Утраченный империй

— Держи светильник чуть повыше, я не вижу края. Люте-еций! Хватит глаза прикрывать. Это я! Помоги мне забраться внутрь повозки! Какая же вонь стоит на площади от костров! А того, кто убил бродягу, представляешь, уже и след простыл! Лютеций быстро подскочил и помог наместнику, вставшему на четвереньки, доползти до ложа, затем осторожно принял масляную лампу из рук личного стража Вальсавия. — Лекарь приходил? — Мартин притянул к себе подушку и попытался выпутаться из своего плаща. — Да, все сделал, как ты велел: осмотрел господина Савла, затем меня, — Лютеций приподнял ступню, обмотанную материей, и показал Мартину, но тот даже не взглянул в его сторону, сражаясь с собственной одеждой. — А этот… Опять забыл его имя… — Эрванд. — Тебе помогал? Я запутался в этом проклятом плаще! Помоги! — Да. Он очень старательный. — Пре… пре-дупредительный! Выговорил! Просто потяни на себя! И лампу убери или притуши. В глаза светит! Все, — наместник упокоил голову на подушке и прикрыл веки. — Тебя пытались напоить? — обеспокоенный Лютеций в последний раз взглянул на положение Мартина, упавшего ничком на ложе, и затушил фитиль лампады. — Ага, но всю дорогу держался! — устало, но не без гордости ответил Вальсавий. — Пытались вызнать, зачем я еду в столицу. А я сказал, что сопровождаю величайшего поэта в Империи на Большие Игры. Ну, и там попутно собираюсь жениться. — Ты и вправду женишься на госпоже? — Лютеций подобрался к Мартину поближе и дал себя обнять. — Не мне решать. Арьеле платье подарили. Она хотела большего, но я ей шепнул, что мы завтра у торговцев все спокойно купим, что ей понравится. Согрей меня! — Мартин погладил раба по груди, ощутив, как сладкое спокойствие разливается по телу. — Ты говоришь о тканях, которые купцы везут из Кадмора? — А ты откуда знаешь? — Мартин внезапно очнулся от полусонного состояния, в которое его ввергло выпитое у кадморцев вино, и приподнял голову, пытаясь разглядеть в кромешной темноте Лютеция. — От лекаря узнал? — Мне Эрванд рассказал. У этих купцов давний договор с Кадмором: пряжу и ткань, которую изготавливают здесь, запрещено продавать в Империи из-за вражды, поэтому ее увозят тайно. — Какая же в том выгода? Ну, увезут подальше на юг, а потом обратно? Или я что-то недопонимаю? — Они не продают этот товар в Империи. Сразу увозят! Там потребность есть, но не такая уж большая. Дорогу в Кадмор знают всего несколько семей. Раньше кадморцы сами торговали, но из-за междоусобиц на юге и в самой Империи потеряли несколько караванов: их просто разграбили. И тогда договорились, что иноземные купцы будут привозить свои товары в Кадмор, а увозить обратно ткани. Получалось очень выгодно. — Тогда почему у них раздор вышел? Зачем Кадмор решил обидеть торговцев? — Договор у них закончился. Раньше у торговцев долги были: кадморцы им как-то деньги ссудили на войну, поэтому и цены держали высокие. Брали процент за выплату долга, а теперь, когда в Империи войны закончились, то с нею стало выгодно торговать. Не хотят купцы больше у Кадмора ткань по высокой цене выкупать. Вот кадморцы и придумали, что у них идола украли, хотят, чтобы все оставалось, как и прежде. — Да? — Мартин задумался, пытаясь представить, как торговый караван, растянув длинную цепочку из верблюдов, подгоняя рядом с ними повозки, запряженные быками, сопровождаемый множеством носильщиков, проходит по дорогам управляемой им провинции на север, не останавливаясь, поскольку якобы следует в столицу, а затем возвращается уже нагруженный обратно, как бы из столицы. При этом все эти перемещения грузов не облагаются налогом ни в одну, ни в другую сторону. Кадморцы не хотят продавать Империи ткани, зато успешно получают золото за тонкостенную и красиво резонирующую звонким отзвуком при лёгком постукивании посуду, которую, опять же — по тайному сговору, якобы привозят сами. И тут внезапно устоявшиеся связи разрываются: торговцы с юга хотят всё делать сами. «Однако, кто же их пустит на рынки? Решили честно заплатить налоги и превратить роскошь в дешевый товар?». — Темнит что-то этот Эрванд: эти купцы не такие уж честные люди, чтобы слово дать, а потом его исполнять. Мало ли кто там клятвы пред богами дал или в договоре записал, пообещали бы, да и ушли восвояси. Здесь еще что-то имеется, о чем Эрванд тебе не раскрыл. Этот Агатор, сын Руфтия, мне еще при первой встрече сказал: пусть все погибнут, пока идола не вернут, а значит, у торговцев спрятано нечто, что может стать основой для продления договора. Эти кадморцы — странные люди, не спорю. Так и не захотели меня с охраной и оружием в свой совет пускать. Стол поставили прямо на площади перед всем своим народом. Всего членов совета семеро. И ни один не производит впечатления честного человека. Я половины имен не запомнил. Никто и словом не обмолвился о договоре. Их больше заботит исчезновение идола: утром проснулись, а храм пустой. Кого винить? — Но, Мартин, статуя могла же исчезнуть сама по себе, — осторожно ответил Лютеций. — Если боги способны входить в свои образы, то кадморский бог мог сам покинуть это место. Может, у него были крылья, и он улетел. Может, обратился в змею и уполз незаметно. Может, попросту исчез, рассыпавшись в пыль. Почему эти люди так уверены, что его похитили? — Хм, вот об этом я как раз и не подумал! — удивился Мартин простоте объяснения. — Тогда у меня бы возник вопрос, который я задавал и раньше, но не получил ответа: почему торговцы? Их кто-то видел? Или они оставили следы? Свою одежду, верблюжий помет, надпись на стене: «именно мы украли вашего идола». Давай спать, Лютеций. У меня уже язык не поворачивается, а голова кажется наполненной мягким воском. Однако сон, растревоженный яркими образами, никак не желал установить свою власть над телом Вальсавия. Сначала наместнику показалось, что наступило знакомое забытье, но в него постоянно проникали окружающие звуки. Лежащий рядом Лютеций часто вздрагивал, чем будил Мартина. Наместник прислушивался к вроде бы ровному дыханию раба, но начинал подозревать, что Лютеций тоже не спит, а только делает вид, чтобы не нарушить сон своего хозяина. — Ты спишь? — прошептал Мартин. — Нет, — раздался тихий ответ над самым его ухом. И они оба замолчали и обостренным ночной темнотой слухом пытались познать окружающий мир, который, казалось, приблизился почти вплотную к ткани, покрывающей повозку, и теперь угрожающе дышал, не решаясь преодолеть эту преграду. В ушах стоял стрекот цикад, разбавленный разноголосым хором квакающих лягушек. Кругом царила невидимая жизнь: что-то чавкало, поедая добычу, шипело, скреблось когтями, шуршало, трещало. Будто слышалось чужое дыхание. Под днищем повозки шелестели то ли змеи, то ли другие ночные твари, а может — и перебирали лапками жуки-навозники, зарываясь в норы. Только успокоившегося Мартина разбудило мяуканье: надрывное, жалостливое, похожее на плач. Вспомнились страшные рассказы про неуспокоенные души. — Это совы, — подсказал из темноты Лютеций. — Спи! Он слегка подул в лицо Мартину, чтобы тот вновь смежил веки. Неожиданно на повозку сверху нечто, ощутимое и живое, весомо шмякнулось и вновь заставило всех вздрогнуть и застыть недвижимо, прислушиваясь. Затем последовал тихий шорох, будто эта ночная тварь, с усилием впиваясь острыми когтями в ткань, начала медленно ползти вдоль прутьев каркаса. — Летучая мышь. — Убью! — пообещал Мартин и внезапно сильно ударил плашмя ладонью по ткани, стараясь попасть между прутьями, чем перепугал и мышь, которая тотчас улетела, и Лютеция, принявшего сидячее положение, прижимая к груди край сжатого в руках одеяла. — Мартин, это ты сделал? — Я, — нехотя отозвался Вальсавий. — Успокойся и спи дальше. — Зря я с тебя пояс с оружием снял… — Лютеций принялся суетливо шарить в сундуке, стоявшем у изголовья, — где-то там еще амулет был, отгоняющий прочь все злые и враждебные силы, — его действия прервал протяжный вой. Затем еще один, ответивший вдалеке. Раб замер от страха. — Агатор сказал, что в мертвом городе остались бродячие псы, — объяснил Мартин, которому внезапно тоже сделалось страшно. — Нашел? — он положил меч в ножнах, протянутый Лютецием, себе под правую руку. Внезапное нападение можно было ожидать откуда угодно, особенно беспокоил оставленный открытым торец повозки. — А если они на нас нападут? — Немного успокоившийся раб вновь прилег рядом, завернувшись в одеяло почти с головой. Мартин не ответил, долго лежал, прислушиваясь, ожидая, что леденящий кровь вой бродячих собак вновь повториться. «Уедем! Завтра же утром уедем! Выкупим часть кадморских тканей у торговцев и больше ни дня здесь не останемся. К полудню вернемся на главную дорогу и следующую ночь проведем вдали от этих мест».