Imperfect and Human

***

Воспоминания такие яркие. Ему шестнадцать, подошвы новеньких кедов утопают в палой листве, Скотт шагает рядом, тихо фыркая на его шутки про оборотней и полнолуние. Все, что происходит с ними, напоминает одно большое приключение. Приключение, которому не будет конца и края. Искать труп девушки — это совсем не весело, но Стайлз чувствует себя настоящей гончей, он чует загадку, и она не дает ему покоя до зуда под кожей. Он словно бежит по натянутой алой нити, как Алиса за мелькнувшим хвостом Белого Кролика. А затем слышит голос и оборачивается. — Это частная собственность. Вам нельзя здесь находиться. Конечно, нельзя. Конечно, Стайлз знает это, хоть и твердит, будто нет. Конечно, Стайлз отводит взгляд, хотя делать этого совсем не хочется. Конечно, Стайлз вспоминает его, ведь это Дерек, мать его, Хейл, о котором трещали все газеты. И конечно, Стайлз делает стойку. Потому что видит очередную загадку. Когда тебе шестнадцать, мир кажется одним огромным пазлом. И кажется, что у тебя на руках есть все недостающие кусочки. И конечно, он вспоминает об этом именно сейчас, слушая шипение приемника и вглядываясь в снежную трассу. И конечно, он думает об этом, когда подъезжает к дому, выпускает пса и плотнее кутает Дерека в одеяло. На часах четыре утра, едва ли их кто-то увидит, но рисковать не хочется. И добавлять к травмам Дерека еще и обморожение — тоже. Он думает, вспоминает, анализирует, когда тащит его до своей квартиры почти на руках. Когда прижимает его к стене всем своим телом, пытаясь на ощупь воткнуть в замочную скважину ключ и распахнуть дверь. Он затаскивает Дерека в ванную, думая о том, как сильно тогда проебался. На фоне идеально белой эмали ванны тело Дерека выглядит не просто грязным. Оно темно-бурое, как плохо прожаренная ветчина. Малейшее прикосновение должно причинять ему боль, но он не просыпается, когда Стайлз включает воду, регулирует напор и касается впалой груди. Вода с нее стекает черная. Это почти волшебно. На Дерека льется прозрачная, а с него — будто кто-то добавил чернил. Стайлз смотрит, не отводя взгляда. На полосы срезанной кожи, на порезы, проколы, ожоги — поджившие и совсем свежие. На синяки — не найти здорового островка. Ему очень хочется позвонить Крису и послать его на все четыре. А затем отправить ему букет алых роз с курьером. Как долго Дерек смог бы выдержать? Сколько у него оставалось времени? Можно ли думать об этом и не сойти с ума? Стайлз не знает ответов на свои вопросы. Он купает Дерека, как ребенка, как купал в первый раз Буллета, который лежит сейчас на грязном уличном коврике. Стайлз мылит его волосы, плечи, разбитые руки и пальцы, на которых так и не втянулись до конца когти. Он мылит ввалившийся живот и бедра, ополаскивает мошонку и член, отрешенно замечая, что он куда больше принятых за стандарт четырех дюймов. Стайлз переворачивает Дерека на бок, осторожно касается губкой, но малейшего прикосновения к коже хватает, чтобы на ней вновь проступили ярко алые капли крови. Они тут же бледнеют, смешиваются с водой, но этого хватает. Стайлз делает глубокий вдох или, быть может, два, прежде чем отбросить бесполезную вещь в сторону и коснуться руками. Пальцами — по шейным позвонкам, лопаткам, пояснице. По ягодицам, на которые нещадно залипал в свои семнадцать. Он моет его, пока пенная вода не становится наконец совершенно чистой. А затем тщательно вытирает махровым теплым полотенцем, накладывает смоченные антисептиком повязки на раны, надевает на узкие бедра каким-то чудом сохранившиеся у него безразмерные штаны и перетаскивает на кровать. Стайлз знает, насколько для оборотней важен запах, но у него нет ничего, что пахло бы для Дерека домом. Стайлз даже не уверен, что его собственный запах не изменился за прошедшие десять лет. Узнал ли Дерек его? Узнает ли? Или убьет, как только очнется? Странно, но от этой мысли не веет даже слабым холодком. Ничего она не колышет, не будоражит. Стайлз принимает ее как данность. Убьет — так убьет. Не убьет — поговорят. Похоже, им есть о чем. Он моет Буллета следом, полощет его не меньше часа, расходует весь собачий шампунь до последней капли. Пес не сопротивляется. Псу тоже едва ли приятен волочащийся шлейфом мертвый запах. И лишь потом, когда тот грузно падает на мягкую подстилку у батареи, Стайлз может заняться собой. Он скидывает одежду, как старую, высохшую кожу, становится под струи воды и моет себя до какого-то остервенения. До покрасневшей кожи и царапин, не обращая внимания на щиплющую, ноющую боль. Мышцы ломит, кажется, все до единой, и в голове пусто. Все, на что он способен, — простые действия. Поднять мочалку, опустить. Добавить еще немного геля. Он старается не думать о том, что чуть больше часа назад здесь лежал Дерек Хейл. Что Дерек Хейл сейчас спит — или, может быть, умирает — в его спальне. Нет, об этом он думать точно не станет. Стайлз наблюдает, как вода стекает в слив и теряется в бездонной глубине. Все, что ему нужно, — любимая подушка и глубокий сон. Стайлз чистит зубы четыре раза, пока отвратительный привкус гнили не забивается мятой, достает из кладовой раскладушку и ставит ее рядом с кроватью. Стайлз перетаскивает матрас — он старый и пружины торчат, — стелет первую попавшуюся под руку простынь, накидывает подушки и плед. Сил почти нет, но он сгребает их остатки в кучу, чтобы дойти до Дерека и коснуться его груди. Затем шеи. Дышит. И пульс почти ровный. Эту ночь Дерек переживет — можно не сомневаться. Несколько минут Стайлз позволяет себе просто смотреть. Наблюдать, как слабо дрожат веки, как чуть приоткрываются сухие, потрескавшиеся губы. Наверное, он все еще не может поверить до конца. Наверное, от этого возникает непреодолимое стремление взглянуть еще разок. Еще разок коснуться. Это неправильно. Конечно, нет. Ему приходится повторить это пару раз, чтобы суметь наконец сдвинуться с места. Он ложится всего в метре от Дерека, чтобы слышать, видеть, ощущать малейшие перемены. Он не замечает ни скрипучих пружин, ни продавленного поролона и засыпает моментально, будто кто-то щелкнул тумблером, разорвав все мыслительные цепи и оставив лишь блаженную пустоту. Но даже сквозь нее пробивается ритмичное тихое дыхание. В кои-то веки принадлежащее не Стайлзу.

***

Когда он просыпается, то первое, что делает, — подходит к Дереку, еще не соображая толком, день сейчас или ночь. По ощущениям — он еще спит. Это чувство остается неизменным и тогда, когда Стайлз опускает ладонь на мерно вздымающуюся грудь, затем касается шеи. Пульс ускоряется, но не сильно. В пределах нормы. Пару минут Стайлз держит пальцы на бьющейся артерии, а затем проводит ими по темным волосам, все еще влажным после душа и пахнущим перечной мятой. Дерек на прикосновение не реагирует. Но Стайлз может лишь догадываться о процессах, которые сейчас протекают в его теле. Должно быть, нелегко возвращаться из мертвых. Из всей их компашки Стайлз, должно быть, единственный, кто этого так и не узнал. Он вечно бегал по краю могилы, но никогда не стоял в ней двумя ногами. — Поборемся, волче, — выдыхает Стайлз, не убирая ладонь, и старое прозвище срывается с губ так просто, будто не было всех этих лет. Ему до одури хочется зарыться пальцами глубже в густые пряди, коснуться бронзовой кожи, но он душит в себе каждое из этих желаний, а затем и вовсе отходит. Ничего не поменялось. Еще один оборотень на руках. Разница лишь в том, что этого Стайлз знает. И в том, что за его ранами кроется очередной пиздец. И Стайлз совсем не уверен, хочет ли нырять в это снова. Он подходит к лежанке, ласково треплет за ушами Буллета и шепчет заветное: — Гулять. Стайлз очень надеется, что холод и снег отрезвят его. А на трезвый ум он что-нибудь придумает. Всегда так было. «Ничего не поменялось», — повторяет он про себя. Но уже не уверен, насколько правдивы эти слова.

***

Приходится вспомнить все, что он учил во времена своей стаи. И пусть по-настоящему его она не была никогда — и Стайлз вполне отдавал себе в этом отчет, не позволяя удариться в лишние сантименты, — мысль все равно согревала. Отчасти. Он перетряхивает все запасы и закрома, едет в город и докупает остальное. Дитона рядом нет, но кто обещал, что будет легко? При свете дня раны Дерека выглядят хуже. Его регенерация не работает или работает не так, как должна, и, наверное, здесь нужен друид или кто-то, кто понимает в физиологии оборотней куда больше, но у Дерека есть только Стайлз. Смуглый лоб пышет жаром, Дерека лихорадит и нещадно бьет мелкая дрожь. Как никогда уязвим. Беспомощнее простого человека. — Ну и кому ты на этот раз перешел дорогу, Хейл? Кого разозлил до черных кругов перед глазами? Стайлз никогда не искал его. Даже не пытался, хотя возможность такую имел. Он был уверен, что Дерека отпустил вместе со всеми мыслями и родными, но опостылевшими лесами Бикон-Хиллс. А вот поди ж ты. Он верил, он заставлял себя поверить в то, что Дерек живет — счастлив — где-то, что у него волчица, дом и пятеро щенят по именам утерянных близких. Он не искал, потому что знал — и глубоко-глубоко внутри боялся того, что может найти. Потому что догадывался, что отыщет. Потому что предчувствовать вовсе не равно увидеть своими глазами. Дитону он все же звонит, когда решается просмотреть украденную со склада папку. Когда видит стопку рентгенов, фото и сотню формул, написанных убористым почерком. Дитон соглашается посмотреть. Дитон соглашается послушать. Дитону на такие вопросы отвечать не впервой. «Дитон, что мне делать, если у оборотня отравление аконитом? Дитон, что мне делать, если он блюет черной кровью? Дитон, что мне делать, если на руках у меня умирает вервольф?» Дерек не то чтобы умирает, но и не так чтобы слишком жив. И потому Стайлз записывает каждое слово под диктовку, и потому вся его квартира пропитывается запахом шалфея и чабреца, а количества банок с присыпкой из трав растет в геометрической прогрессии. Но Стайлзу на самом деле плевать. Лишь бы помогло. Он поит Дерека по часам, спит рядом с ним, просыпается, когда у него сбивается дыхание, и прикладывает к горящему лбу компресс, а затем старательно наносит на раны свежую мазь. Он кормит Дерека с чайной ложки, гладит его горло, стимулируя глотательный рефлекс, и смачивает потрескавшиеся губы влажной тряпицей. Стайлз чувствует себя так, будто подобрал на обочине умирающего щенка. И хотя он делает все возможное, кажется, будто все его действия сводятся к одному — погладить по голове и сказать, что все будет хорошо. Все. Будет. Хорошо. «Ты сам-то в это веришь?» — спрашивает он себя раз, второй и третий. Спрашивает, не надеясь получить ответ, как не надеялся услышать его от Дерека. Дерек приходит в себя дважды. Обводит комнату мутным взглядом, затем упирается тем же взглядом в Стайлза, не видя его. Стайлз смотрит, как дрожат его ресницы, как двигаются будто бы выцветшие радужки. Они больше не загораются алым. Их цвет — повядшая на солнце листва. Стайлз понятия не имеет, что это значит. Едва ли что-то хорошее. Он не уверен, как поступить, и замирает, будто заяц в свете фар. Они смотрят друг на друга, и это длится едва ли дольше нескольких миллисекунд. Миллисекунд, за которые сердце разгоняется до двухсот и лупит ребра, не вписываясь в повороты, так, что хочется крикнуть: «Да проломи их к чертовой матери!» Но Стайлз молчит, а Дерек прикрывает глаза, вновь падая в пучину спасительного — Стайлз очень хочет думать, что все же спасительного, — сна. Затем второй раз — когда Стайлз стирает травяную корку с его лица. Он устало замечает, что отеки спадают, а воспаление становится меньше. На часах шесть утра, и ему так чертовски хочется спать, что кажется, он отключится прямо сейчас. Уткнется лицом в покрывало и вырубится, иначе мозг задохнется от нехватки сна. Он пытается вспомнить слово, просто чтобы заставить себя думать о чем-то, кроме линий скул, трепещущих крыльев носа, упрямых надбровных дуг. Депривация. Он пытается отвести взгляд, смотреть на что угодно, кроме выглядывающих из-под покрывала плеч и вздымающуюся грудную клетку. Острая нехватка чего-либо. Лишение возможности удовлетворить базовые потребности. И сейчас Стайлзу кажется, что депривация у него была всегда. Не дефицит внимания, не невозможность нормально сосредоточиться, не когнитивный голод. Де-при-ва-ция. А затем Дерек открывает глаза, и Стайлз застывает. Боясь спугнуть. Боясь, что организм победил и это ему просто снится. Все. Это. И ясный взгляд, и трепет ресниц. И то, как Дерек по-щенячьи утыкается в ладонь, мажет кожу сухими губами и дышит. Стайлз сглатывает, кажется, слишком шумно. Дерек его ведь даже не замечает. А у него, блядь, ноги подкашиваются. Он дожидается, пока Дерек вновь заснет, идет в душ и стоит под холодной водой так долго, что наверняка рискует подхватить воспаление легких. Он упирается лбом в мокрый кафель, дрожит так, что зуб на зуб не попадает. Кожу жжет сотней маленьких льдинок, но Стайлз терпит. Он и не такое перебарывал. Как же паршиво. Вода и правда ледяная. А ладонь все равно горит — как если бы Стайлз приложился к раскаленной сковороде. Дерек придет в себя, и все станет по-прежнему. Стайлз поможет ему, потому что должен. Потому что может. Потому что помог бы любому другому, оказавшемуся на его месте. А вовсе не потому, что имя Дерек Хейл засело внутри души крючьями, и вовсе не потому, что Стайлз хватает «приманку» не ртом, а раскрытыми ребрами. Ему тошно от себя, тошно оттого, что он не может прекратить думать и мысли вертятся вокруг Дерека, как модели планет вокруг симуляции Солнца. Он будто снова школьник, и у него снова дрожат коленки, и что-то сжимает живот, так непривычно, дико, странно, совсем неправильно, что это почти пугает. Потому что «он же не такой, он же никогда, это ведь не про него». А в итоге ведь вот как — о нем. Про него. Воду Стайлз выключает, когда мышцы начинают неметь. Когда исчезает ощущение чужих губ, а чужое тепло остается лишь в памяти. Сон не идет. В висках нарастает тупая боль — Стайлз глушит ее таблетками и коньяком. Его терзает смутное чувство, что он о чем-то забыл. Совсем слабое и будто пробивающееся сквозь толщу льда. Он тщетно пытается вспомнить, ему кажется, он должен был сделать так много, а сделал так мало, и мысли — будто разметавшиеся по планке кегли. У Дерека хороший удар. Всегда был. Хочется верить, что и всегда будет. Завибрировавший мобильник Стайлз хватает не глядя. Должно быть, Фрэнк или… — Привет, сын. Или отец. Простые слова сжимают что-то под ребрами, а затем слегка надсекают, превращая сердце в кровавый сгусток. — Привет, пап, — все же выдавливает он и лихорадочно соображает, что еще сказать. Бросает взгляд на окно — за ним снова валит снег и не видно ни зги. Конечно, отец видел новости. Конечно, знает о его в них участии. Стайлз прикусывает губу, пробегается пальцами по столешнице мимо рассыпанной и в муку стертой мяты. Он ждет миллиона вопросов, но вместо этого отец говорит лишь одно: — Как ты? — О, я в полном порядке. Дельце там, дельце тут. Сам знаешь, как это бывает. — Знаю. Стайлз готов поклясться, что отец улыбнулся. Тонко, мягко и самую малость иронично. Вздернув уголок губ, как часто делает сам Стайлз. Одно из великого множества вещей, в которых они похожи. — Как сам? — Хорошо. Выращиваю цветы… — В декабре? — В доме, Стайлз. Если приедешь на Рождество, сможешь взглянуть. Как вы это называете?.. «Заценить». — Мне больше не пятнадцать, пап. И ты не настолько стар, чтобы говорить со мной, как с пропащей молодежью. Стайлз уходит от ответа вполне осознанно. А его отец не стал бы шерифом, если бы не умел улавливать тончайшие нюансы. Читать между строк и слышать между сказанных слов. — Сыновья не замечают старости отцов, как отцы не замечают взросления сыновей, Стайлз. — Решил податься в философы? — А что еще делать старику на пенсии? — Выращивать пчел? Как Шерлок, — наугад шутит Стайлз, и отец подхватывает: — В декабре? — В доме. Моя комната ведь свободна. Молчание. — Я в ней ничего не менял. Очень тихо. Так тихо, что улыбка Стайлза блекнет сама собой. — Даже мои плакаты не снял? — Все еще надеюсь, что ты вернешься и сделаешь это сам. Подъеб засчитан. — Я постараюсь, пап. Но не могу обещать. Работа… — Дерек. — Понимаю, сын. Просто хотел сказать, что соскучился. По тебе и твоим потрясающим блинчикам с вишневым сиропом. Приезжай. — Постараюсь, — честно отвечает он. — Разгребу дела и приеду. Почему нет? У меня теперь досрочный отпуск. Стайлз горько хмыкает. Отец молчит. Пауза затягивается. Отец все понимает. Ум Стайлза — результат наследственности, а не случайные тузы в колоде фортуны. Не большая удача. Закономерность. Он понимает, что Стайлз не приедет. Снова. А он не приедет. Найдет тысячи причин и оправданий, но не приедет. Они оба это знают. Бикон-Хиллс для него давно стал просто местом. Местом, в которое нет никакого желания возвращаться, местом, от которого устаешь глубоко внутри и чувствуешь лишь желание сбежать. Наверное тогда, десять лет назад, в Стайлзе просто что-то перегорело. И отец дал ему самое большее, то, на что способен не каждый родитель, — свободу. С легким привкусом чувства вины. Отец понимает и то, что фраза досрочный отпуск таит в себе куда больше. Нечто неприятное, паршивое, унижающее. Отстранение. Тебе говорят невербально: «Чувак, ты облажался». Говорят: «Чувак, ты нас подвел». — Знаешь, Стайлз, ты поступил верно. И федералы — не идиоты. Мир на твоей стороне, ребенок. И я горжусь тобой. О лучшем сыне нельзя и мечтать. Это едва ли. — Я не должен был быть там. В доме Осборна, — неожиданно для самого себя произносит Стайлз. Он не собирался жаловаться или обсуждать эту тему, но слова вырываются сами собой, и забрать их назад уже невозможно. — Когда это тебя останавливало? — Отец издает саркастичный смешок. — Ты всегда оказывался ровно там, где быть уж точно не должен был. Как раз это-то меня совсем не удивляет. Не удержавшись, Стайлз фыркает, и туго сведенная пружина безболезненно распрямляется. Напряжение лопается огромным пузырем и оставляет лишь горькие мыльные брызги с запахом лимонной цедры. — Я тоже скучаю, пап. — Верю. — Я приеду. На этот раз точно, обещаю. — Буду ждать. Люблю тебя. — И я тебя. Стайлз кладет трубку, и его охватывает необъяснимое ощущение спокойствия. Словно кто-то протер череп изнутри прохладной губкой, вытащив заодно всю дрянь и дурь. Стайлз знает, что это ненадолго. Но это недолго — бесценно. Он прислушивается к шороху в спальне, к цоканью когтей по паркету, глядит на сонно зевающего Буллета. Круглые и влажные карие глаза смотрят на него с недоумением и упреком. Слишком рано для прогулки, слишком поздно для еды. Чего не спишь, глупый человек? Стайлз тоже умеет читать между строк. Даже если «строки» — всего лишь собачий взгляд. — Как насчет утренней пробежки, дружище? Не против выгулять хозяина? — спрашивает он наугад. Буллет забавно склоняет голову набок, так, что кончики остро стоящих ушей на мгновение соприкасаются, и морщит нос. Конечно, Буллет не против.

***

Морозный воздух и мягкий снег приводят мысли в порядок. Стайлз чувствует, как хрупкое равновесие его души, или что там прячется под грудиной помимо сердца, приходит в норму. Он уверен в этом, когда возвращается домой, когда скидывает запорошенный снегом капюшон и сбивает с ботинок снег. Но уверенность эта крошится в порошок, когда Стайлз видит стоящего в дверном проеме Дерека. От его вида по спине мигом ползут мурашки и щекотка пробегает вдоль позвонков. Боже. — Ну здравствуй, — произносит Стайлз, выпрямляясь, — с возвращением в мир живых. — Ты кто, черт возьми, такой?