Imperfect and Human

***

Народу в магазине действительно немного. Пара заспанных мамаш с детьми да одинокий, неопрятного вида мужчина. Скучающие кассиры не в счет. — Хоть ты и не в ладах с… собой, твоему чутью я доверяю больше, — произносит Стайлз, подводя Дерека к холодильникам с мясом. — Выбери что-нибудь нам на ужин, я… — вибрация мобильника обрывает его на полуслове, — я буду неподалеку. Он отходит на пару метров, к стеллажам с дешевым вином, скользит взглядом по пустующему проходу и принимает вызов. Дитон. — Стайлз? — Да. Он моментально подбирается, чувствуя неприятный холодок вдоль позвоночника. Взгляд сам собой обращается к Дереку, упираясь в его темный затылок. — Я изучил материалы, которые ты прислал. Слушай меня внимательно. Это важно. Дерек должен вернуться в Бикон-Хиллс. И чем быстрее, тем лучше. — Что-то не так? Тупой вопрос, Стайлз. Конечно не так. Ну же, включай голову. — Дерек рядом с тобой? — Да. — Может слышать тебя? — Не думаю. Пауза. Негромкое дыхание, прорывающееся через радиоканал. И что-то ледяное, свивающееся в грудине. — Ты же был там, когда вытаскивал его? С ним была девушка, верно? Не отвечай, — продолжает Дитон, — просто слушай. Дерек сейчас не в себе. Он не может залечивать раны, не слышит, не чует, не способен принимать бета-форму и обращаться, я прав? Воз­можно, стоит упо­мянуть о том, что с прош­лой но­чи все из­ме­нилось, но он не уве­рен, и Ди­тон опе­режа­ет по­лет его мыс­ли. — Да, — Стайлз машинально кивает, постукивая пальцами по бедру, и чувствует, как стягивает челюсти — говорить почти больно, — все так. — Документы — это немного, ты должен понимать. Опираясь на них, я могу лишь предполагать. И дать совет. Смысл всего, что с ним делали, — подавить волка. А затем разогнать до предела. Если кратко. — О чем ты? — Вещества, которые ему вводили, — транквилизаторы, стимулирующие половое влечение. Чем волк слабее, тем сложнее ему сопротивляться. Они пытались воссоздать связь пары. Дать Дереку управляемый якорь и получить над ним полный контроль. К горлу резко подкатывает тошнота. Стайлз чувствует себя так, будто выпил ушат дерьма. Дерека пытались спарить? Как животное? — Зачем? — Получить потомство. Получить зависимого альфу, которым можно без проблем управлять. Выработка гормонов запускает изменения на всех уровнях, Стайлз. Это касается не только физических характеристик, но и психики. Его сознания. А конечной цели я не знаю. То, что они делали, — это одно. Результат, который хотели получить, — другое. — Это обратимо? — Не могу сказать, пока не увижу. Просто представь, что у Дерека накрылся предохранитель и пока что он находится в положении «off». Но достаточно одного толчка, эмоционального, физического, психологического, чтобы это поменялось. И когда тумблер встанет в положение «on»… — Будет, мать его, ядерный взрыв? — Стайлз едва узнает свой голос. Будто гортань пережали, а в рот насыпали горчичного порошка. Дерек оборачивается. Миловидная бабуля, катящая мимо скрипучую тележку, бросает неодобрительный взгляд. Но как же Стайлзу плевать. — Суть ты уловил верно. Дерека нужно вернуть. Его земля, территория, дом, — «У него больше нет дома», — хочется крикнуть Стайлзу, но он прикусывает язык до кровавых язв, — место, с которым он связан. Здесь я смогу помочь. — Сколько у меня времени? — День. Час. Неделя. Я не бог, я не устанавливаю сроки. Стайлз слышит в этих словах, что уже опоздал. Не успел запрыгнуть в последний вагон. — И еще кое-что, Стайлз. — Я весь внимание. — Эксперимент не завершен. Дерек не выдал нужный им результат, пока что. Они захотят его вернуть. — Там был Армагеддон. Все сгорело к чертям. — Я всего лишь предупреждаю. Будьте осторожны. Дитон отключается, но Стайлз продолжает стоять, вцепившись пальцами в телефон так, что корпус, кажется, вот-вот треснет. Он не замечает Дерека, стоящего рядом, не чувствует его ладони, легшей на плечо. — Кто это был? — Дитон. А смысл скрывать? Он все никак не может отпустить телефон. Держится за него, будто за сраную соломинку. Отдаляет миг действия настолько, насколько может. Перед его глазами калейдоскоп картинок. Дерек на грязном полу. Дерек, обдолбанный в хлам. Дерек-Дерек-Дерек-Дерек. Мозг клинит на этом слове — пять букв, два слога. А он будто гипотезу Римана в голове крутит. — Пойдем в машину. Дерек вопросительно вздергивает бровь, но Стайлз мотает головой. Не здесь. Не сейчас. И к черту продукты. Они вылетают из магазина так быстро, что автоматические двери едва успевают открыться. Стайлзу нужно наружу. На воздух. Прохладный-привычный-естественный. Когда Стайлз садится за руль, его слегка трясет. — Что он тебе сказал? — Дерек устраивается рядом, и тон его обманчиво спокоен. Стайлз сглатывает, и комок слюны прокатывается по пищеводу, будто наждачка. — Ты был там не один, верно? В клетке. С тобой была девушка. Вновь это выражение лица. Сведенные почти воедино брови и тонкая морщинка меж ними. — Ее привели позже. — Зачем? — Нас разбивали на пары. Одного пытали, другого заставляли смотреть. Били током, чтобы не обращались. Не давали одеял, одежды и поливали холодной водой. Пальцы Стайлза вцепляются в кожаную обивку руля. Значит, он был прав. Управление и контроль. «Идеальный» расклад для такого, как Дерек. Для того, кого насильно заставили убить своего бету. Для того, кто потерял всю стаю. Для того, кто склонен винить себя во всем дерьме, происходящем в мире. Идеальная жертва. — Как ты попал к ним? — Хотел помочь. — О чем ты? — У них есть вервольфы, охотники и аконит. Я пришел на встречу с оборотнем — очнулся в цепях. Что еще ты хочешь услышать? — Как долго?.. — Двадцать четыре месяца и восемь дней, после я не считал. Стайлз замечает, что Дерек тоже дрожит. Но в отличие от него — от ярости. К горлу вновь подкатывает тошнота. И дышать становится почти невозможно. Коснуться Дерека хочется до одури, но он лишь крепче стискивает руль, слушая скрип кожи. Он должен спросить. Ему позарез нужно. — Ты был связан с ней? — спрашивает он на выдохе. — С девушкой. Это важно. Ты делал с ней… что-то? Лицо Дерека каменеет. Гипсовая маска — не иначе. Стайлз вдруг понимает, что Дерек может ответить как угодно. Сказать правду или соврать — он все равно поверит. Поверит сейчас любому сказанному слову. — Нет, — голос Дерека так сух и тверд, что стекла сейчас посыплются. — Ей было шестнадцать. И я ничего с ней не делал. Пальцы начинают зудеть — так сильно нужно позвонить Дитону. Это нормально? Это хорошо? Это даст им шанс? Это все угробит? — Хорошо, это… Это хорошо. — Стайлз машинально кивает сам себе. — Я так и думал. — Что сказал Дитон? — Тебе надо вернуться в Бикон-Хиллс. И вернуть своего волка. Где бы он ни был, черт.  Стайлз ерошит волосы, ерошит-ерошит-ерошит и не может остановиться. Это ведь хорошо. То, что Дерек сказал, — это хорошо. Если он нестабилен, если смерть пары способна свести его с ума… Но не свела же. Ведь не свела? Стайлз на психах собаку съел. Он бы понял. Он ведь десятками их повидал. И нормальных, играющих в дураков, которые ссут под себя и пускают слюни, дико хохоча. И шизофреников с холодным колючим взглядом, которым впору сдирать мясо с костей. А Дерек не такой. Дерек — мягкий пушистый волчонок, если гладить строго по шерсти. Стайлз пытается соображать очень быстро. Просчитать план действий наперед. Он ведь так гордился своей находчивостью, своим чутьем, способным подкинуть решение в самых экстремальных ситуациях. Ну? И где? Еще он старается не думать о том, что трахался с Дереком. С Дереком под воздействием препаратов. С Дереком, который не отдает себе отчет в том, что делает. Он говорит очень тихо, а чувствует себя очень громко. На все, мать их, сотню децибел. — Послушай, я облажался. По-крупному. За всю историю человечества люди так не ошибались, как ошибся я. Мне жаль, правда, эй. Слушай, я верю, что ты не сделал бы с ней ничего, но мне нужно было знать. — Марджери было шестнадцать, — сквозь стиснутые зубы цедит Дерек, — ты считаешь, что я — чудовище, способное изнасиловать маленькую девочку? Тебя я не тронул, почему думаешь, что с ней было иначе? «Потому что тебя, черт возьми, накачали!» — хочется крикнуть Стайлзу, но он молчит. Молчит, потому что видит, как ногти Дерека начинают темнеть, и это нехорошо, пиздец как нехорошо. Дитон сказал, что есть тумблер. Но не сказал, что именно его запускает. Злость? Черт. Стайлз нутром чует, что упускает нечто важное. Очень-очень важное. Что-то, что он услышал вполуха. — Постой, — медленно произносит он, и Дерек выглядит так, словно очень хочет сжаться в клубок и вцепиться ему в горло одновременно. — Марджери? Ты сказал Марджери? — Он судорожно пытается вспомнить избитое, распухшее лицо, похожее на кусок непрожаренного стейка. Волосы, ее волосы, какого они были цвета? Ржавые от крови, да, а что — под ней? Под кровью? Марджери. Шестнадцать лет. И кучка отморозков, пытавшихся устроить Дереку наркоманскую случку. — Марджери, — так медленно, что кажется, будто по слогам, повторяет он, — так зовут пропавшую дочку Уолшей. Девочку, которую он тщетно пытался найти почти год, девочку, чье старое фото висит в его кабинете в центре пробковой доски, опутанной, словно паутиной, алыми и синими нитями. «Не зовут, — вдруг доходит до него, — звали». — Нужно отвезти тебя в безопасное место. А затем я поеду к альфе. — Что еще, блядь, за безопасное место? Стайлз вздрагивает от неожиданности. Похоже, это первый раз, когда он слышит, как Дерек матерится. Простое, в сущности, слово почему-то впечатляет сильнее, чем острые когти, пробившие мякоть кресла. Сердце колотится так неистово, будто хочет сдать норматив по бегу. Или побить рекорд по количеству ударов в секунду. Хрен его разберешь. Может, отвезти Дерека к стае? Уолш-то сумеет его защитить куда лучше, чем Стайлз. Но Дерек — альфа. Альфа, который, как там Дитон сказал? Немного не в себе. Что, если Уолши посмотрят на него так, что Дереку не понравится, и он решит выпустить когти (прямо как сейчас)? Что, если чужая стая и сонм чужих запахов — как раз то, чего предохранителю не хватает, чтобы наебнуться? Вариант остается только один. Рискованно, но что уж есть, им сейчас не до переборчивости.  — Я отвезу тебя к своему другу. Он надежный человек, он знает об оборотнях и сможет укрыть тебя, пока я не вернусь. — Тот друг-вервольф, чей запах ты принес? — Нет, — Стайлз быстро мотает головой, — обычный человек, как и я. У него жена была оборотнем, ее охотники убили. Это долгая история, а у нас очень мало времени. Я оставлю тебя там на день, может быть, на два. Мне нужно подключить других людей, Дерек. Это нечто большее, чем ты и я, понимаешь? Оборотни давно пропадают. Не только здесь, в других штатах тоже. Я был уверен, что охотники приложили к этому руку — им не впервой. Но сейчас… Дерек не слушает. Дерек сгребает его ворот, дергает на себя и впивается жадным ртом в губы. Стайлз в ответ вцепляется в волосы, собранные на затылке, царапает пальцами кожу, но все же послушно открывается. Дыхание сбивается, рефлексы пропадают. И, кажется, они доводят до предынфарктного состояния проходящую мимо парковки старушку, ту самую, которая так неодобрительно косилась на Стайлза. А Дерек уже скользит холодными руками под куртку, касается голой кожи и смотрит так, что дыру, наверное, может прожечь. А потом отстраняется. Резко, будто кто-то бьет его в грудь. — Я тебя не оставлю. — У тебя нет выбора. Дерек скалится, и кончики клыков у него острые. Хоть сейчас надевай подбитый алым атласом плащ и вперед — играть Дракулу. — Хочешь меня заставить? — Хочу тебя попросить. Улыбка Дерека блекнет так быстро, словно кто-то выкрутил лампочку. — Стайлз… — Генри — хороший человек, — продолжает он. — Ты будешь в безопасности, пока я не решу вопрос с Уолшами. Они должны знать, понимаешь? Они имеют на это право. В конце концов, он — ее отец. Я, конечно, могу отстреливаться, но вечно это не продлится. Какой-то патрон станет для меня последним. Тебя заберут назад, в клетку. А если ты сделаешь, как я прошу, у нас… у тебя хотя бы появится шанс. Что в текущих обстоятельствах, поверь мне, неплохо. Потом я отвезу тебя в БХ, к Дитону. Там смогут помочь. — Со мной все нормально. — Нет, не нормально. Ты не хуже меня это знаешь. У нас больше нет твоего супернюха и суперслуха, и ты напоминаешь бомбу замедленного действия, уж прости. Может, Стайлз наследил. А может — нет. За домом могли наблюдать, но смысл? Если бы они хотели (и могли) забрать Дерека, сделали бы это сразу. К чему ждать? Может быть, он напрасно себя накручивает. А может быть, глока у ребер и правда не хватает. — Так что, Дерек? — Ты вернешься ко мне через день. — По рукам. Стайлз выдыхает. Наконец-то они пришли хоть к какому-то согласию. Дальше должно быть легче. Стайлз на это очень надеется. А надежда, как известно, умирает последней.

***

Генри принимает их со всем радушием, на которое только способен морпех в отставке. Обходится без объятий, но атмосферу доброжелательности это не нарушает. Дерек напрягается, но все же пожимает Генри руку. Для этого ему приходится чуть наклониться к инвалидной коляске. Стайлз знает Генри лет пять, но человека надежнее не встречал. За такого не страшно подставиться. И довериться такому тоже не страшно. Расчетливым быть неприятно, но терпимо, когда есть кого защищать. Он обрисовывает ситуацию кратко, всего лишь парой слов, не вдаваясь в ненужную лирику. Дерека надо укрыть на двадцать четыре часа, пока Стайлз не отзвонится и не скажет, что все в порядке, или пока не приедет сам. И если кто спросит — Дерека здесь нет. Его нет нигде и ни для кого. Он — кот Шредингера. Несуществующий химический элемент, синтезированный учеными. Есть, но не существует. Глаза у Дерека темные. Стайлз убеждает Генри, что он не опаснее щенка вольпино итальяно. А у Дерека взгляд серийного убийцы и плотно сжатые губы. Генри, конечно, не верит ему ни на грамм, но оба делают вид, что все в порядке. Что так и надо. Только Дерек не принимает правила общей игры. — Детка, не куксись, — говорит Стайлз, отводя его в сторонку и хлопая по плечу. Дерек выглядит так, словно вцепится сейчас в эту самую руку и откусит ее у локтя или выше. — Я вернусь, и ты сможешь сделать все, что захочешь. Он тихо шепчет в аккуратное ухо, что именно Дерек сможет сделать. Шепчет о том как. Он старается говорить беспечно, но Дерек все равно хмурится, а затем утыкается носом в его висок, и Стайлз замолкает с неестественной улыбкой на губах. От нее слегка печет в уголках рта и кажется, они вот-вот лопнут. Когда Дерек начинает тереться, Генри тактично отворачивается. Стайлз не двигается. Позволяет метить себя, как маленькая, очень покладистая сука. Низ живота сжимает, но он игнорирует щекочущие мурашки, расползающиеся по коже. Не сейчас. Определенно, совершенно точно не сейчас. — Ладно, волче, я тебя понял. Не приду за тобой — голову отгрызешь и в саду закопаешь. Идет. Я согласен на любое твое предложение. Но сейчас позволь мне переговорить с другом. Тет-а-тет. Дерек отстраняется неохотно, и в его глазах Стайлз замечает усталость пополам с тоской. — Можешь выбрать комнату, — встревает в разговор Генри, — бери любую, кроме спальни на втором этаже, — он слегка запинается и добавляет: — Ты поймешь, о чем я. Дерек кивает, поворачиваясь к лестнице, и Стайлз почти благодарен сейчас за то, что тот — простой человек. Он хватает первый попавшийся стул, поворачивает задом наперед и садится, опираясь локтями о спинку. — Смотрю, ты крепко стоишь на ногах, — говорит Стайлз. — Не подъебывай инвалида. Лучше скажи, во что ты опять ввязался, а? Хотя бы год твой зад может прожить спокойно? — Сильно сомневаюсь. Но на следующий мы с ним попробуем. Обязательно. — Это связано с делом, которое ты вел? — С мясником? Нет. Это отдельный, совершенно новый виток проблем. Генри в ответ щурится и вздыхает, ероша ладонью ежик отросших волос. Шрамы на голове создают почти геометрический узор, и это даже можно назвать красивым, если удастся забыть о цене. — То есть говорить ты не станешь? — уточняет он. — Не-а. Не обижайся, но бывает дерьмо, которое лучше всего разгребается в одиночку. Проблем быть не должно… — Но? — …Но если они возникнут — позвони по этому номеру. Парня зовут Айзек, он из стаи Дерека. Бывшей стаи. Скажи, что ситуация экстренная, пусть свяжется с Дитоном. Он не откажет. — Уже говорил с Уолшами? — Ты хотел сказать: «Записался на аудиенцию»? Да. Я буду у них через пару часов. — Стайлз мрачно и горько хмыкает. Эта встреча не из тех, что стоит предвкушать. Разговор предстоит нелегкий. Доказательств, кроме Дерека, у него нет. Но он может показать им склад. Возможно, Крис ошибся и что-то там все же осталось. Генри молчит. Когда он вот так склоняет голову, то ужасно напоминает журавля. Только крылья подрезаны и перья взъерошены. Весь он какой-то слишком тонкий, будто сухая надломленная ветвь. Глаза запали и щеки осунулись. Люди часто говорят: чтобы изменить жизнь, должно произойти чудо. Но на деле хватает осколочной гранаты и щепотки неудачи. Генри был хорошим человеком. Из тех, что переводят через дорогу бабуль, покупают корм для кошачьих приютов и анонимно перечисляют огромные суммы умирающим детям. Но, хэй, судьба, ни одно добро не должно остаться безнаказанным, верно? Стайлз чувствует себя последним мудаком, потому что никак не может вспомнить, когда приходил сюда в последний раз. Потому что не может вспомнить, когда последний раз приносил цветы на могилу Кэрол. Ребра стягивает чувством вины, и совесть стежком шьет по легким. — Прости. Генри вскидывает взгляд, и Стайлз видит в нем лишь недоумение. — За что? — За все. Считай, что мир шлет свои извинения через меня. А я так, примазался. Генри хмыкает. Он привык, что Стайлз генерирует случайные смысловые потоки в словесные, лепит из них конструкции, а затем вываливает на других людей без подготовки. Стайлз пожимает плечами, не собираясь ничего объяснять. Стул под ним тихо скрипит, сдвигаясь в сторону, когда Стайлз встает. — Рад был увидеть. — Он жмет похудевшую, но все такую же крепкую ладонь. — Заглядывай, Стайлз. В следующий раз пропустим по стаканчику виски, что скажешь? — Обязательно. Стайлз делает кучу пометок мысленным маркером неопределенного цвета. Дает себе с десяток обещаний и клятв, надеясь выполнить хотя бы половину. Он смотрит в глаза Генри, чуть потускневшие, выцветшие, будто картон на солнце. Но тому удается улыбнуться в ответ. И даже сделать это искренне. А вот Стайлз в себе едва ли уверен.

***

На улице вновь частит снег. Мелкая крупа, колющая загривок и вызывающая стойкое желание забиться под одеяла эдак до февраля. Но он катит по трассе, слушая рокот Deep Purple, и глаза режет от бесконечной белизны полосы. С Дереком Стайлз не прощается. Не видит смысла, да и толку, если честно, тоже. Фанатом долгих разговоров и длинных прелюдий он перестал быть еще в старшей школе. Все, что мог, он Дереку сказал. Теперь дело лишь за их общей удачей. Стайлзу очень хочется убивать. Хочется найти одного из сделавших это ублюдков и выстрелить ему промеж глаз. Посмотреть, как кости черепа дробятся, колются, а их содержимое вытекает на девственно-белый снег. Когда-то ему говорили, что если очень хорошо просить, если просить очень долго, нудно и снова долго, то ты настолько заебешь Вселенную своими просьбами, что она ответит. На этом люди целые эзотерические базы строят. Что желания реальны, что желания достаточно для исполнения самой нереальной мечты, что все, что тебе нужно, — просто захотеть. Одна маленькая деталь — делать это нужно правильно. Мнения о том, как именно — правильно, расходятся, а на версиях особо изворотливые гребут миллионы. Миллионы за исполнение тысяч разных хотелок. Стайлз не особо в это вникал. Первый и последний раз, когда он действительно чего-то хотел, был перед смертью матери. Хотел до слез, соплей и сбитых костяшек. А потом как-то разучился. Привык к тому, что, чтобы получить желаемое, нужно вырвать это желаемое собственными руками. Иногда у жизни, иногда — из чужого горла. Но, наверное, у Вселенной все-таки есть чувство юмора. И важна не столько сила хотелки, сколько курьез момента. Потому что Стайлз безоружен. Потому что Стайлз видит летящий в бочину его «шевроле» внедорожник. Он успевает выкрутить руль под визг шин и бешеный грохот сердца. Машину ведет, она вихляет задом, как заправская шлюха, но рычит, выравнивается и гонит вперед. Дворники натужно скрипят, снимая со стекла мутно-белую кашу. Сердце скачет от паха до глотки. Стайлз давит педаль газа в пол, едва глядя на черный капот и тонированные стекла своего «тарана». И мироздание над ним, должно быть, прикалывается. Потому что днем на пустой дороге ни одной машины. От удара в бампер его слегка подбрасывает. Перекинутый через грудь ремень давит на ребра, удерживая в кресле. Стайлз и не думает тормозить, хотя уже знает, чем все закончится. Потому что улавливает боковым зрением тень, мчащуюся со стороны лесной полосы. Потому что она намного меньше машины и куда больше человека. Потому что это нечто бьет в заднюю дверь так, что металл прогибается, будто бумага. Счет начинает идти на секунды, но адреналин зашкаливает, и время замедляется. Настолько замедляется, что он умудряется не глядя найти телефон и набрать всего пару слов. А затем его вновь дергает вперед так, что желудок сжимается до мелкой точки внутри. Машину кидает вбок, и скрежет металла разрывает барабанные перепонки болью. Кажется, сквозь монотонный писк он все-таки слышит треск ребер, а может быть, лишь треск стекла, и лицо обжигает тысячей искр. Боль в голове яркая, ослепляющая, как сотня рождественских салютов, рот заполняется кровью — Стайлз сплевывает ее на собственные колени, и это последнее, что он успевает сделать. Потому что дверь рядом с ним отрывают с корнем и кто-то — что-то — располосовывает ремень и выкручивает ему руку, выдергивая с водительского места. Последнее, что он слышит, прежде чем отключиться, — скрежет ломающегося железа. Последнее, что чувствует, — странную невесомость под ногами и острую боль в плече.