Illusive

      Наверное, ему уже не страшно.       Эрик многое успел обдумать за те три дня, что провёл дома, в большинстве своем, сидя в собственной комнате, наедине с тишиной, не нарушаемой ни малейшим звуком.       Это было похоже на апатию. Он знал значение слова, но никогда не испытывал этого чувства на себе.       Эрик почти не спал всё это время.       Не хотелось есть и пить, вставать с постели. Он просто лежал, глядя в одну точку, и считал пылинки, собирающиеся от дуновений ветерка под самым потолком. Бессмысленное занятие. Он всё равно не смог бы сосчитать их все.       Особенно тяжело было на рассвете. Вглядываясь в тёмные гардины, Эрик следил за лучами солнца, проникающими в комнату сквозь плотно-занавешенные окна. Погода словно насмехалась над тем, что в его жизни в эти дни происходил самый настоящий апокалипсис.       Светало. Закрывая глаза, он представлял, как распускаются бутоны цветов в клумбе под окнами. Едва слышно пели какие-то птицы.       Жизнь продолжалась несмотря ни на что, и ему нужно было двигаться дальше.       Вот только — куда?

***

      Он смотрел на закрытый шестиугольный гроб с узким изголовьем. Тот стоял у самого алтаря: за ним девять или десять рядов скамеек, между которыми неширокий проход для посетителей небольшого собора где-то на окраине Берлина.       На панихиду нужно приходить загодя, но он не захотел.       Возможно ему просто никогда не нравилось приходить вовремя.       Под органную музыку и пение хора шла Святая Месса. Эрику она казалась очень красивой и торжественной. Священник, кстати, служил на латыни, что, как говорил отец, сейчас не всегда и встретишь.       Эрик неспешно прошёл к первым рядам. Не без труда различил среди сидящих сначала спины всех своих одноклассников, а затем широкоплечую фигуру отца и миниатюрную шляпку на голове матери, расположившейся рядом.       Кое-кто обернулся. За красивым пением и внушительным звучанием органа не было слышно шепота, но Эрик видел, как люди, особенно те, кто на задних рядах, переговаривались между собой, глядя в егосторону.       Ноздри вдруг уловили едва заметный знакомый запах. Духи, которыми пользовалась мама.       Кажется, Эрик пришёл к окончанию церемониальных действий. Священник объявил, что родители покойного Штефана Вебера хотели бы, чтобы кое-кто из присутствующих сказал несколько слов.       Первым вызвали их классного руководителя. Герр Шварц, почтенный старик, которого весь класс за глаза называл угольком за его кустистые черные брови, кряхтя, приподнялся со скамьи. Вежливо прижимая пиджак к своему животу, он протиснулся мимо сидящих гостей к микрофону на кафедре, возле которого стоял священник. Шварц любил повторять, что их речь должна быть лаконичной, а мысли выражены точно. Большую половину своей жизни старик преподавал математику в их школе, поэтому Эрик не ждал от него ничего иного, кроме слов, похожих на формулы: отрывистых, сухих, но связанных между собою словосочетаний.       Эрику удалось пролезть между первым и вторым рядом и устроиться на свободном месте возле одного из одноклассников. Тот смерил его ошарашенным взглядом.       — Доверчивый, наивный, так верил людям… — доносились до них, тем временем, слова герра Шварца.       Мысли блуждали где-то далеко. За эти дни Эрик выработал в себе феноменальную способность отключать любой фоновый шум и никак не реагировать на внешние раздражители.       Он знал, что это своего рода защитная реакция: химические процессы в организме намеренно затормаживали восприятие, чтобы у него было время подумать.

***

      Штефан Вебер перевелся к ним перед началом летних каникул, в восьмом классе. Частная школа, в которой они учились, жили и проводили всё свободное время, вдали от дома и богатых, но очень занятых семей — была не самым подходящим местом для этого парня.       Эрик сразу обратил внимание на его отчуждённость от остальных, на странную манеру ходить и большие карие глаза, которые выделялись на чересчур бледном лице.       У него были густые, тёмно-каштановые волосы, подстриженные под модную прическу боб. Чёлка спадала на лоб, сливаясь с бровями, и он всегда смотрел на окружающих из-под неё, словно прятался.       Эрик видел Штефана крайне редко, а, спустя пару месяцев и вовсе забыл о его существовании. До тех пор, пока неожиданно не встретил в дверях школьного туалета.       Вебер прошёл мимо стремительно, задев плечом так, что стало больно.       Хартманн заметил его раздосадованное выражение лица, поджатые губы и чуть покрасневшую кожу вокруг глаз, которая свидетельствовала о том, что Штефан, вероятно, плакал.       Он обернулся, глядя вслед уходящему парню и обратил внимание, что тот чуть припадал на правую ногу.

***

      — Что ты сделал со своими волосами, Хартманн? — голос одноклассника заставил Эрика тряхнуть головой.       — Покрасился. Тебе нравится? — шёпотом поинтересовался он.       — Они… Б-белые, — ошарашенно выдавил тот, тут же отворачивая голову.       Наверное, ему показалось, что Эрик повёл себя странно? А его щёки и вправду болели от улыбки. Она была совершенно не к месту в атмосфере всеобщей тишины и скорби, и потому он попытался взять себя в руки и слушать речь.       Затем Эрик посчитал примерное количество гостей и предположил, когда наступит его черед говорить. Он провёл по волосам пятерней, зачесывая пряди.       Кожа головы непривычно чесалась.

***

      Хартманна не слишком занимали разборки и травля в школах. Он никогда не принимал участие в мероприятиях, затеваемых одноклассниками по поиску и нахождению очередной жертвы.       Они выбирали их каждый учебный год, после прихода новеньких. В его учебном корпусе жили и обучались дети, достигшие двенадцатилетнего возраста и, в основном, участь стать изгоем выпадала им.       Но не в этот раз.       Однажды, возвращаясь с дополнительных занятий по математике, которые Эрик посещал по настоянию отца, знакомого с его табелем успеваемости, он застал Штефана в общей гостиной.       Парень был весь поглощён чтением какой-то большой книги, которую расположил на худых скрещенных ногах.       — Интересно? — бросил Эрик, проходя мимо, и отметил, как Вебер тряхнул головой, испуганно поднимая взгляд.       Его карие глаза показались в тот момент почти чёрными, зрачки расширились, словно у насторожившегося кота. Видимо, он ждал, что за вопросом Хартманна последует другой, куда более грубый.       — Меня зовут Эрик, — он протянул ему ладонь для рукопожатия, скорее из привычки, чем от большого желания. Хотя и думал, что хотел казаться любезным.       — Ш-штефан, — так и не пожав руку в ответ после недолгих четырех или пяти секунд, ответил тот.

***

      — Вебер был бесконфликтным, чутким мальчиком, его жизненным кредо был компромисс, существование в гармонии с окружающими… — некоторые слова всё же проникали в голову Эрика и вызывали отклик.       Прекратив разглядывать свои ладони, он посмотрел в сторону кафедры и поймал на себе взгляд матери Штефана. Он не заметил ни единого намёка на слезинки в уголках глаз или хотя бы покраснения. Но зато видел, как она держится. Видел неестественно прямую спину, очки в толстой чёрной оправе, напряжённость во всей фигуре, словно женщине вот-вот предстоит прыжок с большой высоты.       Эта бизнес-леди — врач и руководитель крупной фармацевтической компании!       Эрик нахмурился, ожидая, когда мадам Вебер, наконец, проглотит чёртов ком, застрявший в её горле.       Она, вероятно, знала, почему он так на неё смотрел.

***

      — Что это? — вопрос Эрика прозвучал довольно нелепо, ведь он видел, как Штефан только что принял пару таблеток из желтого пластикового пузырька без этикетки.       Он посмотрел на него чуть боязливо, как и всегда, если речь заходила о чем-то личном.       — Кое-какие витамины.       — А зачем тебе витамины? Ты чем-то болеешь? — Хартманн не унимался, пиная подтаявший снег возле него носком ботинка.       — Нет, Эрик, я ничем не болею, — Штефан улыбнулся.       Осторожно, снова. Как будто пробовал собственную улыбку на вкус или видел перед собой отражение. Словно пытался понять, нравится ли ему это напряжение пятидесяти лицевых мышц.       Хорошая физическая нагрузка для парня, который имел освобождение от физкультуры!       — Пойдём? — он кивнул в сторону узкой гравийной дорожки, ведущей к особняку, в котором жили его родители.       Вебер.       Эрик прочёл надпись на металлической табличке возле звонка. Штефан упоминал, что оба его родителя — врачи и к тому же заняты в фармацевтическом бизнесе. Судя по размерам дома и окружающей обстановке, Хартманн сделал вывод, что они неплохо зарабатывали.       Посередине лужайки, припорошённой уже чуть подтаявшим снегом высился неработающий фонтан, сделанный из белоснежного мрамора. На постаменте был установлен потрясающий каменный ангел с широко разведенными крыльями и простёртыми к небу руками.       Пока они шли по тропинке, Эрик разглядывал заботливо укутанные деревья, накрытые клубы и думал, какими окажутся его приёмные родители.       Было холодно.

***

      Эрик заметил, что и мать, и отец, — оба говорили о Штефане в прошедшем времени, с легким дрожанием в голосе. Как будто тянули вымученную речь до последнего слова, а, уходя с кафедры, облегчённо вздыхали.       Каково это? Чувствовать, что человека не стало.       Они называли его своим сыном, и, вроде бы должны были доверять, понимать и любить. Но вместо этого, они его потеряли.       Эрик облизнул пересохшие губы.       Закончив свою речь, отец Штефана так низко наклонился вперёд всем корпусом, словно еще немного, и упал бы на гроб со своим сыном.       Эрику вдруг показалось, что сидящий рядом одноклассник задержал дыхание, ожидая, что это и в самом деле произойдет.       Наверное, он никогда не спросит были ли они по-настоящему близки, как семья? Могли ли делиться друг с другом сокровенным, как родные?       На самом деле Эрик уже знал ответ на этот вопрос.

***

      За свои шестнадцать лет Штефан сменил три приёмных семьи. Если посчитать в среднем, то с каждой он жил не более пяти лет.       Когда Эрик тактично поинтересовался, почему от Вебера отказываются, тот лишь пожал плечами. Однако тоску в его взгляде нельзя было пропустить, и она отчего-то больно царапала сердце.       Когда они впервые вошли в особняк его родителей Эрик удивился, что не заметил принципиальной разницы в температуре между домом и улицей. Ему в голову закралась шальная мысль, что Штефан ошибся, и его родителей просто нет дома, а отопление они отключили, чтобы сэкономить.       Но предположения развенчались в пух и прах, когда он увидел Вебера-старшего, выглядывающего из-за арочного проема в коридоре.       Эрик по привычке громко представился и поздоровался с этим странным, худосочным мужчиной, но затем его неожиданно одолел страх.       Отец Штефана ответил лишь сухим кивком, даже не смотря Хартманну и собственному сыну в глаза.       Кожа на шее покрылась мурашками, Эрик чуть вжал голову в плечи, словно желая в одночасье уменьшиться в размерах и стать невидимым.       Штефан повторил это движение за ним.       С тех пор они редко посещали его дом.

***

      Пиджак Эрика жал под мышками, в церкви было жарко, а каждое слово, что срывалось с уст одноклассников, было насквозь пропитано лицемерием.       То, что они говорили будто подливало масла в огонь.       Эрик был уверен – им всё равно, ведь чтобы пересчитать тех, кто хотя бы раз здоровался со Штефаном в классах, хватило бы пальцев одной руки.       В жизни Вебера не было ничего настоящего. Истинной дружбы, родительской любви и ласки, искренней радости и ребячьего восторга.       И даже Эрик не смог этого исправить. Хотя и пытался.       Его ладони, до того смирно лежавшие на коленях, вдруг сжались в кулаки. Голову снова принялись одолевать странные, противоречивые чувства.

***

      Эрик думал, что это, должно быть, невыносимо, но однажды всё-таки осмелился спросить, знает ли Штефан, кто его настоящие родители и что с ними стало?       Тот ответил, что нет. Сказал, что привык жить, как сейчас.       При одном только взгляде на него, Эрику становилось до того тоскливо и одиноко, что он всеми силами старался вести себя так, будто заполнял пропасть в чужой душе, рядом с которой было страшно.       Он делал это по-всякому: словами, жестами и поступками. С каждым днём становился всё ближе и сам уже начал испытывать какие-то чувства.       По большому счету, у него было мало друзей. В академии ни у кого не хватало времени, чтобы обрасти знакомствами. Львиная доля усердия уходила на учебу, посещение лекций и выполнение домашних заданий. Всё это почти не оставляло на досуг возможностей и сил.       Но это не значило, что шестнадцатилетние подростки, вроде Эрика, не хотели развлекаться.       Он думал, Штефану интересно, почему он проявлял к нему столько внимания. И видел это во взгляде. В том, как краснели его щеки, когда они оказывались близко. Сталкивались ли в коридоре или сидели за одной партой, делая домашние задания, — его щеки покрывались румянцем, и Эрику самому становилось любопытно — почему?       Чувствовал ли он то же самое?

***

      — Он был скромным парнем… Всегда в себе, знаете ли… — этот голос Эрик отличил бы с закрытыми глазами из сотни других.       Он помнил, как расквасил нос Берндту Шеферу ещё в первый день, когда оказался в школе.       Всегда получающий замечания от директора за неопрятный внешний вид, сегодня он был одет словно с иголочки. Белоснежная сорочка с мягким отложным воротником, чёрный галстук, пиджак, застёгнутый на одну пуговицу не иначе, как его матерью, которая рыдала на третьем ряду справа от Эрика. Её он тоже заметил.       К горлу подступила тошнота. Хартманн подавил в себе желание сблевать прямо здесь, на впереди сидящего человека и попытался вспомнить, когда последний раз чего-нибудь ел.

***

      В комнате, где спал Штефан, пахло корицей и мандаринами. Над кроватью висели постеры игроков школьной сборной.       — Почему ты так любишь футбол и не играешь?       — Нога болит… Я же хромой с рождения. Разве незаметно?       Штефан ненавидел, когда Эрик жалел его. Поэтому сейчас парень думал лишь о том, чтобы его взгляд не выражал сострадания или соучастия. Ничего, что могло бы задеть Штефана, но в то же время…       Он взял его за руку. Пальцы холодной, сухой ладони сплелись с чужими, тёплыми.       — Давай сыграем вдвоём.       — Что? — глаза Вебера расширились в искреннем удивлении. То ли от жеста, то ли от предложения Эрика, хотя он не запротестовал, высвобождая руку. Но будто ждал чего-то ещё.       — Возьмём мяч из подсобки, я видел у тренера несколько. Сейчас всё равно никого в зале.       — Эрик, это идиотизм.       — Да брось ты, побегаем! Как думаешь сможешь забить мне пару голов?!       Брови Вебера сошлись на переносице. Снова. Дерзкий, упрямый взгляд, который вдохновлял Хартманна. И одновременно рвал на части что-то в груди.       Эрик любил слегка поддразнить его, чтобы увидеть это выражение лица.       — Спорим.       Они бежали к спортзалу, и Штефан уже не стыдился того, что выглядело так смешно для других одноклассников.       Те звали его хромоножкой.

***

      По щекам одноклассницы катился целый град из слёз, остановить который она, кажется, была не в силах. Сердобольные посетители похорон протянули ей аж два носовых платка, но стенания не прекращались.       Она плакала так, словно Штефан был её родным братом. Эрик поёжился, предполагая, что многие среди знакомых ему людей могут выражать страдание таким способом.       Он не был на панихиде в доме Веберов, так как его бы туда всё равно не пустили. Но там точно нашлись бы пару тройку тех, кто с готовностью вытирал сырость из-под глаз уголком платка.       Но у Эрика так не выходило. Воспалённые от недосыпа глаза оставались сухими, в груди жила пустота, однако, он сам заключил её в клетку. Пустота была большая, разноголосая, как стая бродячих псов, которые лают, воют и просятся наружу.       Но Эрик не пускал их, заточив внутри.       Солёные. Первый раз, когда они поцеловались, губы Штефана были солёные от слез.

***

      Эрик больше не сдерживался, хватая худые плечи Вебера и не отпуская. Как заворожённый созерцал синяки на шее и на ключице. Он не сомневался, что под футболкой найдутся ещё.       Штефану надо было в бассейн, но он остался в раздевалке. Эрик нашел его, сидящим на лавке со скомканной школьной жилеткой в руках.       — Кто это сделал?       — Упал.       — Штефан, я не верю.       — А мне не нужно, чтобы ты верил!!! — Вебер попытался вырваться и повысил голос.       Хватка ослабла, потому что Эрик сам удивился неожиданной перемене его настроения. Штефан опять закрывался, и он опять не успел. Ещё пара слов, и всё вернулось бы к тому, с чего они начинали.       Но Эрик не хотел так.       — Штефан, прости… — мягкие, поглаживающие движения пальцев. Хрупкое тело напротив дрожало, а грудь перехватило от неизвестно откуда взявшейся нежности.       Какое ему дело? Почему он здесь? Почему не ушёл и пытался обнять его?       — Эрик! — в глазах мольба.       Хартманн стоял слишком близко. Чувствуя дыхание Штефана на своей коже, он подался вперед.       Поцелуй вышел каким-то скомканным, быстрым. Но после него сердце застучало в груди гораздо сильнее. Оно словно пыталось прорвать мышечную ткань, вырваться наружу к такому же, что отчаянно стучало напротив.       — Прости меня, прости, Господи, Штефан… Я волнуюсь за тебя, прости, — повторял Эрик, как одержимый прижимая парня к себе. — Прости меня, я больше не могу терпеть. Я не хочу, чтобы тебе было больно.       Он выдохнул воздух, застрявший в легких. Штефан сопел, вырывался ещё какое-то время, но через секунду расслабился в руках Эрика. Они оба были без сил.       — Это отец, — наконец произнес Вебер, и мышцы Хартманна разом напряглись, будто от невидимой угрозы.       — За что?! — прошептал он, обнимая Штефана ещё крепче, словно это могло помочь сейчас.       Помочь оградить от чего-то, о чём Хартманн не имел ни малейшего понятия.       — Потому что я не такой, Эрик…       — И я не такой, — повторил он, хватая Штефана за щеки, и заглянул в глаза, как безумный.       От этого внезапного открытия повеяло тоской. Он видел перед собой печальное, растерянное лицо. Оба стояли посреди раздевалки, распаленные, тяжело дышащие, сконфуженные.       Но руки Штефана неожиданно ухватились за одежду Эрика и сомкнулись за его спиной.       И Хартманн ещё крепче обнял Штефана в ответ.

***

      Юрген Хартманн всегда был честным. Эрик восхищался его способностью говорить даже самую болезненную правду в глаза без прикрас. Он находил слова, которые не мог найти никто другой. Выражал мысли ясно. Любил свою жену и, может быть, любил и сына. По-своему.       Эрик смотрел на его статную фигуру за кафедрой и недоумевал, для чего эти люди попросили его произнести речь. Для чего худощавый, словно скелет, отец Штефана, сейчас смотрел на отца едва ли не с благоговейным трепетом?       Они все выполняли долг. Домашнее задание, расписанное по пунктам. Одноклассники здесь, учителя там. А вот и члены семьи с озабоченными, подобающе траурными лицами. Родители Хартманна, родители Берндта Шефера. Другие члены родительского комитета.       Его отец говорил о воспитании. О непринятии норм морали и о том, как важно вовремя понять, что ваш ребенок изменился.       Эрика начало трясти.

***

      — Я должен тебе кое-что сказать.       — Присядь уж. Я полагаю, ты о Вебере?       Волосы на затылке зашевелились. Кожа похолодела. Господи, ему бы смелости…       — Вы общались, я знаю, что полиция спрашивала тебя, принимал ли Вебер таблетки.       — Его зовут Штефан, папа.       — Ты в курсе, что для меня это не имеет значения, — от сухого ответа отца у Эрика перехватило в горле.       А для него имеет, чёрт возьми! Они были близки в его последний день! Эрик отымел Штефана на кровати в общежитии и даже не смог найти подходящих слов на следующее утро! Он не заметил!!! Отпустил его на смерть и ни черта так и не понял!       — Как я скажу тебе это, пап?       Отец приподнял бровь. Посмотрел выжидающе, сложив руки на груди. Он сидел в своем любимом кресле. Кругом стояли книги, пахло бумагой и его любимыми сигарами.       — Что ты собираешься мне сказать, Эрик?       Тук-тук, тук-тук.       Он слышал, как бьется его сердце. Разве это имеет значение?       — Мы…       Оно билось громко. Кровь словно бурлила, даже покалывало на кончиках пальцев. Эрик опустил взгляд в пол, считая трещинки в паркете.       — Мы были близки.       — В каком смысле, Эрик? — холодность вопросов отца не вселяла уверенности.       — В прямом, папа, — в горле скребло, но Эрик всё же добавил то, что собирался сказать. — Я с ним спал. Мы были вместе всё это время, и я…       Молчание. Парень захлебнулся словами, которые рвались наружу. Тишина опускалась на них, словно душное одеяло. На секунду показалось, как в комнате темнеет, но, спустя мгновение, парень сообразил, что это потемнело у него в глазах.       — Не делай глупостей, Эрик Хартманн.       Мужской голос разрезал небытие, в которое он начал падать, словно в пропасть.       — Ты думаешь, сможешь что-то изменить этими словами?       — Они считают, что самоубийства не было! — Эрик осмелел, не видя ожидаемой реакции, хоть и по-прежнему боялся поднять взгляд. — Отец его бил, и Штефан принимал антидепрессанты, которые хранились дома у его матери. Я точно уверен, что он не отравился, потому что знал названия и дозировки всех препаратов, которые принимал по настоянию родителей! Думаешь он воровал их? У него были рецепты… — снова перехватило дыхание. — Папа, я уверен, что он не отравился! Ему было тяжело, а особенно, после того как мы с ним… — волосы на затылке встали дыбом. Говоря это, Эрик одновременно осознавал собственное участие в произошедшем. — Поэтому… я должен…       — Что ты должен, Эрик? — он услышал, как отец поднялся из своего кресла. — Думаешь, встанешь на защиту справедливости, рассказав об этом всему миру, и затеешь скандал?       — Но мы ведь…       — Спали?       Эрик вдруг посмотрел отцу в глаза. Лицо было каменное, словно маска, только губы чуть поджаты.       — Что ты изменишь для себя?       Он был прав. Ему страшно. Не только от реакции отца, а точнее даже от отсутствия оной. Эрик боялся, потому что едва признал факт отношений со Штефаном перед самим собой и так и не разобрался, чего ждал.       Справедливости для человека, который уже мертв?       Что это изменит для него?

***

      — … Эрик Хартманн! — он не слышал всей фразы. Только собственное имя и фамилию.       Одноклассник легонько толкнул плечом, и реальность начала понемногу возвращаться. Через несколько глубоких вдохов и выдохов Эрик, наконец, нашёл в себе силы и поднялся со скамьи, протискиваясь к проходу.       Его немного потряхивало.       Чем ближе он подходил к кафедре, тем сильнее ощущал, как в затылок, один за другим, всверливались чужие взгляды.       Они смотрели так, потому что он выглядел странно. Выбеленные волосы, чёрные, рваные на коленках джинсы, мятая рубашка с закатанными рукавами. Утром Эрик надел первое, что попалось под руку, и решил, что это к лучшему.       Он многое успел обдумать. Хоть и по-прежнему болело где-то в груди, но он уже не сомневался.       Он просто хотел быть честным.       Делая последний шаг к кафедре, Эрик различил едва слышное перешёптывание за спиной, и подумал, что главное сейчас — не смотреть назад и не оглядываться.       Позади – его прошлое, а оно, как зияющая чернотой яма.       Эрик слишком долго пытался убежать от нее, но чем сильнее стремился, тем глубже и страшнее она была. Иногда он даже ощущал, как липкие, но цепкие щупальца из этой ямы лизали ему пятки.       Ухватившись за грубую деревянную поверхность кафедры, он пожалел, что не взял с собой воды. В горле сильно першило, а язык присох к нёбу.       Единственный шанс победить прошлое – поднять голову. Посмотреть себе в глаза в отражении зеркала искренне, без прикрас.       Признать, что ты виноват всегда сложно. Но понять, что ты мог сделать, чтобы этого не случилось – чуточку труднее.       А как насчет того, чтобы решить: что делать дальше?       Ещё недавно Эрику казалось, что этот вопрос подобен поцелую ствола заряженного и готового разнести голову на куски пистолета.       Но теперь, когда он обдумал всё это, ему захотелось быть честным не только с собой. Ему было нужно, чтобы это услышали окружающие. И может быть, если загробный мир всё-таки существует, нужно было, чтобы это услышал он.       — Когда Штефан пришел в нашу школу его обозвали хромоножкой, — откашлявшись, тихо начал Эрик. — Отчасти из-за его ноги, но в основном — из-за нашей жестокости.       Он сразу заметил, как отец чуть подался вперед. Кажется, он почувствовал что-то неладное и словно готовил себя к рывку. Мама перевела на него обеспокоенный взгляд, но так и не смогла решить, что ей предпринять.       Время застыло. Все замерли в ожидании, и Эрик продолжил.       — Среди нас много таких, как Штефан, — он сделал паузу, чтобы вдохнуть в легкие побольше воздуха. — Мы стараемся делать вид, что не замечаем этих детей, даже несмотря на то, что их много. Тех, кто по сей день сталкивается с общественной моралью, насмешками. Кажется, в каждой школе есть свой комплект прозвищ для таких, как они, который ежегодно обновляется. Мы считаем, что это пройдёт с возрастом, что дети просто жестоки. Но это не так…       В процессе речи Эрик отчаянно пытался рассмотреть хотя бы каплю сострадания в глазах собравшихся. Может ли быть такое, что кто-то среди присутствующих понимал? Но в ответ он, в основном, видел только недоумение и страх.       Это подстегнуло говорить дальше.       — Однажды я видел, как Штефан плакал из-за того, что не мог играть в футбол. Но я ничего не сделал, а отец имел наглость сказать ему «переживешь». Я подумал: раз те, кого он звал семьей не смогли расщедриться на доброе слово для этого человека, то что могу я? — горло снова перехватило, Эрик опустил голову и сделал над собой усилие, продолжая. — Я не видел, что он до последнего дня был словно бочка с порохом. А он рассказывал мне во всех подробностях, как прогибается небо, прежде, чем обрушиться. Я так и не успел понять, как ему было трудно. Как он переживал, стиснув зубы, когда отец избивал его только за то, что Штефан обладал смелостью и стойкостью, чтобы признать, что он не такой! — Эрик поднял взгляд на собравшихся. — И несмотря на то, что его уже нет сейчас… никто не сможет сказать о нём хоть слово правды!       Он обвёл взглядом сидящих в соборе. С каждым произнесённым словом его неуверенность таяла. Прекратилась дурацкая дрожь в коленках, он встал ровнее, хотя всё ещё придерживался за края кафедры ладонями.       — Вы ведь ни черта не знали его, а говорите так, словно он был вашим близким другом! Говорите, что скорбь пройдет, что время лечит. И закрываете глаза! Будто депрессию можно легко вылечить с помощью аптечки… Будто каждая новая приёмная семья взамен старой сможет поставить на ноги, когда ты уже не в силах бороться!       Позади раздался шум. Священник сделал предупредительный шаг в сторону Эрика, и его затылок покрылся мурашками.       Они вот-вот прервут.       — Наша школа, как цирк под огромным шатром. В ней своя иерархия: от акробатов к укротителям львов, от клоунов к простым работникам. А таких как он вы за глаза зовете фриками! Признайте же наконец это! Не врите самим себе, что вам есть до него хоть какое-нибудь дело!       В зале повисла тишина, локоть Эрика нетерпеливо и тревожно сжали чьи-то цепкие пальцы.       — Если бы я мог, то попросил бы у Штефана прощения! За то, что не сказал, что он был мне дорог, за то, что я никогда не говорил ему вслух, что люблю, хотя должен был!!! За то, что он доверил мне душу и тело, а я воспользовался ими без малейшего стыда!       — Герр Хартманн, я вынужден попросить вас… — вкрадчиво начал священник.       — Если бы он слышал меня сейчас! — уже громче и быстрее продолжал Эрик. — Я бы сказал ему: ты не изгой! Ты не клякса на белой поверхности, не урод! И если ты не видишь свою красоту — найди зеркало получше! Вглядись в него внимательнее и подольше! Ведь в тебе есть нечто, дающее силы, даже когда все вокруг говорят сдаться!!! — он почти кричал в микрофон. — Я бы заковал твоё разбитое сердце в гипс и собственноручно подписал — они были не правы! Потому что даже если ты не вписываешься в школьную музыкальную группу, если тебя не выбрали вратарем в команду по футболу, даже если ты постоянно возвращаешься домой в синяках, которые говорят сами за себя, хоть окружающие и молчат… даже если сложно стоять на земле, когда тебя мечтают в неё закопать… — он вцепился в кафедру так сильно, что побелели пальцы. — Тебе нужно продолжать верить, ЧТО ОНИ БЫЛИ НЕ ПРАВЫ!       — Молодой человек, — к Эрику подошёл второй свщенник. — Вы должны немедленно покинуть стены собора.       Тот проигнорировал их и потянулся к микрофону, сбивчиво заговорив в тот из последних сил.       — Я думаю, Штефан видел всех нас, перед тем, как уйти. Видел и размышлял о том, кто мы были для него? Каждого, кто оставил след в его жизни. Но что же мы?! Отец подскосчил на ноги, а мама сидела бледная, как полотно.       — Штефан Вебер был моим парнем, — выдохнул Эрик, наконец, отпуская шершавую деревянную поверхность кафедры. Его с силой потянули в сторону бокового выхода из собора. — И знаете… я такой же фрик, как и те, кого вы не замечаете или пытаетесь забыть! Я такая же ошибка, которой не должно было случиться в вашей благополучной жизни! И мне не стыдно с этим жить! А вам?!       Его поволокли под руки.       Последние слова утонули во всеобщем роптании. Посетители собора все как один повскакивали со своих мест, учителя безуспешно пытались утихомирить взволнованных школьников.       Эрик не сопротивлялся, но оборачивался назад и смотрел, впитывая в себя чужие выражения лиц и эмоции до последней капли.       Они боялись его, а он лишь устало улыбался им в ответ.

***

      — У тебя красивая улыбка, Штефан, — холодные пальцы скользили по голой коже. Эрик видел потрескавшиеся губы парня в полумраке комнаты, и чувствовал, как тот покрывался мурашками от его прикосновений. — Почему ты не улыбаешься чаще?       — Зачем? — тихо спросил Вебер.       — Тебе нужны причины?       — Разве люди могут быть счастливы просто так, Эрик?       — Я же улыбаюсь, когда вижу тебя.       — А ты счастлив?

***

      У него не хватило сил спасти Штефана. Не хватило знаний и опыта, несмотря на то, что он сам был рядом. Слепой глупец возжелал наслаждения, не подозревая о том, какую цену придется заплатить.       Чувство вины останется с ним навсегда. Как и холод, который окружал их со Штефанном в последний, роковой день. Холод глаз. Холод улыбки и прикосновений. Штефан, видимо, решил уйти еще тогда. А Эрик так и не понял откуда вся эта покорность.       После того, как его выгнали с похорон, начались бесконечные допросы в полиции. Веберы обвинили Хартманна в домогательствах к сыну, разбирательства дошли до суда.       Отцу предложили сменить работу. Во многом из-за возможной травли в СМИ, но в большей степени, сочувствуя ему, как коллеге.       Словно то, что Эрик сделал, было каким-нибудь тяжким грехом.       Спустя несколько месяцев их семья упаковала чемоданы, и Хартманн обнаружил себя в аэропорту имени Кеннеди.       Нью-Йорк встретил удушающей жарой.       Целый год он учился в школе при посольстве Германии, куда его зачислили по рекомендации отца. Адаптация проходила безболезненно, даже равнодушно.       Казалось, Эрик оставил часть себя там, в соборе.       Родители не задавали вопросов. Отец делал вид, что всё идет по-старому. Только мама иногда горько плакала: она думала, что Эрик не слышал её на кухне небольшой квартиры, которую правительство выделило им на первое время.       Спустя год родители приобрели отдельный дом почти в пригороде, и Юрген оповестил Эрика о зачислении в какую-то элитную и уважаемую школу.       Парень отнёсся к этому без эмоций. По большому счёту он уже давно жил, словно робот, от заката до рассвета, выполняя успевшую надоесть, одну и ту же последовательность действий. Только по ночам не мог заснуть и, как заведённый, прокручивал в голове их со Штефаном последние дни.       Однажды мама всё же спросила Эрика о том, что случилось. И он рассказал ей точно также, как и на похоронах, только более обстоятельно. Упоминая факты. К концу речи она плакала и обнимала его, не переставая повторять, что Эрик навсегда останется её любимым сыном, несмотря ни на что.       Первого сентября он пришёл к большому кирпичному зданию школы, в которой ему предстояло провести свой последний учебный год.       Не было каких-то особенных надежд и ожиданий, хотя, после разговора с матерью Эрик, наконец, почувствовал себя чуточку легче.       Он думал только о том, как закончит школу, и не видел никакого будущего впереди. Да и не хотел его видеть…       Преподаватель представил его и попросил сказать несколько слов. Голос охрип от волнения. Сжимая ладони в кулаки, Эрик собрался с силами, ища, за кого бы уцепиться взглядом, пока говорит. И увидел его: на последней парте, рядом со свободной, куда он намеревался сесть, когда закончит речь.       Парень смотрел в окно с необычайной тоской и безразличием. Его, казалось, ничто вокруг не трогало. Словно людей в классе и вовсе не было.       Эрик подумал, что этот человек идеально подходит в качестве соседа, ведь ему совершенно не хотелось в очередной раз отвечать на банальные вопросы о том, кто он и откуда…       Кажется, парень повернул голову, изучая его, когда он уселся рядом. Эрик постарался сделать вид, что слушал преподавателя. В конце концов сверлящий, пристальный взгляд стал невыносим.       — Ты чего уставился? — начал было Хартманн, посмотрев в сторону соседа, и замер.       Парень отвернулся быстро, однако Эрик успел увидеть то, что снова вызвало в нём бурю, которую он всеми силами стремился подавить почти год. Чёрная дыра, затянувшаяся, словно старая рана, снова засасывала.       Карие глаза. Непроницаемые, глубокие. Цепляющие.       Как у Штефана?       Нет.       Они были тёплыми.