезапно все не затихло, и белобрысый уже было испугался, что Аомине-куна кто-то убил. Хотя, какая разница-то. Соседей в этой жизни еще оберешься. Так он уже и подумал, доедая остывший рамен, пока за этой самой стенкой, к ужасному смущению Коуши, не раздался тихий и очень, очень низкий стон. Суга застыл, нервно переглядываясь с обоями, за которыми звук повторился, и уже громче. Похоже, вечеринка у Аомине была предназначена для двоих. О, черт. Только не снова. Сугавара тяжело глотнул, чувствуя, как кончики ушей немедленно заливаются багровой краской, как только с квартиры его соседа послышался грохот мебели и возбужденное рычание. Ой ой ой. Все-таки снова. С этой мыслю Суга вскакивает, с надеждой убегая в спальню, но тут же его попытка спрятаться от стонов терпит фиаско — спальня и кухня делят у него одну и ту же, мать его, стену. Коуши сжимает зубы и ерошит серые волосы, пытаясь стать глухим за секунду. Вот чего уж он не мог терпеть со своей чистой наивной душой — это вот этого. Вечеров, когда Аомине затрахивает своего парня, а особенно, о господи, когда они пьяны. Потому что Сугавара просыпался на утро в точно том же состоянии, что и парень Аомине — з.а.е.б.а.н.н.ы.й во всех смыслах. Коуши уже наизусть знал и мог предугадать любую реплику и нотку. «Да-а, вот так! Еще! Души меня!» У-у, мать его за ногу… — …души меня! Да! Сцука. Белобрысый молча прикрывает глаза. Иногда он молится, чтобы кто-то кого-то уже все-таки придушил. Телека у Суги нет, как и наушников, впрочем. Поломались еще на прошлой неделе (когда парень забыл вынуть их из джинсов перед стиркой), а новые купить времени ну вообще не было. Если раньше он мог посмотреть кино на ноуте или просто заткнуть уши какой-нибудь классической музыкой, то теперь ему нужно было срочно спасаться. Сугавара знал, что многие не обращают на такие моменты внимания, но трепетное нутро и нежное воспитание не дают ему сидеть спокойно в этой атмосфере. Для бедняги это будто усесться прямо перед трахающимися парнями с попкорном — «эй, мне отсюда не видно, подвиньтесь». Идти и стучаться к ним в двери с просьбой быть потише не поможет. Он уже пробовал — Аомине всегда игнорирует любой способ сообщить ему о «неудобствах», даже если в стенку сапогами стучать. Слишком занят. Сугавара закусил губу, жмурясь и потирая виски пальцами. Стоны и рычание за стенкой ритмично накалялись, и он едва ли не заныл самолично. «Это на добрый час, если не больше, — вздохнул парень, меряя шагами свою однокомнатную квартиру. — Черт, откуда у этих ребят столько выдержки… Эх, молодость» В другое время он бы повосхищался, но вот сейчас серебристому уж никак не хотелось потратить час своего выходного на вот это. Ну дайте ему спокойствие. Его и так на работе имеют во всех позах, так теперь вот это. Поэтому первая мысль тут же направляет мужчину в прихожую и заставляет обуться, а уж затем — наскоро обмотаться шарфиком и, накинув еще влажный от снега пуховик, выскочить из квартиры. «А ведь все так славно складывалось», — подумал парень, покосившись на дверь соседской квартиры перед тем, как вызвать лифт нажатием кнопки. На выходе из многоэтажки Сугавара, наконец, придумывает себе цель для прогулки — раз уж постыдно сбежал, то теперь можно и расслабиться немного. Кошелек он прихватил, поэтому, довольно, хоть и немного возмущенно вздохнув, он тут же побрел знакомой дорогой в круглосуточный магазинчик, что был в квартале от дома. — С Новым годом! Коуши едва сдерживается, чтобы не закатить глаза, но тут же охает, когда внезапно что-то весьма больно бьет его по спине. Обернувшись, парень в шоке уставился на пару девчонок, что в ужасе застыли, не зная, как и слова сказать. — Ой… извините, дяденька… — пропищала одна, хватаясь руками за подругу, и Суга уже было хотел сказать, что надо по сторонам смотреть, как из-за его спины раздалось громкое ребячье хихиканье. — Промазали, дурехи! — и прямо мимо головы сероволосого летит свежий шарик снега, попадая точно в бок одной из девчонок. Дети. Надо драпать. И поэтому вместо того, чтобы вообще говорить, Сугавара быстренько огибает мальчишку, продолжая свой путь более широкими шагами. Гребанные дети. Суга хмурится. Чего-то он так взъелся? Это же ребятня. Когда-то, лет десять назад, он и сам обожал зиму. За свежий, прохладный воздух, за санки, за хохот Танаки, когда он попадал своими мега-большими снежками прямо в лицо Нишинои, за заливистый смех Даичи, что ухитрился трижды грохнуться на одном месте, не зная, как правильно стоять на коньках. Он стал обожать зиму и в четыре раза больше, когда команда «Карасуно» пополнили новым составом, и когда в январе можно было частенько увидеть Цукишиму, что в гневе кутался в шапку и шарфик, тщетно пытаясь защититься от метких бросков Шое. Когда Кагеяма-кун злобно кривился в своей фирменной улыбочке, повалив рыжего в сугроб и, под инструкциями своего сенпая Танаки, закапывая его глубже. Сугавара и сам не понял, когда это на его лице мягко расплылась ностальгирующая улыбка. Подумать только, сколько с тех пор воды утекло. — С праздником! Счастливого Нового года! Коуши избегает веселых людей, протискиваясь между ними и быстренько двигаясь в нужном направлении, как рыбка. — Пусть желания сбываются! — петарды, конфетти, хлопушки… Боже, не стоило выходить на улицу ни при каких условиях. Уж лучше слушать, как Аомине вытрахивает жизнь из своего парня, чем ежиться от хлопков со всех сторон. Хотя, черт его дери, даже не поймешь, что хуже. Но до магазинчика остается совсем немного, поэтому сероволосый упрямо продолжает шагать, дыша более-менее свободно на свежем воздухе. «Пусть желания исполняются». Были ли у Коуши какие-то желания? Чего ему хотелось? Как разбавленный чай. Он не знал, да и не задумывался сильно. Словно времени не было; просто… живешь, не мечтая. Живешь, и все тут. Коуши внезапно вздрогнул, остановившись чуть ли не посреди перекрестка. А ведь когда-то он и представить себе не мог, что мечты заканчиваются. — Эй, мужчина, красный же! — его толкают, и Сугавара в ужасе продолжает идти, ежась от сигналом автомобилей, что давно получили зеленый свет. Мечты… куда они все подевались?

Поступить в один из лучших универов страны? Есть. Получить хорошую работу? Есть. Купить квартиру к тридцати? Есть.

И это все? Сугавара остановился снова, но на этот раз — прямо напротив витрины того самого магазинчика, что спрятался во внутреннем дворике очередной многоэтажки. Он будто заледенел, даже не вздрагивая от того, как снежинки падают и прилипают к светлым ресницам. Куда делись все «победить на соревнованиях этого года»? Глупый вопрос, на самом деле. Он же сам принял решение расстаться с волейболом, перейдя на второй курс маркетинга. Лично принял решение, уверенный в своем выборе. Так почему внезапно так скребется на душе? Сугавара приоткрывает пересохшие губы, но молчит. Ответ не лезет из него, как ни дави. Не получается. И тогда не получилось. Он моргает, выдыхает облако пара и, наконец, расслабляет плечи. Взгляд скользит по витрине без каких-либо мыслей, но стоит парню присмотреться к движению за стеклом, как Суга в шоке выпячивает глаза. За тонкой промерзшей витриной Коуши пересекается взглядом с парой черных, удивленно вытаращенных глаз. Какое-то время серебристый не в силах оторваться, а затем за стеклом его встречает возбужденная улыбка и взмах руки, мол, заходи скорее. «Быть не может», — именно так подумал Коуши, на всех парах заскакивая в магазинчик, где его тут же хватают и зажимают в слишком крепкие и такие знакомые объятия. — Суга! И Суга вздрагивает, тая в сильных руках и не отдавая себе в этом отчета. Такой знакомый голос. Сильный, свободный и, непонятно, почему, свой. — Даичи… задушишь!

Савамура Даичи.

Тот самый спокойный, но по-своему темненький капитан команды. Тот самый покладистый, и при этом упертый идиот с глубоким, уверенным взглядом. — Суга! — повторяет брюнет, наконец, отлипая от старшего и расплываясь в широкой зубастой улыбке. — Неужели, действительно ты? Сугавара молчит, пялясь на кохая, как на чудо. — Ты… в Токио? — удивленно бормочет Коуши, моргнув. Бывший одноклассник улыбается мягко, как булочка с заварным кремом, и пожимает плечами. — И такое случается. Какое-то время оба молчат, глядя друг на друга в тишине. Сугавара все еще не может оправиться от шока — он пялится на брюнета с широко распахнутыми глазами, едва приоткрыв губы в желании сказать хоть что-то; а вот Даичи не мог потушить свою улыбку. Она все такая же, но только теперь его лицо тверже, и кажется, взгляд какой-то… тусклый. Как у Коуши. — Раз встретились, — весело прервал молчанку Даичи, неловко почесывая чернявый затылок (Сугавара поймал себя на легкой улыбке, заметив знакомый жест), — то, может, посидим немного? Если ты, это, ну… — Не спешу, — хмыкает белобрысый. Даичи улыбается, кивает на столик вдоль витрины, где уже стояла одна порция парящего домбури и баночка пива. Сугавара почему-то топчется на месте, сам не понимая, что улыбается, и расстегивает пуховик. — Жесть, как давно мы не виделись, — замечает брюнет, садясь на свое место, пока серебристый в спешке подбегает к кассе. Коуши снова кивает, глянув на Даичи через плечо, и заказывает первое, что приходит в голову. Как вечность. Все негативные мысли испаряются, и сероглазый уже ничего не замечает; после тех объятий внутри внезапно стало так тепло и мягко, что шарик, который в нем все вздувался и вздувался, мгновенно лопнул. Они сели вместе, и Коуши почти сразу же забыл и о еде. — Я вообще-то думал, что ты в Америке, — заговорил белобрысый, все еще в изумлении глядя на бывшего одноклассника. — Ты так хотел туда уехать… Тот, смущенно улыбаясь, пожал плечами. — Вообще-то… — он как-то странно отвел взгляд, словно мешкая, — веришь-не веришь, а я только из аэропорта. Коуши вытаращил глаза, а затем понял, куда смотрел Савамура — на столе рядом с его подносом небрежно валялся бумажник, из которого торчал искомканный авиабилет. — Что, прям только что? — переспросил он. Даичи кивнул, медленно постукивая пальцами по столу. — Даже домой не заехал? А как же вещи? — Да я так, налегке, — махнул рукой чернявый, все еще не поднимая взгляда. Коуши оглянулся. Чемодана не было. Прилетел без вещей. Четырнадцать часов в воздухе. Коуши окинул Даичи более внимательным взглядом. Черная водолазка, джинсы, поношенные кроссы и брошенная на вешалку у столика куртка; парень был одет совершенно не по погоде. Суга вспомнил о том, что Даичи — самый настоящий айсберг, и улыбка спала с его светлого лица. Но он не будет давить. Они только встретились — кто его знает, сколько изменилось с их школьной дружбы. Возможно, нынешний Даичи не захочет говорить с ним о своих проблемах. — …эй, ты меня слушаешь? — Коуши выдергивают из его мыслей. Подняв голову, парень понимает, что Савамура уже какое-то время с ним разговаривает, и неловко пялится в ответ. — Прости… что ты говорил? Даичи хихикает, пораженно мотая головой. — Давай ты не будешь ломать голову о том, что со мной случилось? — как-то задорно подколол его брюнет, глотнув пива из банки. — По тебе всегда видно, как ты переживаешь за каждого вокруг, Суга-сан. Поостынь. Давай лучше поговорим о чем-нибудь другом. В конце концов, я не могу портить нам обоим вечер своими хлопотами. Суга отвел взгляд, неловко закусив губу, а Даичи только сильнее захихикал, ткнув его локтем. — Да брось. Еще успеем погоревать. Скажи лучше, я точно тебя не отвлекаю от дел? Знаешь, 31-е, все дела. Ну, ты же вроде все праздники с родней проводишь… Сугавара хмыкает. — Нет, я совершенно свободен, — говорит. — Мои все в нашем городке остались. Даичи смотрит на него, задумавшись, и Суга начинает постепенно отходить от ошеломленной встречи. Он стал видеть; видеть, как изменился его школьный друг. Скулы заострились, подбородок стал тверже. Кожа у Даичи всегда казалась Суге глянцевой, но сейчас, с плохо выбритыми в некоторых местах щеками, младший казался точно, как написанный маслом портрет, — красивым и шероховатым. Забавно даже. Его лицо будто бы изменилось, не изменившись. Суга не поэт, но именно так кажется правильнее. Возможно, все дело в глазах — они-то у Савамуры все те же. Чистые, простые, с распахнутой душой и светлым характером. Но даже здесь, если подумать, заметны крошечные царапины на краске. Это ли называется — стареть? Суге принесли его заказ, но он все еще не мог почему-то насмотреться на чернявого. Сколько они не виделись? Со второго курса, наверное? Кажется, тогда Сугавара в последний раз видел своих школьных друзей. На третьем почти все разъехались, дальше — диплом… и бам — тебе двадцать восемь, работа петлей на шее, и все, что ты можешь сказать о своем когда-то лучшем друге — «он постарел». Коуши стало немного страшно. Он отвернулся, не заметив, что Даичи все это время тоже на него смотрел, углубившись в мысли. — Ты ни капли не изменился, — внезапно хмыкает чернявый, и Суга от неожиданности чуть не роняет палочки. Затем неловко бросает взгляд на мужчину, приподняв бровь. — Тебе кажется, — фыркает, снова взяв приборы, — я ужасно постарел. Спина каждое утро трещит, под глазами мешки с бетоном. Скоро буду покупать всякие там коллагеновые масочки и прочую хуйню. Тут Даичи фыркает со смеху, и белобрысый снова приподнимает бровь. — Что смешного? Я серьезно. Меня пока удерживает только моя убогая гордость, честно говоря. Ну, и финансы… — Да нет, просто забавно слышать, как ты выражаешься, — хмыкнул Даичи. — В школе ты был такой правильный в этом плане. Как будто сейчас меня моя же мама трехэтажно нахуй послала, честно говоря. Коуши тихонько фыркает. В школе, да. Десять лет прошло. — Жизнь все исправляет. — Это точно, — хмыкнул брюнет, снова глотнув пива. — Но ты и вправду почти не изменился, в отличие от меня. Порой гляжу в зеркало и думаю, что со мной стало? А ты такой-же. Знаешь… светлый. Почти изящный, что ли? — Ой, не пизди. Даичи заливисто смеется, чуть не расплескав пивас, и Суга немного грустно улыбается, наконец-то попробовав немного еды и совершенно не чувствуя вкуса. С тоской он подумал, что рядом уже не тот Даичи, в которого он по уши втюрился в старшей Карасуно. Так, тихо. «Только не ныть» — подумал Коуши, нахмурившись над своей тарелкой. Это было добрую сотню лет назад, к чему вообще вспоминать? Глупые мысли. — Давай, я тебе открою, — прозвучало внезапно над ухом, и Суга вздрогнул, ощутив, как крепкие руки тянутся за спиной, слегка касаясь плеча, и аккуратно берут его банку пива. Почему-то ему неловко на своем стуле, пока Савамура что-то там делает рядом, щелкая по банке, и ставит перед Коуши уже открытое пиво. Почему-то совсем неловко. Но Суга отмахивается от навязчивой мысли, молча жуя свою лапшу. Без вкуса. — Спасибо, — поспешно добавляет, а чернявый машет рукой, мол, да ничего. И вот приблизительно в этот миг их разговор доходит до того самого пика. Пика неловкости, когда оба сидят в тишине, жуя и избегая зрительного контакта. «Черт. Как я до такого докатился» — ругает себя Суга, но все никак не может придумать тему для разговора. Как будто голова опустела. Ужасно. Это так страшно, особенно когда понимаешь, что человек рядом близок. По крайней мере, когда-то был таким. И вот, ему уже даже есть не хочется. Суга сжимает палочки над тарелкой, смотрит на остывающую еду и молчит. Почему-то перед глазами стоит один из вечеров, когда они с Даичи в очередной раз отправились на прогулку в местные горы. Он уже смутно помнил такие вечера, хоть в то время и сох по Савамуре, как последний дурак. Время берет свое. Но одно он запомнил хорошо — это их разговоры. А чаще — их отсутствие. Даичи любил молчать. Суга знал об этом с их первого знакомства. Он айсберг. Нырнуть вниз может далеко не каждый, и Коуши очень хотел таким стать. Они часто молчали, сидя на траве и глядя на засыпающий городок. Даичи изредка мог сказать что-то — Суга уже почти забыл все это, — но чаще всего их сопровождала тишина. И не такая, как сейчас. Тогда они молчали счастливо. Тогда эта тишина не была удручающей. Что же с ними стало? Коуши глотает еще пива, вздыхает, следя за тем, как снежинки тают на витрине магазина. Он вспоминает умиротворенное лицо своего друга, когда тот смотрел на городок сверху-вниз и изредка делился с ним своими планами на будущее. Суга не слышит, как скрипит по кафельной плитке соседний стул, и улавливает перемену только тогда, когда под столиком его нога случайно ткнется в чужое колено. — Суга-сан… — тихо говорит Даичи, вертя в руках вторую банку, — тебя дома никто не ждет? — Я же сказал, что все мои остались в городке, — повторил белобрысый, глотнув. — Нет. Я про… ну, знаешь… Суга косится на него спокойно, хмыкает. — Типа, не ждет ли меня там подружка? Даичи забавно хмыкает, но кивает головой, почему-то смущенно глядя на открытую жестянку. Суга все еще смотрит на него, задержав взгляд на тонких ресницах. Затем отворачивается, облизавшись. — Не-а. Я сам по себе, — говорит, но уже тише. Даичи почему-то удивленно приподнимает голову. — Да? — спрашивает. — А я, честно говоря, думал, ты из тех, кто пораньше женится. Я даже с кем-то спорил, что из нашей команды ты станешь папашей первым. — Я? Не смеши! — ответил белобрысый. — Я же совсем робкий для таких решений! Но спор ты свой продул. Танака всех нас обскакал… Даичи чуть ли не роняет банку на пол. — Что?! — чуть ли не кричит. — У Танаки ребенок?! У этого оболтуса? Когда? И с кем?! Коуши смеется, мотая головой. — Я думал, ты знаешь! Он таки сошелся с Шимидзу, — улыбнувшись, сказал Суга, снова прильнув к своей банке. — Вернее сказать, она наконец-то заметила беднягу. Я думал, это шутка, но полгода назад у них родилась девчушка. Взглянув на Савамуру, Коуши думал, что рассмеется, но застыл в изумлении. Тот светился от радости… но в тот же миг его лицо исказилось от странной, непонятной муки. — Эй… Даичи, — шепнул Суга, наклонившись ближе. — Ты чего?.. Желваки на лице Савамуры дернулись, и мужчина на мгновение прикрыл глаза. Коуши выжидающе застыл, смотря, как младший тяжело вздыхает и осторожно ставит пиво на стол. От одного взгляда на Даичи у Сугавары появилось недоброе предчувствие. — Суга… у меня должна была быть свадьба. Коуши моргнул. Моргнул еще раз. Сжал зубы, стараясь ничем не выдать то чувство, что внезапно зажало дыхание в его горле. Встретившись взглядом с неподвижными глазами друга, он сухо сглотнул, и жесткий удар по грудной клетке раздавил что-то внутри. — Что же, — неровно прохрипел он, — ты из-под венца сбежал? А где фата? Даичи не сводит глаз. Не смеется, даже не улыбается. Суга почти дрожит от напряжения. — Все куда банальнее, — безэмоционально говорит, почти шепчет Савамура, отворачиваясь лицом к витрине. — Встретились по работе. Влюбились. Завертелось… Ухты, снег усилился, ты только глянь. В Америке я такого давно не видел. Коуши не смотрит на снег. Ему просто кажется, что он в нем тонет, что замело по голову, и воздуха не хватает. Холод по спине и в грудной клетке. Даичи выдерживает паузу, бросает на друга неуверенный, даже пристыженный взгляд. Пожимает крепкими плечами, снова берется за банку пива. Делает глоток. Скребет пальцами по чернявому затылку, подыскивая слова. Сугавара не дышит, следя за каждым его движением, будто боясь чего-то. Словно Даичи вскочит и сбежит, унесется прочь. — Моя первая любовь, — хихикнул брюнет. — Знаешь, как это обычно бывает, да? Типа кажется, что все так чисто, глубоко, так навсегда. И никакого мира вокруг, лишь вы вдвоем. «Да какого хуя» — думает Коуши, кусая себя за язык и чувствуя, как внутри кровоточит. Какого хуя он вообще это выслушивает? Первая любовь Даичи? Так нельзя. Это нечестно. Это грязно. Он хочет отвернутся, но не может. — …и она мне казалось той единственной… Если подумать, каким я вообще идиотом был в то время! Ни на что не обращал внимания. А ведь если бы не вскружило голову, я многого бы достиг. У меня была куча перспектив, которые пришлось оборвать, встретив ее. Ну и дебил. Как школьник. Сугавара давится глотком пива, пытаясь обуздать себя. Ему становится плохо. Даже тошнит. — Первая любовь. И, как бы прозаично это не звучало, но спустя пару лет отношений ее будто не стало. Мы съехались. Поначалу было неплохо, но со временем… эти ее требования… этот голос с утра… ее спящее лицо стало давить на меня. Нет, она не страшная, не смейся. Просто… мне казалось, что я каждое утро просыпаюсь с чужим человеком. Жутковато. Я не хотел приходить в нашу квартиру. Я начал… отдаляться. Ну, это она мне так позже сказала, когда я уже подыскивал себе жилье тайком. Черт, что я так рассусоливаю. В общем, я перестал чувствовать к ней то же, что раньше. Я вообще перестал ее чувствовать. Даичи тут замолчал на какое-то время. Медленно выдохнул, все еще не глядя на Сугу, и тот был тайно благодарен — парню казалось, что он не выдержит, если Савамура глянет на него. — Возможно, я полный мудак, — прошептал Даичи. — Наверное, тогда я разбил ей сердце. Обещания, знаешь? Никогда так не делай. Типичная ошибка, хотя, думаю, ты и так это знаешь. Ты всегда был умнее меня. — Причем тут свадьба, — еле слышно выдал Суга, тут же прикусив язык. Даичи сглотнул. — Она объявилась через несколько месяцев после нашего расставания. С еле заметным животиком и справкой.

А, вот оно.

Суга просто кивнул. Большего ему не оставалось. Перед глазами темнело, только снежинки, кажется, таяли прямо на ресницах. Влажно. Колено Савамуры, уткнувшееся в его ногу, почти пекло. — Я… — Даичи осекся на мгновение, и голос его дрогнул. — Когда я подумал, что у меня будет ребенок… знаешь, я был еще счастливее, чем когда был с ней поначалу. Я такого никогда не ощущал. Это прекрасно, несравнимо ни с чем. Коуши попытался выжать из себя скудное дружеское «поздравляю», но губы не слушались. Он молчал, пытаясь прийти в себя, и чувствовал себя куском дерьма. Каждое слово звенело в его голове ледяным эхом. — Мы решили снова сойтись. Я подумал, что из-за ребенка полюблю ее снова. И вроде бы было даже неплохо — хоть я и чувствовал, что мне все еще тяжело рядом с ней, — продолжил после короткой паузы черноволосый, допив вторую банку пива. — Я снова зажил светлыми мечтами. Мечтами о крепкой семье. О детях. О доме. Мы даже стали потихоньку готовиться к свадьбе. Хотел вернуться в Японию, как только накоплю денег. Все шло постепенно… но не судилось. На четвертом месяце с хвостиком у нее случился выкидыш. Ребенка не стало. И всего вокруг тоже. Даичи замолчал, и Суга наконец-то глянул на него, не в силах сказать что-нибудь в поддержку. Он заглянул в чужие глаза так глубоко, как только мог; рука сама дернулась, непроизвольно, и парень осторожно положил ее рядышком со смуглой ладонью Савамуры. Погранично. Страшно. Но Коуши поднес ее ближе, с невыносимой болью касаясь подушечками пальцев острых костяшек. Аккуратно. Словно касаясь мотылька. — Я был тогда на работе, и узнал обо всем поздно. Она говорила, что это произошло мгновенно, непонятно из-за чего… но я думаю, она все это время курила. Ее пальцы воняли гребанным куревом. Я знаю. Я просил ее. Она клялась, что бросила, узнав о положении. Но черт возьми… Даичи резко сжал руку в кулак, и Суга испугался, слегка отдернув свою рефлекторно, но его тонкое запястье поспешно перехватили. В голове что-то стукнуло, заставив Коуши застыть на месте. — Ой… прости, — тут же прошептал Даичи, виновато опустив взгляд и несмело погладив запястье Коуши большим пальцем. — Не убирай… Мне так спокойнее. Коуши ощутил, как дрожит ком в горле, но кивнул и послушно вернул ладонь. — Хорошо. Брюнет какое-то время молчал, глядя на их руки в невесомом сплетении. — Очнувшись после всех событий, я понял, что теперь я либо с ней, либо ухожу. Совесть до последнего не давала мне снова бросить ее. Мы прошли через многое… я был бы конченым подонком, оставив ее после всего. Хоть это и по ее вине… я все еще не могу откровенно ее обвинять. Мне кажется это неправильным, — продолжил парень. — В любом случае, даже после потери ребенка у нас не складывалось. Ситуация давила на меня невыносимо. Я не ночевал дома несколько дней, а когда вернулся, она закатила такую истерику, что соседи вызвали полицию. А на этой неделе она будто съехала с катушек. Начала пить. Курит прямо на кухне. Стала требовать от меня всякое дерьмо, знаешь? Обвиняет меня в… в… Тут он странно засмеялся, почти истерически, отчего Сугавара нахмурился, сжимая его ладонь сильнее. Даичи замотал головой, пытаясь сказать, что все нормально. Нихрена. — Прости… просто я уже вообще не знаю, что думать. Может, это действительно я виноват, что ребенок погиб. Суга отвернулся. Его затошнило с новой силой. — Даичи, даже не… Брюнет внезапно переворачивает их руки, кладя свою ладонь сверху. Коуши запинается. — Короче говоря, — продолжил шепотом Савамура, гладя чужие пальцы, — вчера вечером я не выдержал. Она, оказывается, позвонила моей маме и заявила, что я хочу вышвырнуть ее на улицу после всего пройденного. Мать, конечно, знаешь, что сказала. Так что я решил вышвырнуть из дому самого себя. И вот, я здесь. Он замолчал. Коуши медленно поднял глаза к нему, все еще боясь лишний раз выдохнуть. Невесомое сплетение. Даичи смотрит прямо в него, ныряя под кожу оливково-черным взглядом; серебристый тяжело сглотнул жесткий, царапающий горло ком, и неуверенно дернул губами. — Пытаешься запить свое горе и жалуешься мне на жизнь? — шепчет неровным голосом. Даичи горько усмехается, пряча глаза. — Нет. Собираюсь оставить это в прошлом. Новый год — новая жизнь, слыхал? Суга удивленно глядит на него, перекручивая сказанное в своей голове. Затем, поняв, облегченно кивает. Даичи всегда был сильным. Несокрушимый. Стойкий до самого конца. Он никогда не сдавался, не опускал рук, до последнего стоял на ногах, когда все сдавались под ударом. Он подставлял обе щеки, и держался сам. Ему не нужен был никто, чтобы расправить плечи. В отличие от Суги, Даичи был живым и полным воли. И за эти десять лет он ни капли не изменился. Суга криво улыбнулся, опустив взгляд. Ничего удивительного. Даичи сбежал, но он не намерен жить прошлым. Он хочет начать снова. Без страха и комплексов. — Я рад это слышать, кэп, — с облегчением выдохнул серебристый, убирая свою руку и отворачиваясь. — Я уж было подумал, что ты мне всю ночь в плечо плакаться собрался. Даичи улыбается, незаметно рассматривая школьного приятеля в профиль, а Суга лишь допивает свое пиво и молчит, чувствуя, как буря внутри постепенно затихает, и ладонь словно мерзнет от недостатка тепла. Но он знает, что Савамура не может все попросту забыть. Айсберг. Внутри он все еще ранен, и кровотечение не остановится так быстро. Правда, это не его дело. Суга должен помнить, что с их школьной дружбы много воды утекло. Теперь, они лишь хорошие знакомые. — Пиво выдохлось, — кривится Суга, и Даичи нервно чешет затылок. — Прости, заговорил тебя, — извиняется. Затем, глянув на время, хмыкает. — Магазин уже закрывается… давай перед тем, как я пойду в отель, я угощу тебе свежим? Сейчас- — Погоди, — тормозит его Коуши, схватив за предплечье. — Ты собрался в гостиницу? Глупый вопрос, судя по выражению лица Савамуры. — Ну, мои предки тоже остались в Мияги, — просто отвечает. — Я в Токио скорее проездом. Коуши заторможено кивает, и Даичи бежит к кассе, чтобы взять им обоим еще по одной. Чернявый наскоро вытягивает что-то из холодильника, но в последний момент замечает на полке одинокую высокую бутылку с красивой этикеткой. Минутно колеблясь, он делает выбор и тут же расплачивается со слегка недовольным владельцем. — Вы бы собирались! — торопит посетителей тот. — Я все никак не закроюсь из-за ваших свиданок, пацанье. А праздник все-таки. Даичи подавился воздухом, но коротко поклонился хозяину, смущенно бормоча, что оба уже уходят. Сугавара, все прекрасно расслышав, почувствовал, как краснеют кончики ушей, и побагровел еще больше, как только Даичи захихикал, сознательно дернув его пальцами за мочку. Стали собираться, и серебристого снова скрутило внутри, когда он понял, что все. Даичи уходит. Нет. Суга понимает, что он хочет, ужасно хочет, чтобы Даичи остался. Он смотрит на широкую спину бывшего капитана, выходя за ним на леденящий мороз, и кусает губу. Возможно, ему в голову ударил алкоголь (а Суга пить никак не умел), но Коуши ужаснулся от одной лишь мысли, что глубоко внутри он все еще по уши в Савамуре. В смысле, втресканный. Какой кошмар. Он не успевает даже побледнеть от тяжкого осознания, как Даичи резко тормозит, и серебристый смачно впечатывается острым носом прямо ему в шею. Савамура едва держится на ногах, осторожно балансируя с раскинутыми руками, пока Суга в ужасе вцепился за него, чтобы не свалиться. — Черт! — ругается светловолосый. — Ты хоть предупреждай! Даичи, я чуть не грохнулся! Савамура смеется, совершенно спокойно разворачиваясь и поддерживая Сугу под локти. — Да не бойся ты, не упадем, — говорит, еле заметно сжимая руками. — Главное, чтобы бутылка не разбилась, а то было бы действительно больно. Суга одарил его мрачным взглядом, отчего Даичи рассмеялся еще громче. И все бы ничего, если бы только этот звук не терзал грудь Коуши изнутри. Черт. — Кстати, — пытается прервать свои же мысли белобрысый, когда они снова медленно идут по заснеженному тротуару вглубь дворов. — А что с бутылкой-то? Это не похоже на пиво. Даичи заговорщицки усмехается, глянув на друга через плечо, и ликующе достает предмет из бумажного пакета. Суга вскидывает бровь, узнав популярную марку игристого вина. — Шампанское, — довольно мурлычет Даичи, вертя зелененькой бутылкой. Суга закатывает глаза, но улыбается. — Какой же ты… — Замечательный? — …идиот. Да. Ты замечательный. Мать его за ногу. Замечательный идиот. Коуши отводит взгляд, снова ощущая, как стягивает дыхание в груди от безысходности, как внезапно над ухом у него что-то громко чпокнуло. От испуга мужчина подпрыгивает на месте, а Даичи, стоя позади, заливисто смеется, и как только белобрысый раскрывает рот, чтобы покрыть его свежим комплиментом, быстро прижимает к чужим губам холодное горлышко открытой бутылки. Коуши удивленно замирает, а Даичи улыбается. — С Новым годом, — говорит, поддерживая бутылку. Суга смотрит на него, затем осторожно кладет холодную ладонь поверх чужой и наклоняет бутылку самостоятельно, делая первый глоток. Глаза в глаза. Даичи следит, и на его губах все еще мягкая, почти нежная улыбка. Сугавара пьет, еще глоточек, и тихо выдыхает, оторвав губы от стекла. Его светлые глаза замечают, как взгляд Савамуры падает на приоткрытый рот, и в голове немного барахлит. Вокруг так тихо, что Суга почти слышит, как бьет по ушам собственный пульс. Все еще держа свою ладонь поверх чужой, он переворачивает бутылку, показывая, что настал черед Савамуры. Тот с готовностью припадает бледными губами к влажному горлышку, и Коуши вспоминает, хоть и пытался отчаянно забыть на всю свою жизнь. Летние каникулы. Тренировочный лагерь. Черное небо, две бутылки вина, испачканная бордовыми каплями клубная футболка, мягкая трава под ногами. Он уже целовал эти губы. Забыть. Забыть этот позор навсегда. Нет, не вспоминай, ни за что…

«Прости. Я не понимаю, о чем ты… мы что-то натворили? Я плохо помню все после первой бутылки. Эй, ты чего?»

Забыть.

Бутылка в руках опускается, а Суга только смотрит, как Даичи облизывается. Влага блестит на губах, и Коуши сжимает зубы, ногтями случайно царапая чужую ладонь. Взгляд у Даичи осторожный. Коуши видит его и знает, что там скрыто, в глубине угольно-черных глаз. Прекрасно знает. Бутылка снова упирается горлышком в его приоткрытый рот, и серебристый машинально пьет, но на губах лишь воспоминание того самого вкуса. После красного полусладкого, десять лет назад. Три глотка. Черед Даичи. Суга знает. Он чувствует, как вторая рука Савамуры неуверенно ложится ему на талию. Как только Даичи убирает бутылку, Коуши сжигает расстояние. Губы полыхают. Савамура выпускает шампанское, и оно летит в сугроб. Поцелуй кажется странным. Коротким, неровным, смазанным, возможно потому, что Сугавара чуть ниже, а еще — кисловатым, явно из-за алкоголя. Но тепло настоящее. Вспышка — тоже. Она искрится, еще неуверенно и робко, и щекочет уголок рта. Пауза. Коуши отстраняется на миллиметр, оставляя его лишь для того, чтобы заглянуть в чужие глаза снова. Чтобы проверить. Он не хочет ошибиться. Даичи смотрит на него ровно, затуманенно. Руки держат крепко и так близко, что светлый вот-вот расплавится. Выдыхает, обдавая горячим дыханием, и шумно втягивает воздух вновь, когда Суга шевелит дрожащими губами, нерешительно мазнув чернявого в уголок. Даичи тут же улыбается, радостно и открыто, тоже задевая чужие уста словно ненарочно, и Коуши не сдерживает смешок. Они хихикают, уткнувшись лбами друг в друга, и белобрысый снова набирается решимости, чтобы прикоснуться ближе, дольше, мягче. Он припадает губами к Савамуре и встречает довольный вздох с его стороны. Горячий рот ласкает его неспешно, трепетно, и в поцелуе все еще светится нежная улыбка. Коуши целует Даичи, отдавая ему все тепло, спрятанное глубоко внутри. Он чувствует, как по спине водят руками, и легонько выгибается навстречу, осторожно коснувшись лица брюнета холодными ладонями. Он ведет пальцами по коже, губы сминаются быстрее, становится влажно. Даичи слегка тормозит его, и оба делают глубокий вдох, не решаясь отстранятся сильнее. Коуши только сейчас осознает, что происходит, и краснеет до невозможного, падая лицом в грудь Даичи. Тот хихикает, отчего крепкие руки, сжимающие смущенного Сугавару, мелко дрожат. — И что же мы делаем, а? — шумно выдохнул после длительной паузы Савамура, уткнувшись подбородком в макушку серебристого. Коуши напрягся всем телом, слушая. И что теперь сказать? «Милый Даичи, я влюблен в тебя еще со школьных времен, пожалуйста, позаботься обо мне»? О, господи, какое дерьмище. Но почему-то Коуши уже глубоко на все насрать. — Эй, — его слова кажутся глухими, произнесенные в грудную клетку Савамуры, — Даичи. — М-м? — умиротворенно мычит брюнет, все еще крепко прижимая к себе. — Не иди в отель, — говорит Сугавара, прикрыв глаза. — И не уезжай. Останься. Он замирает, чувствуя, как руки на спине остановились. Тело сжимается, и Коуши как завороженный слушает биение в чужой груди. Стук-стук-стук. Так ровно. Так спокойно и тихо, почти неуловимо. Пожалуйста, не молчи. Пожалуйста. Прошу. — Даичи? — тихо повторяет Коуши, со страху сжав его куртку руками. — Если ты не хочешь, скажи. Только не молчи. Я… Даичи убирает руки. Коуши замирает в ужасе, глядя под ноги и видя, как отступает назад Савамура. Затем медленно опускает руки, отпуская куртку, в которую вцепился мертвой хваткой. Все. Это- Теплые пальцы внезапно берут его за подбородок, вынуждая глянуть вверх, и в следующий миг Коуши ловит еще один, в этот раз глубокий и длительный поцелуй. Такой же чувственный, как и все предыдущие. — Ты чего так побледнел, — хрипит Даичи, отстранившись. — Я только хотел спросить, рядом ли ты живешь, а ты уже посчитал, что я сбегаю? Коуши не верит своим ушам, глазам, своим губам и обжигающему теплу в груди, из которой вот-вот да выпрыгнет его измученное сердце. — Но Коуши, — внезапно лицо Даичи делается не на шутку серьезным, и голос у него едва заметно вздрагивает. — Я… ты же понимаешь, что… после всего, я… у меня могут быть некоторые вопросы… в смысле, ну… мне нелегко. Я не хочу сказать, что я не… что ты мне не нравишься… просто… — Даичи, — шепчет Суга, беря его лицо в свои ладони, — давай об этом мы поговорим утром, м? Умолкает. Смотрит на младшего, нервно прикусив губу, а затем мягко касается подушечками пальцев влажных губ брюнета. — А сейчас просто пойдем ко мне. Савамура смотрит на него. Долго. Затем шепчет тихое «да».