Утраченный империй

Эрванд застыл. Смутившись, переводил взгляд с одного имперца на другого, потом, испугавшись, что его не поняли, с отчаянной уверенностью принялся убеждать всех, что изобразил идола в точности. — Неужели мои глаза видят то же, что и ваши? — воскликнул Мартин. — Это же прялка! Но как? Вопрос повис бесплотным духом посреди всеобщего веселья. Бог или богиня — это могущественная стихия, с которой общаются и почитают. Если бы она была похожа на осла, то и люди были бы ослами — как иначе? Да, у богов могут быть предметы, которые они передают людям, но сама вещь не может быть богом, как и любая статуя — из мрамора, бронзы или дерева. — Я не понимаю: что за бог у кадморцев? Каким образом подарок императора, совсем недвусмысленный — указывающий на подчиненное положение, на собственность Империи, стал именоваться идолом, изображающим бога? — Бог? — переспросил Эрванд. — Идол! — Но это слово обозначает изображение бога на нашем языке! И Агатор, с которым я беседовал, говорил именно о богах, — внутри Мартина с каждым мгновением росло подозрение, что его намеренно пытаются запутать. — Что говорили кадморцы в храме, когда обращались… к прялке? Какие приносили жертвы? — Никаких… — растерянно ответил Эрванд, — я не понимаю вас, господин! Идол стоял в храме, а почитали его каждодневным трудом: прядением и ткачеством. Говорили, если город больше не сможет производить ткань, то будет означать его гибель. А остальные боги не смогли защитить Кадмор, поэтому остались забытыми, и, видно, умерли здесь, в развалинах старого города. — Ну, теперь хоть что-то прояснилось! — догадался Мартин. — Вы называете прялку идолом, потому что плохо знаете наш язык и не разбираетесь в законах. Андропуло передал городу Кадмору, который не смог взять силой, империй — знак власти. Возможность существовать, от имени Империи, но не независимо от нее. И постарался забыть о своей военной неудаче. Но нужно было передать еще нечто, что обозначало бы эту власть. Или кадморцы потребовали. Так и появилась в Кадморе прялка. В Империи — это женский символ: вещь, принадлежащая женщине, как зеркало или гребень, или порошок, которым она чернит себе брови. Этим Андропуло подчеркнул подчиненное положение города. В Кадморе прялку приняли как божественный предмет или дар: Империя отдала свое ценное сокровище в залог мира и признала Кадмор равным себе. И счастье кадморцев в том, что про них забыли! Ну, и зачем понадобилось разрушать этого идола, а потом обвинить торговцев в краже? — Мы не крали, — Эрванд заговорил тише и виновато опустил голову, — тут другое! — О чем ты и твой отец сразу догадались, когда кадморцы решили вернуть караван обратно, — продолжил за него Мартин, — дело не в идоле, а в частной ссоре между твоим отцом и кадморцем, в чьем доме ты жил. Так? — Вы его уже встречали — это Маллах. Я прожил в доме его старшего брата много лет, как было уговорено с моим отцом. Я был свободным и обучался у нескольких учителей. Но мой покровитель внезапно умер, тогда Маллах пришел в его дом, взял в жены его жену, усыновил детей, но мне пришлось постигать иную науку: я стал рабом. А когда приехал мой отец и привез братьев, которых тоже хотел оставить в Кадморе, то все узнал о моем бедственном положении. — Так, и чем же угрожал твой отец, когда забирал тебя обратно? — Тем, что больше не будет вести торговлю с Кадмором и расскажет другим о том, как бесчестно поступили с нашей семьей. Поверьте, господин, мой отец был сильно огорчен! — Эрванд, подозвал к себе своих братьев и обнял их, присев на корточки. — Он и не предполагал, что Маллах захочет вернуть меня таким способом. Мы опасались, что его люди попробуют выкрасть или меня, или одного из братьев, но не предполагали, что он убьет нашего отца. — Поэтому ты спрятался среди моих людей, а братьев отвел сюда? — Мартин в задумчивости потер подбородок. Упражнениям его ума всё еще не нравилось объяснение, предложенное Эрвандом. — Если бы я оказался на месте Маллаха, то точно не стал бы сжигать яблоневый сад. Проще убить его владельца и завладеть имуществом, которое обратилось за помощью к ближайшему соседу. Значит, Маллах решил, что о ссоре никто не узнает, а ты сам к нему вернешься, но рядом, волей богов, оказался наместник Империи, и ты вверил свое имущество мне. Но, Эрванд, — Вальсавий с осуждением покачал головой, — что-то тут не сходится! Ты от меня утаиваешь нечто важное: огорчение нельзя измерить в золотых или медных монетах, особенно, когда торговля представляется выгодной. Не сомневаюсь, если бы Маллах предложил больше денег, то Даним продал бы и тебя, и твоих братьев. — Нет! Чужеземцу — никогда! — возбужденно воскликнул Эрванд и сжал руки в кулаки. — Это как… как принести в жертву идолу человеческого ребенка вместо быка! — Хорошо, если не в том подвох, — спокойно продолжил рассуждать Мартин, — значит, Маллах — жадный? Нет, Эрванд, то, что одна семья откажется от торговли с Кадмором — только обогатит остальных. Не сходится! — Хорошо, — кивнул, соглашаясь, Эрванд, — а если я буду свидетельствовать, как свободный, что Маллах убил своего брата, чтобы завладеть его имуществом, потому что был тому свидетелем? А сам избежал смерти, потому что работал на него от зари до зари, и терпел побои, — Эрванд резко поднялся, развязал пояс и задрал свою одежду, поворачиваясь к Мартину спиной, чтобы показать следы немилосердной плети, — позволял делать с собой все, что Маллаху заблагорассудится, только бы дождаться возвращения Данима, то это не будет убедительным для вас, господин? Маллаху не важна торговля, но нужен я: мои знания в письме и подсчетах, мой труд. Он не смог отказаться, ему пришлось отдать меня Даниму. Однако вся эта история с кражей заключена в следующих словах: «отдайте нам идола, и мы вас отпустим». Условия Маллаха были таковыми: мой отец должен был отдать меня, а я найти в мертвом городе старую прялку и вернуть в храм. — А как же мальчики? — Маллах поклялся, что не будет обращать их в рабство и даст образование. — Даним бы согласился! — усмехнулся Вальсавий. — Он почти согласился! — со вздохом ответил Эрванд, поворачиваясь к наместнику, решив, что тот достаточно насмотрелся на его искалеченную спину. — Но не я! Я ушел к вам. И не вернулся. А теперь я здесь старший представитель нашей семьи и могу распоряжаться имуществом. Я не вернусь в Кадмор и братьев Маллаху не отдам! — пылко закончил он. — Как же получилось, что идол развалился на куски? — продолжил свой допрос наместник. — Так было проще слугам Маллаха вынести его из храма, чтобы все решили, что идол похищен, — показал свою осведомленность в тайных делах Эрванд. — Теперь, когда ты все честно рассказал, то что хочешь от меня? — Мартин посмотрел вверх и прикинул угол падения солнечных лучей: полдень неумолимо приближался. — Мы должны уехать не позднее середины дня, иначе опоздаем к ночлегу. — Помогите мне! Я хочу отправиться с вами. У меня есть товар, который можно выгодно продать в столице. Я отдам вам столько, сколько пожелаете! Господин Сервилий Савл согласился взять меня в услужение. Я готов поклясться вам в преданности. — Ну, раз уж Сервилий согласился… — глубокомысленно протянул Мартин и выразительно посмотрел на Лютеция. Тот моргнул, в знак согласия, по доброте своей, хотя, откуда ему было знать, зачем Мартину понадобилось подсовывать Савлу верного себе человека? — Так и быть! Потом расплатишься, но сначала найдешь то, о чем твой отец сговорился с кадморцем — старую прялку. Лютеций тебе поможет. Ведь дома поблизости никто не грабил и не сжигал, только жители погибли или их оставили, так что — вам быстро удастся найти нового идола для Кадмора, а я уже соображу, как его передать таким способом, чтобы кадморцы поверили в его обретение чудесным способом. Из рук наместника императора, что немаловажно! Разве не мог я заснуть посреди развалин, а потом проснуться и увидеть идола, стоящего рядом со мной? И еще Реса, Мизию и Фину, протягивающих мне… что бы еще подарить? — Мартин отстегнул одну из фибул, придерживающих его плащ, — вот это! Пусть гадают о значении. Можно еще присовокупить зеркало работы Савла. Лютеций, Эрванд, ждем вас на площади перед купальнями. Они вышли все вместе из-под сводов заброшенного храма. Впереди шел Зёмма, за ним Мартин, а затем их замыкали охранники, рабы и дети. На улице разделились — наместник направился в сторону купален, а Эрванд, увлекая за собой Лютеция, исчез в боковом проходе, который заканчивался небольшой площадью с колодцем посередине. Мартин остановился и обернулся, завороженно вглядываясь в ровную и длинную улицу, которая, быть может, в давние времена была главной, наполненной спешащими по своим делам людьми. Повозки катились, подскакивая на выщерблинах камней, успевших сейчас зарасти жесткой травой, на шестах, вставленных в стену, были натянуты разноцветные ткани, прикрывающие лавки от солнца, на веревках, свисавших между окон, сушилось белье, перестукивались молотками и молоточками лудильщики, кузнецы и плотники, дети бегали посередь прохожих, в мусоре возились курицы, в углублениях застаивалась вода, в которой можно было разглядеть отражение неба. Сейчас же только ветер и поскрипывание гнилых балок внутри домов нарушали тишину. «И правда, город умер! — Посетовал наместник. — Кто же согласится поселиться здесь вновь, пока не стерлись следы присутствия мертвых? Только большой народ, потерявший свое пристанище, но не одна или три семьи!» Внезапно беспокойство колкой болью отозвалось в сердце, пропустившем один удар, как зов, как тихий вскрик, нарушивший спокойствие. Мартину показалось, что внутри него все завибрировало от неясного страха. Он принялся оглядываться по сторонам. Воины тоже замерли, почувствовав, что в окружающем их мире города мертвых нечто оказалось нарушенным.