Утраченный империй

Мартин позволил рабу искупать себя, усадить на заранее протертую от пыли каменную скамью и начать растирать насухо полотенцем, однако между ним и Лютецием случилось нечто, что должно было быть немедленно исправленным. Вальсавий думал об этом всю дорогу к заброшенным купальням, но терпеливо ждал, когда его оставят без внимания, и он сможет, наконец, высказать свои измышления и накопившееся раздражение. Недовольство клокотало внутри, разум, с одной стороны, пытался оправдать Лютеция, но с другой — предупреждал об опасной неосмотрительности: узнай кто, и сразу едва различимые шепотки пронесутся за спиной, вызывая сомнения, легкие покачивания головой, глубокомысленные вздохи сожаления и упреки во взглядах. Когда же слухи накопятся, пройдут, подобно пшеничному зерну, через молотилки злых языков, просеются жерновами чужих атриумов и разогретых каменных скамеек в банях, то ни один крепкий мешок не сможет их больше удержать. Провинцией правит не доверенное лицо императора, а неграмотный раб! Наместник Вальсавий же, мягкий как разогретый воск и подобный жене, прислушивается к речам своего евнуха. Лютеций развернул принесенную с собой чистую тунику и продел голову Мартина, осторожно расправляя ворот и поддерживая, чтобы его хозяин спокойно мог вдеть руки в рукава. Выражение лица раба было спокойным и сосредоточенным, вежливо отстраненным, таким, каким и должно быть у раба, от которого требуется совершение простых действий. Мартин придержал Лютеция за руку, заставляя опуститься перед собой на колени и, не выдержав долгого молчания, довольно страстно высказался: — Я совсем не понимаю богов! Каким образом они смогли вложить в тебя, простого раба, который недавно выучился читать, знания, равные знаниям государственных мужей, с рождения отмеченных чудесной печатью? От неожиданности Лютеций распахнул глаза, и рот его приоткрылся от изумления. Мартин продолжил: — Моя семья не ведет своего происхождения от Реса или Мизии, но Валья воплощена в Фине, богине мудрости. Ясно, что Сепий Леонидас не разглядит суть управления государством дальше своих поэтических строчек и пределов сцены с дурно поющими сиренами, удел женщин — управлять домом, Сервилий Савл настолько утратил милость своих божественных предков, что теперь уже не отличает себя от простого ремесленника, но как ты можешь от чистого сердца утверждать, что тебе открыто видение истины? На лице Лютеция отразился страх. Раб часто задышал, рассеянно оглянулся по сторонам, лишний раз убеждаясь, что никто их не слышит, и его хозяин обращается именно к нему. — Прости, Мартин, быть может, у меня помутился разум? — Лютеций в волнении отрицающе затряс головой. — Но мы уже много времени делим с тобой одну подушку, спим головой к голове. И когда ты идешь тайными тропами царства сна, я всегда незримой тенью следую за тобой. Возможно, дело именно в этом… — Он смолк, нахмурил лоб и принялся прикусывать губы. — Или? — продолжил настаивать Мартин. — Или мое положение при тебе порождает в моем сердце чрезмерную гордыню, а от нее — дерзость. Конечно, раб не может понимать душевные сомнения знатного патриция! Прости, я говорил необдуманно, — на глаза Лютеция навернулись слезы. — Не от разума? — Мартин изобразил на лице удивление. — А что же двигало тобой, когда ты встал у меня за спиной и обнял? — Разум помутился. Мне показалось, — Лютеций сглотнул горловой спазм, внезапно лишивший его дыхания. — Мне показалось, что ты нуждаешься в защите. В слове. В объятии… — Как с госпожой Арьелой Квинтилией Горацией? — строго спросил Мартин. — Я тогда не стал ничего говорить тебе, не объяснил, и, очевидно, совершил ошибку. А если мой отец начнет меня отчитывать, ты опять решишь, что нужно меня защитить? Ты встанешь между мной и Артемидором Вальсавием, судьёй Империи? Лютеций виновато опустил голову и спрятал лицо в ладонях. — Мы с тобой договаривались. Всё, что между нами происходит: желания, поцелуи, объятия, даже взгляды — существуют только для нас. Ты — моя немощь. По воле богов — воплощение всех чувств, которые я бы испытывал к близкому другу, равному себе, — услышав эти слова, Лютеций чуть приподнял голову и воззрился на Мартина сквозь пальцы. — И даже больше… Мы делим удовольствие. Но никогда, запомни — никогда не смей показывать людям и рабам, что имеешь надо мной хоть какую-то власть! А теперь пойди и искупайся сам. Не раздевайся и не показывай себя. Твоя туника и так уже мокрая по пояс. Потом сменишь на новую. Лютеций, не поднимая головы, поднялся с пола и понуро поплелся к ступеням, спускающимся в купель. Мартин молчаливо наблюдал, как его раб, отвернувшись, погрузился в воду, распустил волосы по плечам, и, набрав полные пригоршни, умыл раскрасневшееся лицо. Затем несколько раз окунулся с головой, подолгу задерживая дыхание. Вышел, встав на верхнюю ступень, отжал подол туники, подошел к сидящему Мартину, оставляя за собой бесформенные лужи, взял полотенце и приготовленную одежду и, не говоря ни слова, не спросив разрешения, скрылся в боковом помещении.  — Мой господин, — Лютеций появился вновь, но из прохода, расположенного с другой стороны от Мартина, высунулся наполовину, опершись на вмурованную в стену полуколонну, поддерживающую балку свода над аркообразным дверным проемом. — В соседней купальне никого нет. А она еще красивее, чем эта. Не пожелаете ли изучить узор мозаик? Мартин внутри себя усмехнулся, медленно поднялся, бросил скучающий взгляд на двоих воинов своей охраны, оставшихся следить за безопасностью наместника, пока их товарищи ушли к повозкам с наполненными водой бурдюками. Разглядывание более ярких мозаик в проходной комнате было, конечно, только поводом увести Вальсавия, оказаться с ним наедине и восстановить нарушенное доверие. В соседней купальне было слишком темно: Вальсавий еле различал силуэт раба по светлой тунике, надетой на тело. Развел руки в стороны, пытаясь определить свое положение в окружающем пространстве и коснуться пальцами стен. — Хочешь узнать, можно ли тебе со мной говорить? — Вальсавий, наконец, нащупал справа от себя шероховатую поверхность, разбитую на части мелкими гладкими квадратиками мозаики. — А мне нужно что-то тебе сказать, Мартин? — с осторожностью спросил Лютеций, еще дальше отступая в густую тень. — Мне можно присесть, а не вставать на колени? Здесь рассыпано довольно много острых осколков от камней. Я уже успел порезать подошвы. — Ты сам сюда направился не обувшись, никто в этом не виноват! — проворчал Вальсавий, а затем участливо спросил: — Сильно поранился? — Хромаю, — коротко объяснил свое состояние Лютеций и, глубоко вздохнув, добавил: — Но ступни — не рот. Ничто не помешает рабу послужить своему хозяину таким способом, для которого этот раб предназначен. И это мне хорошо разъяснил мой первый господин. А потом напоминали все последующие. Мартин протянул руку вперед, поспешив схватить раба за одежду, но почувствовал перед собой пустоту. Он вздрогнул и пошатнулся. Над головой внезапно забила крыльями растревоженная человеческими голосами птица, и целая стая с шумом сорвалась с крыши, устремившись в небо. Рука Вальсавия опустилась на голову Лютеция, присевшего перед ним, и непроизвольно ухватилась за волосы, чтобы сохранить равновесие. — Немедленно поднимайся! Давай руку, я тебя выведу! — Мартин притянул к себе раба и приобнял за талию. Он прижал к себе безвольное тело Лютеция и замер на месте. Почувствовал чужое дыхание у себя на плече, словно легкий порыв ветра, или будто нежное перышко касается кожи на вороте туники, размеренно, едва слышно. Грудной клеткой, тесно прижатой к теплому и живому телу, ощутил частое биение сердца. Привычно, и в то же время — необычно, захватывающе, будто слился с чем-то очень для себя важным и ценным, с чем не пожелал бы разъединиться. Мартин закинул правую руку Лютеция себе на плечо, заставляя обнять себя за шею, кончиком носа уткнулся в шею раба, где еще влажные пряди волос оставляли след на горячей коже, где кровь пульсировала внутри по венам, и вновь прислушался к собственным ощущениям. Даже вода из заброшенного города не смогла смыть чуть слышный горьковатый запах масла оливы и можжевельника, которым были сбрызнуты все подушки внутри повозки перед отправлением в долгий путь. По общему мнению, это масло отгоняло от путешествующих болезни, приносимые отравленным ветром. Вальсавий вдыхал этот запах и наслаждался, затем чуть откинул голову назад, поймал ладонью левой руки щеку раба, положил пальцы ему на затылок, заставляя теснее приблизиться, соприкоснувшись лбами и носами. — Если бы я нуждался в тебе только для удовольствия плоти, — пылко прошептал Мартин, — то мне было бы не так важно, кто передо мной. В доме моей семьи с десяток молодых рабынь, а денег предостаточно, чтобы зайти в самый дорогой лупанарий. Не захочу женщину, мне предоставят любого мужчину. Я увижу на его лице и страсть, и вожделение, и удовольствие, и радость от того, что я выбрал именно его. Но я никогда не позволю ему лечь со мной в одну постель, не подарю драгоценности, не сяду рядом разбирать поэтические строки, не обниму только за тем, чтобы согреть сердце. Понимаешь? Если я расстанусь с тобой, то почувствую сильную боль. А тебя могут заставить исчезнуть силы, над которыми я не имею власти. — Я понимаю, — также тихо ответил Лютеций. — Тогда не глупи, как неразумный! — Обещаю! Лютецию вновь пришлось омыть ноги, чтобы из порезов о куски битой мозаики перестала сочиться кровь. Он замотал ступни кусками ткани, надел сандалии и, не выказывая собственного болезненного состояния, спокойно дошел до повозок. Там наместника уже ожидал сын Руфтия, что явилось для Мартина полной неожиданностью.