Imperfect and Human

***

Сохранять каменное выражение лица сложно, но Стайлз очень старается. Он берет себя в руки и помогает Дереку забраться в ванну, пытаясь не засматриваться на обнаженные упругие ягодицы, а затем приносит гель для душа, новую зубную щетку и самое мягкое полотенце, какое только удалось разыскать. Ему хочется, чтобы у Дерека было что-то свое, потому что банальностей в духе «чувствуй себя как дома» для оборотня явно недостаточно. Бытовые вещи — это мелочь, но именно такая мелочь дает ощущение комфорта, будто бы говоря: «Здесь есть местечко и для тебя». На этот раз Стайлз управляется быстрее, хотя от пристального взгляда Дерека по спине табуном пробегают мурашки. Кончики пальцев покалывает от напряжения, когда Стайлз взбивает в ладонях гель и опускает их на широкие плечи. Он старается действовать методично и осторожно, чтобы не задеть тонкую корку, покрывшую раны. В этом нет ничего особенного и, наверное, даже интимного. Собственная нагота Дерека не заботит, и Стайлза, по правде, тоже не должна, но внутри что-то предательски сжимается, и в голове начинает шуметь. Приходится одернуть себя. И мысли свои тоже одернуть. Дверь за спиной тихонько скрипит, и Стайлз оборачивается, видя черный нос. Буллет принюхивается, затем делает маленький шаг и просачивается в ванную, пристраиваясь у корзины с грязным бельем. Стайлза это отчего-то веселит. — Похоже, он тебе не доверяет, Дерек. — Овчарки и волки не ладят. — Ага, знаю. Вы воруете овец и доставляете уйму головной боли. — Заметив, что Дерек хмурится, Стайлз добавляет: — Расслабься, я просто шучу. — Он не обычный пес. — Чистокровный немец и очень этим гордится. — Ты понял, о чем я. — Дерек скользит взглядом мимо Стайлза. — Служебный? — В свои лучшие годы искал наркотики и террористов. А потом Говард… его хозяин погиб. Стайлз умолкает, переключаясь на спину Дерека и медленно ее разминая. — Ты знал его? — Дерек вопросительно приподнимает брови, и Стайлз кивает. — Говард был моим инструктором по стрельбе, а еще — хорошим человеком и отличным другом. Буллет переживал это… тяжело. Его хотели списать, но я не дал. Забрал его к себе. Дерек тихо хмыкает. — У тебя тяга подбирать бездомных животных. — Возможно. Но никто пока не жаловался. Пара мелких царапин все же начинает немного кровить, но это, кажется, не доставляет Дереку неудобства. Он послушно поворачивается, поднимает руки и чуть привстает, когда нужно дотянуться до спины. — Выглядит намного лучше, — замечает Стайлз, касаясь отметин на шее Дерека, там, куда впивался ошейник. — Внутри не болит? — Отвар помогает, — отстраненно отвечает Дерек. — Я буду в порядке. Кто бы сомневался. Стайлз ополаскивает руки. — Альфы всегда выделываются, да? — А люди всегда вываливают на других свои проблемы? Один — один. — Для этого существуют друзья, — Стайлз пожимает плечами и поднимается, — но сложно помочь тому, кто все время указывает тебе на дверь. Фигурально выражаясь. — Мне помощь не нужна. — Как скажешь. — Стайлз закатывает глаза, но спорить нет никакого желания. Слишком их переругивания похожи на то старое, позабытое, оставшееся глубоко в прошлом. Не хочется разрушать момент. — Подожди, я принесу одежду. Стайлз возвращается к сумкам с покупками и берет ту, где лежит большая часть вещей. Он помогает Дереку выбраться из ванны, поддерживает, когда тот пошатывается от слабости, а затем бережно промакивает полотенцем его спину и плечи, обходя раны, лишь стирая проступившие капли крови. — Оденешься сам или?.. — Помощь нужна? Дерек хмурится и бросает: — Сам. — Отлично. Я взял кое-что еще. — Стайлз достает из пакета внушительный сверток. — Здесь принадлежности для бритья, расческа, триммер… Думаю, сам разберешься. Я решил, тебе немного… — он обводит ладонями собственное лицо, неуклюже копируя густую и длинную бороду Дерека, — неудобно. Забавно. Взглядом Дерека можно сваи заколачивать. — Я мог бы предложить тебе свою… — помощь, — Стайлзу приходится прикусить губу, чтобы не засмеяться, — свои услуги, но не стану, потому что единственным, кого я стриг, был мамин фикус и через пару дней он скончался, так что… не будем рисковать. Я пока займусь ужином, идет? — Идет. — Дерек чуть медлит, прежде чем добавить: — Это лишнее. — Можно просто сказать «спасибо». — Спасибо, Стайлз. Стайлз не уверен, за что именно Дерек его благодарит. За беспокойство? Вещи? Ненужную помощь? Впрочем, его ответ остается неизменным: — Без проблем. Рад помочь. Идем, Буллет. Не будем мешать альфе прихорашиваться.

***

Он как раз заканчивает с тушеной грудкой, когда Дерек замирает у двери. Стайлз, поглощенный готовкой и шумом вытяжки, совсем не слышит шагов и не замечает его, пока Буллет, улегшийся в излюбленном местечке под столом, не поднимает голову. Стайлз оборачивается, вздрагивает от неожиданности и случайно задевает рукой еще горячую конфорку. Пальцы тут же обжигает болью, но Стайлз едва обращает на нее внимание, сосредоточившись на том, чтобы не пялиться. Или пялиться хотя бы не так откровенно. Кем, черт возьми, надо быть, чтобы замученным, исхудавшим и уставшим выглядеть как модель с обложки Men's Health? Дерек ловит его взгляд и скрещивает руки на груди, будто дожидаясь вердикта. Он прислоняется бедром к косяку, но делает так скорее для удобства и, похоже, чувствует себя куда уверенней. Немного непривычно видеть его с собранными в пучок волосами, зато короткая щетина ложится на челюсть и щеки будто родная. Для Стайлза — родная. Он выглядит моложе, хотя Стайлз только теперь замечает, насколько осунулось его лицо и как остро проступают скулы. Но если не замечать темно-бурых синяков, ссадин и меток от уколов на предплечьях, то Дерек именно такой, каким его сохранила память. — Неплохо, — выдавливает из себя Стайлз, ловя, как зайцев, разбредающиеся мысли. — Садись. — Он указывает лопаткой на кожаный диванчик рядом со столом и, лишь сейчас вспомнив об ожоге, быстро включает холодную воду, подставляя под тонкую струю руку. — Пять минут — и будет готово. Возможно, он наводит лишнюю суету, но ему простительно. Последний раз Стайлз готовил кучу лет назад, еще до отъезда из Бикон-Хиллс. Кажется, это был его последний ужин с отцом. В академии за глаза хватало столовой, а после выпуска Стайлз заказывал еду на дом или обедал в ресторанчике неподалеку. При его-то ритме жизни, когда не успеваешь сделать самый банальный сэндвич с сыром, общепит становится настоящим спасением. И хотя первые кулинарные шедевры Стайлз творил с детства, сначала для удовольствия и эксперимента ради, после смерти мамы — по необходимости и потому, что не мог позволить отцу питаться в участке или, упаси боже, макдаке, он все равно слегка волнуется. Но кормить Дерека заказной едой ему совесть не позволяет. Особенно сейчас. Он быстро сервирует стол, включает маленький пузатый чайник с подсветкой и приоткрывает окно, разбавляя духоту кухни свежим воздухом, попутно сдергивая с себя заляпанный томатной пастой фартук и принимаясь раскладывать по тарелкам мясо. Стайлз не уверен, любят ли оборотни овощи и любит ли их конкретно Дерек. Скотт никогда не возражал против тушеных кабачков или баклажанов, да и выпечку уплетал с удовольствием, но представить Дерека наслаждающимся, скажем, булочками с корицей или посыпанными сахарной пудрой пончиками тяжело. Фантазия подвисает, выдавая надпись ERROR крупным красным шрифтом. — Если тебе что-то не нравится или просто не хочется, не заставляй себя, я не обижусь, — произносит Стайлз, плюхаясь с другой стороны стола. Дерек смотрит так, будто Стайлз подложил ему живых осьминогов. Ему требуется пара секунд, чтобы вспомнить, как держать вилку, но он справляется с этим. Стайлз утыкается взглядом в собственную тарелку. Наверное, любого смутит, если на него станут пялиться во время еды, поэтому он смотрит куда угодно, только не на Дерека. Разве что украдкой, все больше слушая, как постукивает вилка о тарелку, и машинально гладя Булетта, опустившего голову на его колени. Это напоминает обычный семейный ужин. Сгущающиеся за запотевшим окном сумерки, запах сочного мяса, двое людей, уютная тишина и пес. Идиллия. — Неплохо, — наконец произносит Дерек, и Стайлз быстро вскидывает голову. В зеленых глазах ему чудится откровенная насмешка. — Звучит как лучший комплимент Рамзи, — хмыкает он. Похоже, помидоры у Дерека не в почете, зато мясо зашло на ура. Как и кабачки. Дерек съел половину, но с учетом того, как он питался последнее время, — это очень неплохой результат. Чувствуя воодушевление, Стайлз предлагает чай, но Дерек просит стакан воды. Идиллия. Это слово еще не раз будет приходить Стайлзу на ум в этот вечер. Например, когда он решит посмотреть «Топ-модель по-американски», а Дерек бесшумно зайдет в комнату, возьмет с полки Брэдбери и сядет на край дивана. Буллет, заметив это, тут же вклинится между ним и Стайлзом, растягиваясь на подушках. Дерек хмыкнет, опустит ладонь на мохнатый бок, но тут же отдернет руку, потому что внушительные белые клыки опасно клацнут рядом с пальцами. Это немного забавно, но больше — странно. И отчего-то уютно. Стайлз привык жить один. Он съехал из общежития сразу, как только появилась возможность, и, по правде, от одиночества никогда не страдал. Времени не было. Погружаясь в каждое дело с головой, он никогда по-настоящему его не ощущал. Наверное, потому ни с Джинджер, ни со Стефаном, ни с кем из тех, кого Стайлз встречал на своем пути и с кем могло бы получиться, не зашло дальше встреч без обязательств. Нет, он никогда не жалел о пути, который выбрал. Семья, жена, дети, работа в маленьком офисе и кофе по утрам — это не его. Не его и не здесь. Не в Америке, где показатель преднамеренных убийств — четыре и семь. Не в мире, где насилие и жестокость считаются аморальной нормой. Живи он иначе, смог бы найти Дерека? Смог бы спасти его? Вряд ли. В иной, идеальной жизни Стайлз не стал бы срываться в ночь, чтобы встретиться со старым охотником, не стал бы рисковать жизнью, отправляясь по его наводке в неизвестность. Он бы вернулся домой — к жене, к кухне, пахнущей шоколадным печеньем, к детям и сказкам на ночь, к тихому сексу за закрытыми дверями спальни и маленькой диванной собачке, уши которой никогда не закладывало от взрыва самодельных бомб. Но Дерек сидит здесь, пахнет мятой и кедром, расслаблен настолько, насколько способен, и Стайлз понимает, что все сделал правильно. Его выбор был верен всегда. И ему по-настоящему хорошо.

***

Спать они ложатся вместе. Как и обещал, Стайлз перетаскивает подушки, одеяла, укладывает их рядом с теми, которые Дерек приготовил для себя. Это немного странно, он будто возвращается в свои тринадцать, когда они со Скоттом строили военный штаб из стульев, стола и кучи натянутых сверху пледов. Но сходство улетучивается совсем, когда Дерек ложится рядом, проминая матрас. Иисусе. От него пышет жаром так, что начинает покалывать кожу. Стайлз чувствует его сквозь одеяло, когда утыкается лицом в подушку, прикрывает глаза и тщетно пытается отбросить лишние мысли, сосредоточившись на шелесте покрывала и скрипе пружин. Дерек ворочается, пару раз ненароком задевает Стайлза ладонью, прежде чем замирает. Стайлз слушает его дыхание — за прошедшую неделю это стало почти привычкой — и внутренне сжимается, когда Дерек вдруг скользит рукой по его одеялу. А затем сжимает пальцы на его боку. Стайлз быстро сглатывает, надеясь, что Дерек не слышит, как обрывается в этот миг его сердце. Но Дерек, похоже, не чувствует даже того, что Стайлз не спит. А он не просто не спит, он застывает, боясь шелохнуться, словно случайное движение может Дерека спугнуть, загнать обратно в метафоричную скорлупу, и это станет огромным шагом назад для обоих. Стайлз просто считает его вдохи, пытаясь подстроить под них собственное дыхание, и в какой-то момент погружается в дремоту. Но длится это недолго. Он просыпается мгновенно, едва Дерека начинает колотить. По вискам будто стукнули молотком, и перед глазами спросонья все плывет, но Стайлз быстро приподнимается на локтях и поворачивается к хрипящему Дереку, касаясь его плеча. Легонько трясет, зовет по имени. Дерек лишь глухо стонет в ответ и царапает стену ногтями, оставляя рваные борозды на обоях. Липкое чувство страха катится по позвоночнику, Стайлз заражается им от Дерека воздушно-капельным и глотает вместе с горьким запахом трав. — Очнись, Дерек, ну же! — Он раскрывает одеяло, поворачивает Дерека к себе, и пятисантиметровые когти пролетают в дюйме от лица, заставляя судорожно дернуться, но не отступить. —  Ты в безопасности. Он повторяет одни и те же слова на разный мотив, пытаясь достучаться до его разума, пока Дерек не распахивает глаза. Радужка мигает, будто готовая вот-вот перегореть гирлянда: вспыхивает алым, гаснет, вновь зажигается. Дерек дрожит, будто кто-то подключил к нему электроды. — Все хорошо, — повторяет Стайлз, накрыв ладонью его лоб. Собственная кожа кажется ледяной по сравнению с пылающим, словно в горячке, Дереком. Стайлз проводит пальцами немного выше, зарывается в чуть влажные растрепанные волосы, вспоминая, как давным-давно делала так же мама. Ему всегда помогало. Дерек еще не в себе: его глаза вновь вспыхивают, когда он скалит клыки и издает низкий угрожающий рык, не пытаясь, однако, увернуться от прикосновения. Дерек дышит быстро, по-звериному жадно. Стайлз замечает, как трепещут крылья его носа. Значит, волк очнулся? Или дело в чем-то другом?.. — Да-да, знаю. Ты большой и очень-очень страшный. А еще можешь отгрызть мне руку. Но давай ты просто попытаешься уснуть, м? Как тебе такой расклад? — Стайлз говорит очень мягко, вливая в голос побольше спокойствия. Конечно, Дерек не зверь, а если и зверь, то лишь наполовину, но сейчас волк подминает его под себя и говорить с ним как с человеком — бессмысленно и глупо. — Я тебе не враг. Ты ведь помнишь мой запах, верно? — Он осторожно гладит Дерека, массируя горячую голову подушечками пальцев, и алый проблеск в светлой радужке медленно гаснет. — Да, вот так. Видишь, все в порядке. Не нужно бояться. Дерек снова рыкает, будто предположение о страхе его глубоко задевает, но звук этот не громкий и не то чтобы уверенный. — Ладно, ты не боишься. Просто тревожишься. Так лучше? Дерек в ответ щурится, и в этом движении столь же мало человеческого, сколько и в его выпущенных когтях. — Ты ведь сказал мне, что в клетке был не один. И она… волчица, ты ведь не обижал ее, нет? Не поверю, что ты мог укусить ее или ударить, — спокойно добавляет Стайлз. — Скучаешь по ней? Дерек издает невнятный звук, не то вздох, не то стон, и вдруг подается вперед, утыкаясь лицом в стайлзовы ключицы. На мгновение кажется, что он сейчас вцепится в горло, но Стайлз чувствует лишь колючую челюсть и ледяной кончик носа. — Конечно, скучаешь. Стайлз говорит о незнакомой ему девушке, девушке, которую видел лишь пару минут, а мыслями возвращается к Дороти. Маленькой и напуганной. Стайлз не представляет — и не хочет представлять, — каково это, когда самый близкий человек приставляет нож к твоему горлу. Когда тот, кто должен защищать, хочет убить. Когда тот, чьи объятия дарили чувство безопасности, вызывает лишь животный, едкий, до испарины на висках ужас. Спасая ее, Стайлз исполнял свой долг, служебный и человеческий, но было что-то еще. Нечто больше простого «должен». Ощущал ли Дерек то же самое? Чувствовал ли свою ответственность за чужую жизнь? Корил ли себя за то, что не удалось ее спасти? Дерек — сплав титана и никеля. Высокая прочность и коррозионная стойкость. Но даже титан способен уставать. Стайлз размышляет об этом, продолжая ерошить его волосы. Горячее дыхание Дерека слегка щекочет шею, и на малейшую попытку пошевелиться тот отвечает недовольным рыком. Но он привстает и его глаза вновь зажигаются мерцающим алым, когда в спальню заходит Буллет. Стайлз видит лишь его очертания в темноте и прижатые к голове уши. — Эй, малыш, все в порядке. Я справлюсь сам. Отдыхай. Но пес не двигается с места, а Дерек приваливается к его боку, вновь утыкается в шею, проводя языком под кадыком, и Стайлз рвано выдыхает. Ему кажется, будто он прижался грудью к кипящей на полную мощь батарее. Особенно когда Буллет крадется ближе и укладывается с другой стороны, толкая носом его плечо. Тепло окружает Стайлза, усиливая аромат трав, кедра и ощущение чертовски мешающего стояка. Боже, можно передышку? Хоть ненадолго. Ну пожалуйста. Стайлз был уверен, что пора судьбоносных перемен, из тех, что способны изменить всю жизнь, уже позади. Что самым важным событием в ней была ночь, когда Питер укусил Скотта. Он был уверен, что все в прошлом, что осталась только рутина. Опасная, жестокая, страшная, банальная, но — рутина. А как оказалось, иногда перемены приходят незаметно. Без ночи, друга и трупа в лесу. Без шипящей помехами рации. И все становится другим будто по щелчку пальцев.

***

Утром Дерек ни о чем не помнит. Стайлз — ни о чем не спрашивает и ничего не говорит. Оба делают вид, что так и должно быть. Что все в порядке вещей. Но Стайлз предлагает помощь, а Дерек — вдруг — ее принимает. — Мое плечо, пальцы, руки и рот в твоем полном распоряжении, — говорит как-то Стайлз. Дерек сурово поджимает губы, хмурится и молчит. Молчать у него получается лучше всего. Стайлз быстро понимает, что с Дереком что-то не так. Его работа — подмечать детали, которые ускользают от взгляда других людей. На самом деле он догадывается почти сразу, но отметает эту мысль, пока не наступает переломный момент. «Дерек — простой человек». Он очень хочет сказать, хочет повторять как попугай: «Все будет хорошо. Ты поправишься. Починишься. Натяни, в конце концов, поводок, укажи своей внутренней псине на место». Но у Дерека глаза побитой собаки и взгляд человека, у которого сгорел дом, жена и дети. О чем такому расскажешь? Дерек едва ли нуждается в его советах, но стремление передать мысли почти нестерпимо, и Стайлз произносит то, что хочет. Взглядом. Прикосновениями. Когда ненароком хлопает по плечу, когда говорит, что ужин уже заждался. Стайлз нарочито шумит, нарочито громко говорит, чтобы Дерек слышал его всегда, чтобы что-то привычное, естественное для него осталось неизменным. Поначалу Стайлз и правда думает, что волк исчез или… исчезает? Прячется? Спит? Но где бы его ни носило днем, он всегда возвращается ночью. Сценарий остается неизменным: кошмар, рвущиеся наружу клыки и когти, губы, сухо тычущиеся в его шею, и лишь затем — сон. Крепкий — любой бы мог позавидовать. Со временем Стайлз привыкает. Привыкает к теплу под боком, к колючим щекам, привыкает спать под одним одеялом (потому что, сколько бы ни заворачивался в свое, пытаясь уснуть, его упрямо разворачивают, прижимают к себе и недовольно рычат прямо на ухо). Сложнее всего приходится с Буллетом, решившим бороться за место под солнцем не на жизнь, а на смерть, но Стайлз привыкает и к этому. Привыкает просыпаться от тяжести в ногах (он бы ни за что не поверил, что Буллет может вот так свернуться клубком, если бы сам не видел), привыкает к внезапным приступам собачьей нежности и зарытым в его вещах пищалкам. Стайлз не то чтобы возражает. В конце концов, у него имеется опыт дрессировки волчат (со всеми их кинками на метки, запах, доминацию) — то, что делает Дерек (или Буллет), его не смущает. Зверь есть зверь. И пока он не переходит допустимых границ (хоть Стайлз и не уверен, что можно считать допустимым в их случае), все будет в порядке. Он часто ловит себя на мысли, что стоило бы связаться с Уолшем. Объяснить альфе ситуацию и передать Дерека тем, кто наверняка сможет помочь и позаботиться о нем куда лучше. Будь Дерек омегой, Стайлз так бы и поступил, но Дерек — альфа тоже, и это все усложняет. Усложняет хотя бы потому, что в стае действуют волчьи законы и, отдав Дерека, Стайлз лишится всякой возможности влиять на его судьбу. Разумеется, Дерек не щенок, которого можно притащить в дом тайком от родителей и прятать в чулане. Стайлз не собирается запирать его в новой клетке взамен старой, но Дереку нужно время, чтобы восстановиться. Чтобы прийти в себя настолько, насколько это возможно. Набраться сил. Что думает об этом Дерек, Стайлз не имеет ни малейшего понятия — тот пресекает подобные беседы каждый раз. И это могло бы стать поводом для беспокойства, если бы Дерек делал или, точнее, не делал одну очень важную вещь. Он не пытался выйти. Ни разу за все это время. Если заключение в четырех стенах и доставляет ему дискомфорт, он этого никак не показывает. По вечно хмурому лицу сложно что-то определить, но если прежде Дерек едва ли покидал спальню (которая уже напоминает логово или гнездо), то теперь он почти все время проводит в гостиной, читая книги, или на кухне, когда Стайлз готовит. Он больше не вздрагивает от прикосновений, когда Стайлз помогает с ранами (которые пусть и без сверхъестественной скорости, но все-таки заживают) или душем (что требуется гораздо реже). А еще иногда — если честно, почти всегда, когда уверен, что остается незамеченным, — Дерек смотрит. Поначалу Стайлз списывал это на попытку вспомнить детали их знакомства, выудить что-то из памяти. Не то чтобы на Стайлза не смотрели — смотрели. Но так, наверное, ни разу. Стайлз не мог бы толком объяснить, в чем разница, — кроме собственных ощущений. Он знает, как читать по лицам, но Дерек ставит его в тупик, не прикладывая к тому усилий. Потому что одному и тому же взлету бровей, поджатым губам, повороту головы и скрещенным рукам Стайлз находит с десяток объяснений. Порой он ловит себя на том, что сам наблюдает за ним украдкой. Залипает на точеном профиле, на острой линии челюсти и тонких губах, на движении пальцев, скользящих по страницам книги. Он живо вспоминает свои шестнадцать, вспоминает вечные запинки на полуслове, вспоминает, как спотыкался о возбуждающе яростный взгляд, как сердце от адреналина подскакивало до самого горла. Боже. Уже ведь отболело. «Отболело», — повторяет себе Стайлз, когда Дерек ненароком касается его пальцев, передавая соль. «Отболело», — повторяет вновь, когда Дерек садится рядом, продавливая диван и задевая его колено бедром. «Отболело», — цедит сквозь зубы, когда Дерек во сне прижимается к его груди спиной. Это — знак доверия? Симпатии? Знак того, что они теперь друзья? Каждый раз Стайлзу кажется, что он гадает на кофейной гуще. Каждый раз Стайлзу кажется, что он ни на йоту не приближается к правде. И стыдно признавать, но Дерек до сих пор для него загадка. Тень давно ушедшей юности (или правильнее сказать — детства?). Незакрытый гештальт. Мысль, которой навсегда суждено остаться лишь мыслью и никогда не воплотиться в реальность. Их дороги разошлись и сошлись вновь лишь благодаря случайности. Так иногда бывает. В планиметрии параллельные не пересекаются. Никогда. Но человеческому миру чужда гармония и линейность математических законов. Ей в радость и удовольствие их нарушать. Потому что если бы Стайлз не знал Дерека, если бы не помнил слишком хорошо — он бы решил, что они сближаются. Что случилось невозможное. Что завтра наступит апокалипсис. Дерек тянется к нему, потому что прошел через ад. Дерек тянется к нему, потому что лишился всего, что имел. Когда человеку есть куда идти, когда у человека есть те, кто его ждут, он не станет сидеть в незнакомом ему доме, в незнакомом ему городе, на милости того, кого толком не помнит. Он попросит телефон или скажет, какой набрать номер. Но Дерек не делает ни того, ни другого. Ему некуда идти. И ждать помощи тоже неоткуда. Это очевидно. И боже помоги, как же тяжело временами осознавать себя просто соломинкой. Иллюзией спасения в жизни почти утонувшего. Но выбирать не приходится. Хотя бы потому, что выбора особо и нет.

***

Когда Дерек просыпается — рядом лишь остывшая пустота. Он машинально касается ладонью смятой половины покрывала, и руку будто окунают в холодную воду. Отсутствие человека рядом душит, будто кто-то затянул до упора ошейник — он почти чувствует лед металла, врезающийся под кадык. Требуется несколько секунд, чтобы понять, что Стайлза не забрали. И еще пара, чтобы понять, где он находится. Он все еще не привык. Записку Дерек находит на подушке — обычный смятый клочок бумаги, пахнущий Стайлзом. Дерек различает нотки его лосьона после бритья, дезодоранта, но — едва-едва. Он знает — они должны быть во сто крат сильней, должны заполнять собой пространство, но приходится довольствоваться лишь отголосками. Должно быть, люди чувствуют именно так. Он аккуратно расправляет записку, машинально разглаживает края кончиками пальцев и вчитывается в текст. Ожидаемо — Стайлз уехал. Ожидаемо — не сообщив, куда. У беззубого волка прав не много, и Дерек не в том положении, чтобы требовать, но внутренности стягивает беспокойством. Хочется бежать следом, найти, убедиться, что все в порядке. Но он слаб. Дерек прикрывает глаза. Слушает. Но зверь безмолвствует. Чем дальше Стайлз, тем тише он становится. И Дерек догадывается почему. Не понимает только, с каких пор. Воспоминания возвращаются к нему понемногу, как Стайлз и говорил. Темные пятна размываются, открывая его прошлое до клетки. Ощущения. Тепло. Запахи. Все, что заглушало боль. Все, что давало силы держаться. Прошлое. Их прошлое. Он наберется сил и сам встретится с местным альфой. Хотя бы на это он еще способен. Но прежде… Прежде, чем говорить с вожаком, ему нужно поговорить со Стайлзом. Объяснить все до того, как станет слишком поздно.