Deadly

И со следующей смены Хината начинает задерживаться после закрытия. Он засиживается в офисе администратора у монитора, тянет время, перебирая мелочёвку в коробках или сворачивая мусорные мешки, и постоянно косится на экран, транслирующий камеру наблюдения. Когда все ручки и ластики переложены, а целлофановые пакеты едва не рвутся под маниакальными пальцами, Хината начинает вертеться: он то и дело резко оборачивается к экрану, пытаясь подловить тень, скрывающуюся в темноте улицы. Застать её врасплох. Но единственные тени на экране вполне объяснимы и совсем не скрываются. Быть может, у него действительно чересчур живое воображение, и Шоё просто выдаёт желаемое за действительное. Закрыв офис, выключив свет и замкнув двери, он задерживается у здания прачечной. На улице тихо — слишком поздно даже для самых безумных сов, и слишком рано даже для самых отчаянных жаворонков-трудоголиков. Слишком поздно и в тоже время слишком рано даже для общественного транспорта. Слишком рано для солнца. Это «мёртвое время» для спящего города, и оно равномерно вытекает из «мёртвого» периода полуночной прачечной — она погружается в тишину, удивляя даже привыкшего ко всему Хинату своей пустотой и унынием. Но после произошедшее всё меняется — только в «мёртвое время» Шоё чувствует себя настолько живым. С нападения проходит практически две недели, и… нет, Хината точно не примеряет на себя образ жертвы. (Хотя, возможно, у его несчастного члена другое мнение на этот счёт: Шоё раз за разом проигрывает произошедшее у себя в голове, чувствует призрачные прикосновения губ и зубов Кагеямы, и его орган едва ли находит хотя бы минуту спокойствия. Уж точно не после самой эротической ночи в его жизни — и ведь Хината точно знает, о чём говорит! Ему есть с чем сравнивать: первые пару лет обучения в колледже были довольно… безнравственными. Хотя, стоит заметить, что те тёмные времена куда проще назвать блядскими и пошлыми, но никак не эротичными. Шоё не гордится прошлым, и оно давно осталось позади, но опыт не пропьёшь — он знает толк в сексуальных утехах. И, чёрт, Кагеяма даже не поцеловал его, но Хинате, попавшему в водоворот ощущений, казалось, будто парень и отсосал, и оттрахал его… в общем, отыграл на нём свою симфонию по полной). Трепет произошедшего так и не отпускает его: Хината чувствует тонкое покалывание, проходящее от макушки до пят, и прохлада ранней осени здесь ни при чём. Он задерживается после закрытия у двери помещения, заглядывает в тёмную, отражающую улицу витрину и позволяет мыслям уноситься в далёкие дали: в абсурдно романтические, неразумно чувствительные, полные маниакальной надежды, что Кагеяма вновь набросится на него и просто… Просто… Вот в этом всё и дело. Хината не знает. У него нет ни малейшего представления, какие, блять, у Кагеямы вообще были намерения, и что он хотел сделать с ним той ночью. И это ещё не самые важные из сотни вопросов, постоянно прокручивающиеся в голове у Хинаты. Но несмотря на неизвестность, на безумие происходящего, Шоё хочет, чтобы это повторилось, хочет так сильно, что он мнётся на тёмной улице у прачечной, словно обезумевший — к чёрту гордость и достоинство! Раз за разом он притворяется, что забыл в помещении что-то важное, раз за разом он путается в постоянно развязывающихся шнурках, а после смены вяло крутится вокруг здания, притворяясь максимально уязвимым и открытым для… — У-у-у-у-у-у-упс! Ключи выронил! — громко извещает пустую улицу Шоё. — И, конечно, я надеюсь, что никто не решит напасть на меня, пока я наклоняюсь… Чёрт, ему стыдно до обжигающе горячих кончиков ушей, но никакое смущение не в силах остановить его — несчастные ключи летят на землю ещё пару раз за всю довольно короткую дорогу от прачечной до квартиры, и Хината, наклоняясь за ними, прилагает как можно больше усилий, чтобы его задравшаяся в воздух задница покачивалась куда сильнее, чем это требует ситуация. Ведь что бы это ни было, что бы Кагеяма ни делал с его телом, с его чёртовой душой, это настолько впечатляло, сносило голову и отдавало безошибочной опасностью, что Хината готов был вывернуться наизнанку, если это поможет ему вновь стать «жертвой». Сердце ещё никогда не билось от такого волнения, а кожа — не краснела от обжигающей нужды. Кагеяма произвёл на Шоё незабываемое впечатление, и Хината сомневается, что сможет выкинуть из головы эти ощущения, эту дрожь, проходящую по телу от решительных прикосновений — кажется, они навсегда выгравированы на его костях. Да и, на самом-то деле, он не хочет выкидывать произошедшее из головы. Не хочет забывать. И несмотря на то, что ночи тянутся одна за другой, а Кагеяма всё не появляется, жгучее предвкушение лишь набирает силу. Нужда только распаляется. Кагеяма вернётся — Хината знает наверняка. Он ощущает это нутром, каким-то фантастическим шестым чувством. Ну, а пока ему остаётся лишь упиваться сладчайшей агонией постоянного ожидания. Однажды Шоё прочитал, что «удовольствие рождается в предвкушении» — очень странные слова для дешёвой пластиковой бутылки пятновыводителя, но, чёрт, такие правильные. До встречи с Кагеямой он целыми ночами мечтал о чём-нибудь, что развеяло бы его скуку. И, блин, надо признать — своё он получил. Теперь его жизнь напоминает сказку: Кагеяма прискакал, чтобы вытащить его из высочайшей башни тоски и унести далеко-далеко за океаны от злой ведьмы Апатии. И совершенно точно не будет лишним упомянуть, что Шоё более чем желал, чтоб его принц вернулся вновь и… Ладно. Хината, конечно, не классическое клише «девица в беде», но если бы Кагеяма решил вернуть в него жизнь путём активных поступательных фрикций, то это определённо был бы достойный хэппи энд. Так что, да. Хината получил долгожданное приключение, полное неистового возбуждения, смешанного с трепетным волнением. А в довесок к трепетному волнению шёл ворох одежды, который источник этого волнения оставил. Первые несколько дней Хината надевал толстовку Кагеямы, только когда последние посетители покидали пристанище стиральных машинок и потрескивающих ламп. Шоё собирал забытые носки, опустошал корзины для мусора, прибирался в детском уголке, а уютный оверсайз и запах Кагеямы скрашивали обыденные обязанности, заставляя юношу широко улыбаться и мечтательно закапываться пальцами в мягкий материал. Но затем Хината быстро осознал очень важную вещь: посетители никак не смогут узнать, что толстовка не его. Что он таскает чужую кофту, и это не только безумно очаровательно, но и довольно крипово (Шоё прекрасно осознаёт, как это могло бы выглядеть со стороны, если бы они знали). С пониманием приходит решительность, и вскоре Хината уже не мог дождаться момента, когда придёт на работу, бросится к стойке и натянет через рыжую растрёпанную макушку любимую голубую толстовку. Хината даже вызвался добровольцем взвалить на себя дополнительные смены — чёртова кофта определённо стоила отсутствующих выходных. Хотя, возможно… он немного… сошёл с ума? Хината признаёт это и готов взвалить на себя весь груз ответственности: поскольку расставание с толстовкой каждый вечер во время закрытия смены превращается в настоящую пытку, в один прекрасный день Шоё просто забирает её с собой. А что в этом такого? Кагеяма всё равно бросил её в прачечной! И Хината найдёт ей куда лучшее применение, чем просто валяться в корзинке и собирать пыль (на самом деле, никакой пыли — каждый вечер он заботливо накидывает сверху полотенце, чтоб вещи не испортились и не потеряли пленительный запах). Поэтому вместо того, чтобы, как все нормальные люди, носить осенью куртку, Хината утопает в тепле чужой кофты, спеша на работу или понуро возвращаясь с неё. И каждую ночь, вытеревшись после душа махровым полотенцем, Хината заворачивается в толстовку, не утруждая себя другой одеждой, прежде чем отправиться в царство Морфея. И, блять, Хината никогда не спал так хорошо раньше. Ну и, конечно, не просыпался таким возбуждённым — запах Кагеямы окутывает его густым облаком, и каждое утро начинается с того, что Шоё натягивает кофту на лицо, глубоко дышит и либо трётся о матрас, либо вставляет в себя пальцы, либо просто яростно дрочит, едва не отключаясь от удовольствия.

***

Хината сидит на стуле, утыкается лицом в огромные рукава и мечтает о крепких ладонях на талии или в рыжих волосах, или, боже, между его бёдер. На секунду он отрывается от фантазий, раздумывая: а не пора ли ему постирать толстовку, которая круглосуточно поддерживает его на грани острого, пронзающего внутренности возбуждения. Но нет, он слишком боится смыть божественный запах парфюма, который всё ещё глубоко вплетён в прочные волокна ткани. Хината понимает, что наверняка и его собственный запах смешался с первоначальным — несмотря на все предпринятые усилия, чтобы не допустить этого: Шоё был предельно осторожен. Хотя разочек ему всё-таки пришлось застирывать красноречивое пятно. Спасибо влажному сновидению — первому с тех пор, как он вышел из подросткового возраста. Мысли сами сбиваются с проторённой дорожки, и вот Хината уже пытается представить реакцию Кагеямы, если бы тот знал, что он практически живёт в его толстовке. Судя по пульсирующей эрекции, прижимающейся к животу той ночью, Кагеяма точно не испытал бы отвращения. Хотя, быть может, немного… напрягся. Но кто вообще знает, что происходит в этой Звёздно-войно-молочной башке. И Хината же не надевает весь его гардероб — другое дело, если б его застукали в… Хината медленно поднимает голову. В его… Ох. Пытаясь побыстрее вскочить на ноги, он почти падает со стула. Через мгновение юноша уже замирает у корзинки, жадные ручонки поднимают полотенце, и Хината заинтересованно заглядывает внутрь. Прошло столько времени, а он только сейчас осознал, что нижнее бельё Кагеямы лежит буквально в нескольких метрах от того, где он… Всё ещё живой? Хината кричит. Ему выдыхают прямо на ухо, и он резко разворачивается, делает шаг назад и влетает спиной в стол, эффектно опрокидывая драгоценную корзинку на пол. Янтарные глаза широко распахнуты — взгляд натыкается на удивлённое и до уныния знакомое лицо. — Что за херня? — орёт Хината, хватаясь за разогнавшееся сердце. Та самая грубая потаскушка, посетившая прачечную пару недель назад, прикрывает зубастую ухмылку ладонью, изуродованной безвкусным маникюром. Она смеётся, встряхивает грязно-блондинистыми волосами, а затем упирает руки в бока и поигрывает пальчиками, осматривая Хинату с головы до ног. Шоё на её женские уловки не ведётся. — Что за херня? — вновь повторяет он, присаживаясь на корточки, чтобы собрать выпавшую одежду обратно в корзинку и поставить её на стол. — Тебе не стоило возвращаться сюда, — заявляет он, демонстративно скрещивая руки. Сердце возвращается к нормальному ритму. — Серьёзно? — посетительница ухмыляется. — А я-то думала, у вас политика открытых дверей. Хината дёргает бровью. — Что это всё значит? Что ты имела в виду под «всё ещё жив»? Но девушка переводит взгляд в сторону и мелко машет рукой. Дешёвые нарощенные ногти неприятно блестят в искусственном свете ламп. — Ничего-ничего. — Тебе что-то нужно? — хмурится Хината, с опаской рассматривая незваную гостью. Последняя посетительница — уставшая женщина средних лет — ушла несколько минут назад, и Хината не помнит, чтобы в прачечной оставался кто-то ещё. И он наверняка бы заметил, если бы кокетливая Мисс Пергидроль проскользнула внутрь. Возможно, он задремал? — Опять сушилка сломалась? Липкие от блеска губы растягиваются в широкую усмешку. Их взгляды встречаются. Хината дрожит — и отнюдь не из-за сладостного предвкушения. — А что случилось с твоим безупречным обслуживанием? — притворно улыбается девушка. — Милая, кстати, толстовка. Хината опускает руки и инстинктивно вцепляется в подол мешковатой кофты. В животе всё сжимается, и неприятный румянец ползёт по шее вверх. Блондинка пристально пялится, и в лягушачьих глазах читается насмешка. Хината прищуривается: что она о себе возомнила? И почему это кажется таким… Таким… Хината ёжится. — П-послушай, — говорит он, со слепой ненавистью подмечая, как жалко трясётся голос. — Если тебе ничего не нужно, то я собираюсь попросить тебя покинуть это… эм… помещение. Рот девушки дёргается — несомненно она находит ситуацию смешной, а в чёрных зрачках разгорается пламя, но Хината вздрагивает — по спине пробегает холодок. С девушкой что-то очень сильно не так. Что-то, от чего сосёт под ложечкой. И дело даже не в ужасных волосах, накладных ногтях и пуш апе. — Ты милый, — сладко протягивает она, делая шаг вперёд. И нет, дело всё равно не в этом. Хината отступает, вновь сталкиваясь со столом, и поднимает ладони, готовый защищаться. — Ч-что ты делаешь?! — выдыхает Шоё, когда блондинка решительно подходит ближе, кладя руку на стол сбоку от его бедра — заключает в ловушку. Нельзя сказать, что она возвышается над ним, но её роста достаточно, чтобы Шоё приходилось вытягивать шею — он внимательно следит за сверкающими злобными глазами, боясь что-либо упустить. И кто, блять, надевает каблуки в прачечную? — Ш-ш-ш-ш, расслабься, — успокаивает его девушка. — Ты едва ли в моём вкусе, дорогой, — заканчивает с уродливым смешком. Хината ощетинивается. — Взаимно! — Да, я… — девушка демонстративно проходит языком по внутренней стороне щеки, кидая быстрый взгляд на толстовку, — заметила. — Ох, отвали от меня, — Хината отпихивает её плечом, отходя. — Что вообще происходит? — требовательно произносит он, увеличивая дистанцию до приемлемо безопасной и скрещивая руки. — Чего ты хочешь? Девушка поворачивается к нему и мелко дёргает плечами. — Ничего, — плоско выдыхает она. — Мне просто скучно. — Скучно? — кривится Хината. — И ты не придумала ничего лучше, чем прийти сюда и надоедать мне? Вздохнув, девушка проводит ладонью по волосам. — У меня много свободного времени, — её губы складываются в улыбку. — А ты действительно милый. Заставляешь меня желать… помучить тебя. Немного. Хината сглатывает, подавляя позыв вновь скривиться. — Думал, я не в твоём вкусе. — Я не совсем это имела в виду. Мрачное предчувствие пробирается под кожу Хинаты с каждым шагом приближающейся к нему девушки. — Честно, я шокирована, — задумчиво протягивает она, поднимая ладонь к лицу Хинаты. Шоё замирает на месте: холодный пот капельками выступает на бледном лбу, когда чужие костяшки мягко скользят по щеке. — Я думала, тебе уже точно конец. Юноша с трудом моргает и отклоняется назад — прочь от тошнотворного прикосновения. — О чем ты, блять, вообще говоришь?! — восклицает он, тыкая пальцем в сторону ведьмы. — И если ещё раз дотронешься до меня когтями, я откушу их к хуям! — Откусишь, хах? Хината едва успевает сдавленно всхлипнуть, прежде чем девушка вновь набрасывается на него. Его лицо практически вдавливают в упругую грудь, и Хината пытается отшатнуться — край стойки болезненно впивается в спину. Он бешено машет руками сзади, пытаясь схватиться за что-нибудь, чтобы устоять на ногах. — Я так не думаю, — мурлычет девушка в ухо. — Мы можем чувствовать своих. А ты лишь овечка в волчьей шкуре. Пальцы Хинаты царапают столешницу, когда он давится густым едким запахом парфюма — он окручивается вокруг него, жжёт нос, увлажняет глаза, душит. Шоё стискивает зубы. — Господи, блять, кого ты там чувствуешь? Психов, живущих в парфюмерной лавке? Отвали от меня! И она действительно отваливает — с лёгким смехом отходит в сторону. — Клянусь богом, — рычит Хината, обхватывая себя руками. — Если ты ещё раз тронешь меня, я вызову полицию! Это домогательства! — Ох, расслабься, — девушка закатывает глаза. — Я просто играю с тобой. — Н-ну, а мне не нравится эта игра! — бормочет Хината. — Тебе нужно уйти! Сердце тяжело бьётся в груди — неприятно и хаотично. Его тошнит. — Нет, в смысле, я серьёзно, — блондинка дёргает головой. — Почему ты реально ещё не умер? У тебя же напрочь отсутствует инстинкт самосохранения. — Что ты имеешь в виду? — с опаской спрашивает Хината. — Почему ты продолжаешь говорить… такое? — Вызовешь полицию, если я опять до тебя дотронусь? А что, если я просто возьму и убью тебя? Хината моргает. — А ты планируешь? — Я такое не планирую. Нет. — Хорошо, ну… — Но видеть, как ты так весь сжимаешься… — она облизывает губы, сверкая неестественной улыбкой. — Знаешь, это меня немного… волнует. Хината тяжело сглатывает. Костяшки белеют, когда он с силой хватается за стойку. Стоит ли ему попытаться убежать? Разве ситуация требует этого? — Я не сжимаюсь, — резко выплёвывает он. Девушка, очевидно, обдумывает его слова, осматривая Шоё сверху вниз. А затем фыркает. — Ну если ты так считаешь, — произносит она, а затем взрывается смехом. — Ты действительно не знаешь, не так ведь? — Не знаю чего? — Твой парень, — тихо говорит она. — Тебе не кажется, что он немного… не такой? — Он… Каге… он… — Хината вновь с трудом сглатывает, морщась от внезапной боли в груди. — О-он не мой парень, — заканчивает хмуро. — Так ты поэтому здесь? Бесишься, потому что он отказал тебе? Не повёлся на твои подкаты? — Ох, сладкий, я не подкатывала к нему, — хихикает блондинка. — Но ты можешь считать, что он отказал мне. Хината ничего не считает и ничего не понимает, поэтому говорит: — Я не понимаю. Девушка с такой силой закатывает глаза, что Шоё готов поклясться — он слышит, как скрипят её глазные яблоки. — Мне что, прямо вот так взять и всё рассказать? — кисло спрашивает она, качая бедром. — В этом никакого веселья. — Послушайте, мадам, — произносит Хината, отстраняясь от стойки и наслаждаясь тем, как лицо блондинки скукоживается от оскорбления. — В ваших словах не прослеживается логика, из чего мне приходится сделать вывод, что вы либо пьяны, либо ментально нездоровы, так что… — Ох, бо-о-о-о-оже, — перебивает она, щипая переносицу в очевидной досаде. — Ты не слушал ничего из того, что я говорила. — А зачем это мне?! — срывается Хината, подкидывая руки вверх. — Ты приходишь сюда и… и… оскорбляешь меня! Говоришь обо мне, словно о мертвеце! Ты очевидно какая-то шизанутая или лунатичка! Девушка вздыхает. Из острых горящих зрачков пропадает пламя, и глаза смягчаются до светло коричневой патоки — цвет напоминает Хинате его собственный. Не будь они… знакомы, Шоё предположил бы, что она расстроена. Её неестественно широкая улыбка уступает более спокойной, сквозящей тихим сочувствием, да и всё поведение в целом меняется буквально за две секунды, и Хината чувствует, как узел в желудке начинает распутываться. — Прости, — бормочет девушка, устало потирая глаза. — Я не очень-то хорошо справляюсь с этой ролью, хах? Склонив голову, Хината наблюдает, как блондинка замирает сбоку от него, наклоняясь — почти ложась — на стойку. Он моргает, нервно облизывает губы, а затем обводит медленным взглядом помещение. — Ролью? Что ты имеешь в виду? Его снимают на скрытую камеру? Это пранк? — Знаешь, всегда существует какая-то… идея. Шаблон, определяющий, каким ты должен быть, — продолжает девушка. — И серьёзно, я просто не могу в это. И семестр только начался, неважно, как много раз я проходила через подобное, но иногда я буквально сгибаюсь от стресса! У меня не хватает времени на всё это… — она машет рукой в воздухе, — злодейство. Недоумение накатывает, но Хината изо всех сил старается понять происходящее. — Я точно не знаю, о чём… о чём ты всё ещё талдычишь, — признаёт он, потирая шею, — но… эм… я хотел сказать, что если тебе нужно выговориться кому-то или типа того… Девушка окидывает его уставшим взглядом и вновь грустно усмехается. — Ты сладкий, — произносит она. — Очень глупый, но сладкий. Глаз Хинаты подёргивается, но он не обращает на это внимание. — Теперь я понимаю почему… — она закусывает губу, отводя взгляд. — Чёрт, я просто не могу… раскрыть его. Электричество прошивает внутренности Хинаты. — Ты имеешь в виду Кагеяму? — его голос мелко вздрагивает на привычном мозгу имени. — Это… ах, я имею в виду… я типа… уже выяснил, что он… ну, может, отчасти, кажется, предпочитает мужчин. Так что тебе не нужно… — Я не об его ориентации, идиот, — девушка машет рукой туда-обратно. — Прости-прости, — она опускает глаза, а за ними и голову. Долгое время она просто стоит, пялится на пол и жуёт внутреннюю часть щеки, словно провалившись в глубокую задумчивость. «Ладно… возможно, она не так уж и отвратительна», — думает Хината. На самом деле, кажется, её что-то беспокоит, и она проходит через тяжелый период, и Шоё начинает немного, совсем чуть-чуть, переживать за неё. Пожалуй, можно обойтись без нападений и оскорблений. Если подумать, то находить общий язык со странными людьми — вроде бы его фишка, так что, возможно, они вскоре станут лучшими друзьями. Внезапно громкий выдох, и девушка вырастает перед ним, хватая за плечи. Хината, широко распахнув глаза, замирает. — Мне нужно, чтобы ты сделал кое-что трудное, хорошо? — Э-эм, хорошо? — спрашивает Хината. Нервозность с боем возвращается, ускоряясь под серьёзным взглядом девушки. — Думай, — шепчет она, нежно встряхивая Хинату. — Просто думай о нём. «Я постоянно о нём думаю», — хочет сказать Шоё, и тёплый румянец темнеет на щеках. Что-то подсказывает ему, что блондинка имеет в виду нечто другое. — Все доказательства здесь, — она наклоняет голову, притягивая их лица ближе друг к другу. Голос становится тише. — Не отбрасывай ни один из вариантов. Даже самых странных. Думай. Хината пялится на складку между её бровями и сглатывает. — Я не… он что, преступник какой-то? Девушка качает головой. — И близко не так просто. — Тогда что… — Ты ему нравишься. Хината втягивает воздух носом. Сердце, кажется, пытается выбраться из тела через глотку. — И тебе он тоже нравится, это очевидно. Приятно тёплый адреналин растекается по венам, опаляя кожу изнутри. — Я ему н-нравлюсь? — Это всё, что ты услышал?! — блондинка вытряхивает из Шоё тихий писк. — Блять, слушай меня внимательно! Ты хороший человек, и я не хочу, чтобы ты пострадал. Я наблюдала за вами, и ты действительно… добрый. А он просто… он другой. — Да, это я заметил. — Не в том смысле, как ты думаешь, он… — девушка замолкает и кидает быстрый взгляд на окно. — Он хочет быть сам по себе. Хината дёргает головой. — Типа… одиноким? Девушка нервно облизывает губы и смотрит на часы. — Нет, не в этом смысле. — Тогда о чём ты? Накрашенные губы сжимаются в строгую линию. — Ты кое-что чувствуешь рядом с ним? Верно? Внутри? — её голос набирает скорость: быстрый, спешный, почти что неистовый. — Ну, да… — И кажется, будто он не принадлежит этому месту? Этому времени? Хината перемещает вес с одной ноги на другую, когда острые червяки начинают копошиться под узкими рёбрами. — Эм, да… Хорошо выразила, но… — Ты когда-нибудь видел, как он ест? Хината морщит нос. — Что? — Ты. Когда-нибудь. Видел. Как. Он. Ест? — девушка вновь начинает злиться. Ну, блять, как и Хината. Две пары бровей хмурятся, словно соревнуясь друг с другом. — Он пьёт молоко с таким усердием, будто ему за это платят, — фыркает Хината. — Но нет. Кто вообще будет есть в прачечной в три часа ночи? — Поверь мне, — девушка усмехается. — Лучшей обстановки для позднего ужина и не придумаешь. Хината прищуривается. — Ты собираешься сказать мне, что он болеет анорексией или типа того? Вы модели? Актёры? Поэтому ты говоришь «мы»? Девушка лишь сердито качает головой, и Хината чувствует, как последняя струна терпения лопается. — Тогда что?! — кричит он, вырываясь из её хватки и топая ногой. — Что ты пытаешься мне сказать?! Кто он? А ещё лучше: кто ты? И я реально должен поверить, что ты беспокоишься о моей сохранности? Ты лезла в мои дела! Ты сама сказала, что наблюдала за мной?! И всё только потому, что я добрый и хороший человек?! Да ты меня совсем не знаешь! Прекрати ходить вокруг да около и просто, блять, скажи мне уже, что ты там хочешь сказать! Просто скажи… Он резко вдыхает, когда девушка бросается вперёд. Её руки опасно сильные: она крепко прижимает его к груди и жарко выдыхает прямо в ухо: — Он не человек. У Хинаты не было ни единого шанса осознать услышанное прежде, чем девушка наконец отпускает его. Она тяжело отстраняется, почти откидывая его назад, и Шоё утыкается поясницей в острый угол стойки: слепая боль проходит сквозь него, застилая зрение белой пеленой и выцарапывая из глотки пронзительный вой. Он сжимает зубы и тихо скулит, когда мир начинает возвращаться. — Что за ху… Его голос резко затихает, когда взгляд фокусируется на девушке: её лицо стремительно теряет краски, карие глаза сверкают от волнения, она скалится, шипит и злобно смотрит ему за спину. И реальность наваливается на Хинату оглушительным потоком. Возвращается звук. Возвращается свет. Весь мир сужается до единой точки, сконцентрировавшейся во рту блондинки. Хината моргает, но это не помогает: он видит кристально чисто, остро словно бритва. Остро, словно два клыка, выступившие позади блестящих губ. В ушах шумит; время замедляется. И затем земля под ногами начинает крениться. Осознание падает на него кусками, шрапнелью на минном поле наваливаются воспоминания, и Хината плывёт. На лбу, на шее и ладонях выступает пот, а сердце заходится в бешеном ритме. — Что это… на ней? — Клюквенный сок. Желудок Хинаты сжимается. У тебя красное лицо. Тебе не стоит касаться меня. Комната кружится. Голова плывёт. Кислород истончается. — Ты только что переехал сюда? И откуда? — Кое-откуда. Кое-откуда-то ещё. Стоп… нет… он… нет. Не может быть. — Сила — Нет. — Головокружение — Не может быть. — Желание — Это невозможно. Довольно одиноко. Здесь. Н-ночью, в смысле. — Зубы у его глотки — Я тут новенький. — Синие глаза — Какой пароль от вай-фая? — Зубы у его глотки — У тебя есть собака? — Зубы у его глотки — Друг? — Ох, боже, ебаные зубы у его глотки! — Но… Хината резко трясёт головой. Но… Смаргивает пелену с глаз. Но он… Ему жарко. Почему? Слишком жарко. Почему…? Комната продолжает кружиться. Как такое… Всё ещё кружится. Но. Вертится, словно чёртова юла, а что насчёт… Тупица. — Молоко? — тихо пищит Хината, а затем проваливается во тьму.

***

Когда Шоё приходит в себя, то первое, что он делает, подчиняясь инстинктам — вцепляется пальцами в область груди. Тошнота резко поднимается до самого горла, когда он осознаёт, что под ладонью тонкая футболка, а не такая нужная и важная мягкость тёплой толстовки. Впрочем, через какую-то одну или две секунды он понимает, что кофта Кагеямы аккуратно сложена под его макушкой в виде импровизированной подушки. И следующее, что Шоё осознаёт — он лежит на полу прачечной. Свет выключен. В помещении темно. Он один. Хината резко садится, сжимает пульсирующую голову в ладонях и громко стонет, когда его заваливает воспоминаниями примерно… Примерно… Он едва моргает, трясёт головой и прищуривается на часы, висящие на стене. Примерно двадцатиминутной давности, кажется. Сейчас только начало пятого. Хината вновь трясёт головой, подтягивает колени к груди и крепко обхватывает их руками. Он упал в обморок. Господи, он рухнул в ебаный обморок. И всё, потому что… Потому что… Чёрт. Трясущиеся ладони медленно поднимаются к шее, мягко гладят; кончики пальцев прижимаются к коже и ведут вниз по склону к плечам. Но руки остаются сухими. Крови нет. Никаких ран. Никаких укусов. Не считая средней силы мигрень и гулкую боль в спине (в том самом месте, где он неплохо так приложился о стойку), Хината цел и невредим. Крепко зажмурившись, он вновь баюкает пульсирующую голову. Это невозможно. Просто невозможно. Но Шоё знает, что именно он видел. Зубы. Ебучие зубы. Хината видел клыки, и наверняка это не какой-то глупый трюк. Он ненавидел самодовольную улыбку девушки, чёрт, он ненавидел её и точно бы заметил клыки до этого. Но их не было. Перед тем, как он отключился, девушка таращилась за его спину. Её взгляд поменялся: она испугалась чего-то. Чего-то, что стояло за окном. И что там было, кстати? И почему он не расшиб голову, падая на твёрдый кафель? Кто так заботливо уложил его на пол? Хината втягивает воздух через нос и резко вскакивает на ноги. И сразу же оседает обратно. Он выжидает безопасные десять секунд, чтобы кровь вновь прилила к голове, а затем использует стойку, чтобы медленно подняться — осторожно держится за край, ожидая, когда его жеребячьи ноги наберут силу. Когда угроза раскрасить лицо о кафель остаётся позади, Шоё на всех парах несётся к офису, моля всех богов, чтобы камеры наблюдения ещё работали. И чтобы в кадр попал тот демон за окном, что ухитрился напугать… Напугать… Хината сглатывает слово, не решаясь произнести это вслух, и резко включает свет, морщась от слишком ярких лучей ламп. Он сошёл с ума, раз действительно поверил в такое? Возможно, он болен, возможно, у него какое-нибудь неврологическое расстройство. Чёрт, может, у него даже опухоль. Это всё объяснило бы, верно? Головокружения, повышенный сексуальный аппетит, обмороки. И вполне вероятно, что клыки — это всего лишь поразившая его галлюцинация. С такими размышлениями, нагружающими его, возможно, пронизанный опухолью мозг Хината включает монитор и нетерпеливо плюхается на край кресла, сразу же протягивая руку, чтобы вывести из сонного режима старый компьютер. Техника ещё работает: сам Шоё его не выключил, и сомнительно, что человек, вырубивший свет, позаботился бы о всех его рутинных обязанностях и закрыл бы смену самостоятельно. Так что, по всей видимости, камеры ещё работают. Дерьмовый компьютер едва справляется с девяносто пятой виндой, и Хинате требуется время, чтобы понять, как включить запись. И уж точно ему не помогает тот факт, что каждые три секунды глаза сами бросаются к живой трансляции — свет выключен, и происходящее на улице видно без мешающих бликов. Идеально. С таким обзором рассмотреть можно было бы кого угодно. Человека или… Хината вздрагивает. Человека или кого-то другого. Его сердце дико колотится, когда он переходит к файлу с записанным видео. Облизнув пересохшие губы, он кликает перемотку. Предчувствие кружит, тревожит, и Хината закрывает лицо ладонями, пока видео отматывается назад. Когда решает, что времени прошло достаточно, он убирает руки и смотрит на себя, едва двигающегося даже в режиме быстрой перемотки. Юноша на экране плюхается лицом на стойку — без всяких сомнений, фантазирует о Кагеяме, и Хината нажимает «воспроизвести». Прижав руки к пылающим щекам, он наблюдает, как он сам медленно поворачивается к корзине с бельём Кагеямы. Шоё стонет от смущения и быстро перематывает вперёд: на экране появляется девушка — ещё несколько секунд — она приваливается к стойке рядом с ним. Хината ёрзает на стуле, играет пальцами с мышкой и с замиранием сердца наблюдает за происходящим, ожидая идеального момента, чтобы нажать «воспроизвести». Он быстро выдыхает, когда видит себя дёргающимся, скидывающим с плеч руки блондинки, и наконец нажимает на кнопку. Наблюдать за собственной истерикой довольно увлекательно, но в то же время ужасно смущает; и Хината даже рад, что его детская тряска конечностями — не то, ради чего он проделал весь этот путь. Он продолжает внимательно наблюдать за тёмной улицей за окном. Не сводит с неё глаз. И когда девушка на экране прижимает Хинату к груди, он наконец видит это. Напряжённые нервы горят, Шоё широко распахивает глаза и хлопает ладонью по пробелу, чтобы спешно остановить видео. Сердце пропускает один удар. Второй. Практически третий. Спотыкается. Яростно дрожит, и Хината приоткрывает губы, чтобы глубоко вздохнуть. Потому что в кадр попал не какой-то там демон, зверь или зубастый Ктулху. В кадре Кагеяма. И это не особо удивляет, но, определённо, очень волнует, да. Только вот он стоит не снаружи. Хината щурится, наклоняется к экрану, останавливает видео, включает перемотку, а затем вновь тыкает «воспроизвести». Но Кагеяма просто появляется в помещении. Он не входит через дверь — она даже не шелохнулась. Он не беспокоит колокольчики над проёмом. Нет, конечно, Хината не смог бы услышать их звон через видео. Но это и так понятно. Шоё тяжело дышит и вытирает потные ладони о джинсы, чтобы затем навести курсор на настройки видео и нажать нужные кнопки: один кадр назад, один кадр вперёд. Один кадр назад, один кадр вперёд. Кагеяма вырастает, словно из-под земли. Нет, он появляется прямо в воздухе. Материализуется, словно всегда там и стоял. Долго размышлять об этом не приходится: недоумение и здоровый скептицизм достаточно быстро сменяется плотским возбуждением, прошивающим внутренности огнём. Хината наконец видит Кагеяму. Пусть и на зернистом экране. Чёрные, словно смоль, волосы выглядывают из-под капюшона тёмной мастерки, бледная кожа отдаёт фарфором, а ярко-синие глаза скрыты упавшей тенью. Хинате не нужно их видеть, чтобы возжелать: он и так знает их притяжение — опасных, синих, словно самое горячее пламя на свете. Шоё не сдерживается — громко скулит, когда тело опаляет воспоминаниями о каждом прикосновении этих сильных, мощных рук, о каждом угрожающем рыке, выдохнутом прямо в ухо. Трясущиеся пальцы сами двигают курсор, и видео отматывается ровно к тому моменту, когда девушка, заметив Кагеяму и запаниковав, молниеносно отскакивает от Хинаты. Шоё смотрит внимательно, прищуривается, обводит взглядом крошечные клыки, выделяющиеся даже на зернистом видео, а затем обращает внимание на самого себя — понимание происходящего расцветает на лице экранного Хинаты, и все краски — вся кровь — напротив, стекает куда-то вниз, оставляя кожу нетронуто белоснежной. И Кагеяма успевает оказаться рядом ещё до того, как он полностью теряет сознание. Когда экранный Кагеяма подхватывает его, спасая от удара об пол — настоящий, что ни на есть живой, Шоё втыкает пальцы в дрожащие бёдра, будто бы пытается остановить поток крови, резко ринувшейся к его члену от одной лишь короткой мысли: «Кагеяма трогает меня». Он действительно трогает его. Ладно, в смысле, трогал. Всего лишь несколько минут назад. Девушка застывает в стороне — всё её тело напряжено от ощутимой опасности — и вновь дёргается назад, когда Кагеяма поворачивается к ней лицом. Капюшон скрывает его глаза, поэтому Шоё не может знать наверняка, что именно отразилось в них, но, учитывая, как девушка спешно выбегает из помещения… Наверняка, опасность доходила до уровня смертельной. Но Хинате плевать: он даже едва успевает заметить, как она сбегает, потому что самая важнейшая миссия для него — просто держать свой взгляд на парне, который, осторожно уложив его, отключившегося, на пол, присаживается рядом на колени. Сердце Шоё колотится так ощутимо, что голова вторит этому биению, а возбуждение доходит до границы болезненности. Член, обтянутый штанами, отдаётся усиленной пульсацией, когда Кагеяма поднимает большую бледную ладонь, чтобы скинуть с головы капюшон, и Хината наконец может полностью рассмотреть его лицо. Вот он. Он — то самое, что вжимало Хинату в стену. Этот до замирания сердца прекрасный человек, существо, монстр, чем бы он, блять, там ни был — этот ёбаный кусок чистого искусства, охотившийся на Хинату, сталкеривший за ним… Вот он. Кагеяма, который проводил с Шоё время, когда тому действительно нужна была компания, Кагеяма, чьи глаза светились, когда он смотрел Звёздные войны или… глупые фотографии одного рыжеволосого парня. Хината хмурится. Колотящееся сердце сбивается с ритма — но лишь на секунду: Кагеяма вновь начинает двигаться. И Шоё воспламеняется. Горит кожа, внутренности, и даже костный мозг, кажется, охвачен огнём — Кагеяма поднимает ладонь ко лбу экранного Хинаты и нежно убирает с лица растрёпанные пряди. Шоё не сдерживается, повторяет жест собственными пальцами, наблюдает, пытается почувствовать следы чужих прикосновений, дышит так тяжело, будто сердце действительно застряло в глотке. Кагеяма осторожно стягивает толстовку с Хинаты, сильной рукой гладя его спину, и Шоё вновь скулит, поджимает под себя ноги и мечется на стуле — на экране отчётливо видно, как вслед за толстовкой задирается футболка. Кагеяма аккуратно складывает благословенную кофту, прежде чем подложить её под голову Хинаты. И лишь после он замечает футболку. Хината видит, как двигается его подбородок — как он быстро дёргается в сторону, как чёлка резко скользит по лицу, когда Кагеяма стремительно отворачивается, потирая щёку ладонью. Но и ежу понятно — он едва сдерживается. А потом и вовсе сдаётся: опуская взгляд вниз, он прикрывает рукой рот. Когда вторая ладонь Кагеямы тянется к Шоё, Хината давится собственным дыханием. Он загипнотизировано смотрит, как длинные пальцы играют с подолом футболки, задравшейся до середины рёбер, перебирают ткань, дёргают за неё, зажимают, ощупывают… Дыхание резко восстанавливается, вырываясь гулким эхом, когда один из пальцев смелеет и прослеживает медленную, неторопливую линию по обнажённому животу Хинаты. Шоё дёргается, его руки взлетают в воздух, чтобы схватиться за угол стола, пока он, совершенно ошеломлённый, наблюдает, как Кагеяма продолжает рисовать на его коже незатейливые узоры — пальцы скользят по пупку, потом спускаются всё ниже и ниже, чтобы несмело коснуться тазовых косточек, едва скрытых поясом джинсов. И Кагеяма перестаёт зажимать рот ладонью, его рука смещается — практически незаметно, но этот едва различимый на зернистом экране жест решает абсолютно всё: Кагеяма закусывает палец, зажимая зубами костяшку и не сводя взгляда со всё ещё бессознательного Шоё. Хината вздрагивает. Нет, они оба вздрагивают — он настоящий и экранный Кагеяма — когда видят, как Шоё, лежащий на полу, шевелится. Его рука медленно скользит по кафелю, чтобы найти пристанище в растрёпанных рыжих волосах, а голова откидывается в сторону, открывая застывшему Кагеяме бледную линию шеи — будто неосознанно предлагает ему себя (господи, а точно ли неосознанно? Что это вообще было? Хотя нет, если бы Хината хоть на секундочку пришёл в сознание, он бы выскользнул из штанов ещё там, прямо на полу). И если бы Хината смотрел фильм, то по прилившей к лицу крови он бы понял: персонажу на экране грозит опасность. Но так как этот персонаж — он сам, то охвативший его жар заставляет лишь дёрнуть подбородком и закусить губу, вытягивая из горла тихий стон, переходящий в скулёж: Кагеяма перестаёт кусать палец, и вот уже вторая ладонь жадно тянется к уязвимой плоти. Он на пробу касается шеи кончиками пальцев, и Хината дрожит. Его бёдра невольно разъезжаются, пока не упираются в подлокотники, а ладонь опускается на пульсирующий в тесных джинсах орган. Вторая рука Кагеямы вновь находит его живот, и когда пальцы растекаются по просторам поддавшейся румянцу кожи, Хината всхлипывает, с силой трёт себя рукой и откидывает голову. Но сразу же возвращает обратно: взгляд вновь прикован к экрану — он не хочет пропустить ни секунды этой блаженной пытки. И вот тогда Кагеяма совершает… немыслимое. Он двигается плавно, тягуче, словно представитель рода кошачьих, и седлает бёдра Хинаты, кладя ладони по обе стороны от его головы и нависая сверху. Шоё начинает раскачиваться в кресле, чуть ли вновь не теряя сознание — он резко хватается за стол, боясь рухнуть на пол, и внезапный удар по столешнице заставляет монитор мерцать. Хината взволнованно выдыхает. Но изображение сразу же восстанавливается, и он наклоняется ближе — достаточно близко, чтобы экран начал потеть от его дыхания — и пристально смотрит на Кагеяму. Наблюдает, как тот просто… пялится. Буравит взглядом бессознательное лицо Хинаты. Смотрит так долго, так неподвижно, что Шоё вновь паникует, думая, что, возможно, от его удара по столу пострадала запись. И когда он уже тянется дрожащей рукой к мышке, Кагеяма наконец оживает. Двигается. Медленно. Очень медленно. Наклоняется вниз… — Нет, — шепчет Хината, широко распахнутыми глазами наблюдая, как Кагеяма пригибается к нему. — Ох, нет… нет, нет, нет. Он захлопывает рот ладонью и падает обратно на спинку кресла. И сразу же вздрагивает, хватаясь обеими руками за шею. Ощупывая. Изучая каждый лоскуток кожи. Отчаянно пытаясь найти хоть какой-нибудь намёк на ранку от укуса, который уж точно, блять, должен быть, потому что на видео… потому что это происходит, потому что нет. Но нет. Нет. Блять, не может быть такого, что их первый поцелуй произойдёт, пока Хината валяется без сознания. Но как бы его лихорадочные пальцы ни искали, как бы ни скользили по коже — она до удручения невредима. Нетронута. Незапятнана. И несколько напряжённых секунд наблюдения за происходящим на экране подсказывают ему, что пока он всё ещё нецелован. Абсолютно сумасшедшая смесь ощущения: нотка облегчения с грызущим разочарованием. Кагеяма близко, его лицо спокойно, но тело говорит само за себя — он сомневается. Внезапная нерешительность проявляется в том, как он опускает голову. Как нежно утыкается лицом в рыжие волосы. Как его ладони сами находят оголённый живот и гладят беззащитную кожу под задравшейся футболкой. И, ох. Ох. Если Шоё закроет глаза, то всё ещё сможет почувствовать, как чужие пальцы мягко играют с его рёбрами, считают их, скользят по чувствительной груди — соски подрагивают от едва ощутимых прикосновений… Хината всхлипывает и зажимает ладонь между бёдер, распахивая глаза. Чёрт, ему не нужно зажмуриваться, чтобы почувствовать это. Электрические искры бегают по коже — по тем местам, где Кагеяма его касался. Мурашки чужой нежности целуют руки, поднимаются по ним, чтобы водопадом сорваться по телу, затаившись где-то в основании позвоночника. Хината тяжело сглатывает — глупое сердце всё ещё застряло в горле, а затем наклоняется, сильнее сжимает стол и дёргает бёдрами, потираясь о ладонь. — …геяма… а… ах… Кагеяма на экране вновь действует: проводит руками по грудной клетке Шоё, по бокам, легко сжимает, и сам соскальзывает вниз по его телу. Когда его лицо оказывается на уровне живота Хинаты, Кагеяма замирает, и, боже, божебоже, Шоё готов на всё — даже на убийство — лишь бы увидеть выражение его лица в этот момент. Он бы убил бы или, возможно, даже умер. Последний вариант кажется более… соответствующим ситуации. Кагеяма наклоняет голову и кидает взгляд на безмятежное лицо Хинаты — наверное, проверяет, не проснулся ли тот. Соблюдает меры безопасности или… или, быть может, ему просто нравится смотреть на его лицо. Сам Шоё долго не думает об этом — его разум охвачен вязкой похотью и тлеющим предчувствием. Если бы его трясущееся тело не нуждалось в кислороде, он бы задержал дыхание, чтобы ничего не отвлекало его от процесса. И тут Кагеяма наклоняется вниз. Его нос трётся о живот Хинаты. Нежно. Осторожно. Скользит по коже — вверх и вниз. Шоё буквально чувствует жар его дыхания — Кагеяма приподнимает подол футболки выше, касаясь оголившейся кожи пальцами, и, чёрт, Хината ломается. Он в отчаянии. Он крепче сжимает ладонь на члене, двигает рукой всё быстрее и быстрее. Желудок опаляет желанием, оно крепче и крепче сжимается в узел где-то в нутре. Шоё хочет вставить в себя пальцы. Хочет хотя бы немного заполнить пустоту желания, долгого и томительного ожидания внутри себя. С тех самых пор, как Кагеяма появился в его жизни, эта пустота лишь растёт. Становится всё голоднее и яростнее. Жаждет. Желает. И Кагеяма двигается ниже. — Ах… боже… Ниже. «Ты ему нравишься». Ещё ниже. — Ч-чёрт… Кагеяма оставляет мягкий долгий поцелуй прямо над поясом джинсов Хинаты. Шоё всасывает воздух через нос — слова девушки эхом отдаются в голове. «Он не человек». Хината кончает. Оргазм накрывает его с головой, и он стонет, дёргает бёдрами, пачкает белье, джинсы, выгибает спину от струящегося по позвоночнику удовольствия. Мокрое тепло остаётся на руках, и это контрольный. Прямо в голову. Хината падает лицом на стол, недовольно бормоча, когда сперма просачивается в ткань на бёдрах. Он поворачивает голову и поднимает взгляд прямо вовремя, чтобы увидеть, как Кагеяма поправляет его футболку, а затем встаёт на ноги. Он мелко трясёт головой, сцепляет руки за шеей, поднимает лицо к потолку в очевидной досаде и поворачивается спиной к бездвижной фигуре, оставшейся на полу. И уходит. Он оборачивается лишь раз — одаривает Хинату долгим внимательным взглядом, а затем вновь спешно шагает к двери, выключает свет и выскальзывает на улицу. В помещении темно, но Хината замечает, как сам он приходит в себя буквально через секунду. Шоё останавливает видео, копирует его на диск и забирает DVD с собой. Ему… эм… ему он нужен, да. Для кое-чего. Он выключает мониторы, закрывает офис, пробирается через темноту к выходу и всё-таки решает прихватить тренировочные брюки Кагеямы — те самые, что спокойно дожидались своего часа в плетённой корзинке. Они слишком большие, но, чёрт, он же не пойдёт домой в запачканных спермой джинсах! Хината больше не ходит вокруг да около: не медля, он надевает чужие штаны, улыбается, накидывая толстовку, а затем подхватывает сумку и закрывает дверь. Усталость и легкомысленное возбуждение волнами омывает его тело всю дорогу до квартиры. И что-то тёмное, едва заметное следует за ним по пятам. Нет, не живое — не существо. Это ощущение. Странное волнующее напряжение — оно копится в его груди и растягивает нерешительную улыбку на обкусанных губах. И Хината не противится ему. Он слишком устал. «Ты ему нравишься». И он тоже нравится Хинате. Очень. Даже если он… Если он… — Вампир, — выдыхает Хината в утреннюю тишину, пробуя слово на вкус. Прокатывая на языке, а затем роняя с краешка губ. Господи, помоги ему — он совсем отчаялся. Ведь он совсем-совсем не против… одного конкретного вампира. И теперь он знает, что ему дальше делать. Как вернуть Кагеяму себе. У Шоё уже есть план.