Imperfect and Human

***

Стайлз приходит в себя в какой-то грязной разбитой конуре с потрескавшимися стенами и протекающей крышей. Он лежит на линялом куске линолеума и какой-то пыльной подстилке с душком мокрой псины. Привкус крови болезненно жжет язык, и Стайлз машинально ощупывает им зубы — все тридцать два на месте, ровненькие, не сколотые, как после визита к челюстному ортопеду. Горло сжимает жажда, и мутноватым взглядом он замечает собачью миску со склизкими стенками и пахнущей тухлятиной водой. Окей. Жажду он как-нибудь перетерпит. Он на пробу двигает руками, и правое запястье моментально простреливает болью. Будто кто-то ввел меж костей шило и с силой подвигал им. Стайлз морщится и сплевывает натекшую в рот кровь вперемешку со слюной. Он пытается понять, где все же болит сильнее, но все тело будто сочно отбитый бифштекс. Дышать тоже больно — выходит через раз, плечо горит, будто на него щедро ливанули кипятка. В голове наползает звенящий туман. Он расходится от виска, запускает под череп щупальца, и Стайлз почти чувствует присоски на обратной стороне теменных швов. — С возвращением из мира грез. Голос, звучащий откуда-то сверху, почти миролюбив. — Спасибо. Можно я пойду? Стайлз поднимает голову, пытается сфокусировать взгляд на размытом пятне чужого лица, но вместо этого ловит с десяток тусклых, порхающих по кругу лампочек. Они то собираются воедино, то вновь разделяются. От этого сраного светопреставления его начинает мутить. — Разумеется. Я лично и с превеликой радостью провожу тебя до выхода, посажу в такси и накину двадцатку сверху, чтобы довели прямо до порога. Ответь на один вопрос: где альфа? — Сожалею, сэр, но в моих штанах его точно нет. Его бьют быстро, прицельно, наотмашь. Скула тут же наливается болью, но на фоне всего остального это все равно что укол тупой зубочисткой. — Ты взял у меня кое-что, мальчик, — голос звучит все так же миролюбиво. Почти тепло. Размытое серо-бурое пятно становится ровным темным овалом. — А я, знаешь ли, терпеть не могу, когда кто-то трогает мои вещи. Прямо-таки сатанею. — Понятия не имею, о чем вы. — Да? А мне говорили, ты умный малый. — Пиздят. Я тупой, как пробка, серьезно. Голос хмыкает, и на этот раз удар приходится по ребрам. Хрустят они тонко. Будто кто-то на свежевыпавший снег наступил. Стайлза скручивает кашлем, и под веками в бешеном танце мечутся белые светлячки. — Не отбрыкивайся. Тебя засекли, я знаю, что ты последний его видел. Где он? — Кто? Напускное дружелюбие из голоса наконец исчезает: — Альфа. — Ладно, окей, я скажу, если обещаете больше меня не бить. — Где он? — На Венере. Если память мне не изменяет, в девяносто шестом году был именно там. Его бьют в живот. Так бьют, что внутренности скручивает, и Стайлз благодарен своему сбитому на хрен режиму за то, что ничего не ел. Желудок страдальчески сжимается в тщетной попытке вытолкнуть то, чего нет, и Стайлз тут же думает, что заблевать красивые и дорогие ботинки — не такая уж и плохая идея. — Мальчик, я не шучу. — Видите? Я не смеюсь. Если вам кажется, что я улыбаюсь, — у меня свело мышцы лица. Вновь удар. И это уже слишком для его настрадавшихся ребер. Он сдавленно шипит, морщится, но не стонет. Лишь старается дышать как можно реже и хватать воздух крохотными глотками. — Лучше? — голос спрашивает почти заботливо. — Проще думать? Твоя голова пока представляет для меня гипотетическую ценность, но я начинаю терять терпение. — Сэр, я вас в первый раз вижу. Я понятия не имею, чего вы от меня хотите. — Где. Мой. Альфа? — В пизде. Довольно глубоко, но вы найдете, я уверен. Он ждет, что его вновь ударят, но вспышка боли за словами отчего-то не следует. — Я крайне разочарован вами, юноша. А что я действительно не люблю, так это быть разочарованным. — Мистер Зорг, вы ли это? Прошу, огласите весь список своих предпочтений, чтобы я мог рассказать, насколько на каждое из них мне поебать. — Возможно, ты не до конца понял ситуацию, малыш. Похоже, ты считаешь, что у тебя хорошая крыша и твой начальник станет рвать за тебя жопу. Спешу разочаровать. Консультант ФБР, профайлер и преподаватель криминальной психологии Мечислав Стилински, больше известный как Стайлз, не справился с управлением и трагически скончался примерно… — голос делает паузу, будто решив свериться с часами, но движения ни головы, ни руки Стайлз не улавливает, — пару часов назад. Пока у тебя есть время сделать все это страшной ошибкой, а обгоревший труп в морге — досадной случайностью. Сегодня я в хорошем расположении духа и дам тебе время подумать. Знаю, у тебя нет повода мне верить, но все-таки попытайся. Мне не составит сложностей превратить эту маленькую выдумку в реальность. Мне нужна информация, и, на мой взгляд, я плачу за нее вполне щедрую цену. Знаешь ли, человеческая жизнь на черном рынке неплохо стоит. Подлатать тебя и продать куда-нибудь в Эмираты на потеху богатеньким извращенцам не так сложно, да ты и сам это знаешь. Ты влез туда, куда лезть категорически не стоило. Но все, что тебе нужно сделать, чтобы выбраться, — назвать место. Место, где прячется волк. — Я бы поискал в лесу. Это вам скажет даже второклассник. Стайлз наконец различает черты лица — сухие и острые. «Голос» поворачивает голову, и Стайлз цепляется взглядом за нос с горбинкой. Почти орлиный. Его на мгновенье отвлекает звук. Тихое постукивание — трость? — у затекших коленей. Острый холодный наконечник поддевает его за подбородок и заставляет поднять голову. Глаза почти привыкли, но все равно слегка слезятся от назойливого света лампочки. — Думаю, Найджел слишком сильно тебя приложил. Возможно, тебе стоит отдохнуть. Собраться с мыслями. Просчитать перспективы. Я смотрел новости. Я знаю, ты альтруист. Поразмышляй на досуге, стоит ли жизнь животного того, чтобы отдать за нее свою. Слабые места есть у всех, Стайлз. Не думай, что я не докопаюсь до твоего. — Отлично, сэр. Приму к сведению, сэр. А теперь, если вы не возражаете, я бы хотел вздремнуть. — Стайлз чувствует, что вот-вот отключится. Он держится из последних сил, не позволяя себе упасть. Он и так стоит на коленях — этого более чем достаточно, чтобы потешить самолюбие старого мудака. «Они не знают», — повторяет он про себя. Они не знают, потому что если б знали — не стали бы вытаскивать. Организовали бы «досадную случайность» прямо на месте. Не отходя от кассы. Стайлз думает, что выберется отсюда. Думает, что теперь знает, чьи именно мозги будут капать на белый снег. Спасибо, Вселенная. Голос хмыкает. — Потрать оставшееся время с умом, Стайлз. Никакого больше тепла. Сплошь айсберги и Ледовитый океан. Стайлз не столько видит, сколько слышит удаляющиеся шаги, затем — скрип петель. Свет, бьющий из приоткрытой двери, такой острый, что по глазам будто ударяют плетью. Он тут же жмурится, но под веками все равно белым-бело. Словно кто-то пролил пару капель из солнечного ядра. Едва все прекращается, Стайлз обессиленно падает на бок. Ему удается пролететь мимо миски, но, если честно, затхлый запах почти не нервирует обоняние. Он ничем не хуже запаха собственной крови, мокрого бетона или гнилого линолеума. Лампочка мигает пару раз и потухает, но перед глазами Стайлза сплошь матовая пелена. Просто теперь затянутая сверху тьмой. Ему чудятся клубы тумана, расползающиеся у лица. Он сдвигается чуть назад, пока не упирается пальцами в стену. Дышать больно. Глотать больно. Жить больно. И похоже, его мозг задолбался принимать болевые сигналы и начинает потихоньку отключаться. Боль тупеет. Отходит на задний план. Мысли вялые, как раздавленное желе, но главная — «Они не знают» — остается твердой и четкой. Они не знают. И не узнают.

***

Стайлз не в курсе, сколько проходит времени. Очень сложно считать его, когда ты в отключке, а потом на тебя выливают ведро ледяной воды. Это может быть час, день или десять минут. Их встречи повторяются один в один, почти как серии ситкома, основанные на одной схеме и не связанные сюжетом. «Зорг» задает вопросы. Стайлз отвечает по мере своего остроумия. Они оба расходятся, крайне недовольные новой беседой. «Зорг» — раздраженный, как бык, перед которым помахали красной тряпкой. Стайлз — с новыми синяками и, кажется, отбитыми почками. Он знает, что это будет длиться до тех пор, пока «Зоргу» не надоест. Пока он не поймет, что ничего не добьется и Стайлза проще убить. Он очень хочет надеяться, что Генри сделал, как он просил. Что Айзек заберет Дерека. Что увезет его из этого сраного места. Что Дерек найдет слова для его отца. Воспоминания о нем режут, будто по живому, и щедро посыпают раны солью. Стайлз давно просрал шанс получить звание лучшего сына. Он давно это знает. Можно кинуть в него камень. Но все, что Стайлз чувствует сейчас, — сожаление. И еще — вину. За то, что так и не нашел (на самом деле — не захотел, уж перед смертью-то можно быть честным с собой) времени увидеться, за редкие звонки, за то, что не готовил ему блинчики по утрам. Дайте ему шанс — он завалит ими всю кухню, от пола до потолка. Но шанса не будет, Стайлз. Не в этот раз. Он почти смирился. Как смирился с сосущим чувством голода, горящими легкими и одеревеневшими руками. Как смирился с неприятно полным мочевым пузырем и невозможностью нормально поссать. Стайлз то выключается, то приходит в себя. Его бросает то в жар, то в холод, за ворот куртки забиваются капли пота. Они стекают вдоль позвоночника, холодят кожу и заставляют ткань футболки липнуть к спине. Но Стайлз ничего не может поделать. Он не чувствует ничего ниже запястий и, видимо, бредит. Потому что ему снится Дерек на скомканных простынях. Дерек, которого ломает в лихорадке. И дышит он так тяжело, будто вот-вот умрет. В таких снах нет ничего хорошего. Они оставляют после себя липкое, тошнотворное ощущение, как проглоченная ложка клейстера. И даже очнувшись, ты не можешь толком понять, где сон, а где — явь. Стайлз слушает стоны, переходящие в жалобный тихий скулеж, и это настолько реально, что в какой-то момент ему кажется — скулит он сам. Звук все нарастает и нарастает, он тихий и одновременно неебически громкий, настолько, что в висках ломит. Стайлз открывает глаза. Но звук никуда не исчезает. Лицо неприятно печет, оно чешется от корки из пота и крови, но собственный дискомфорт отходит на второй план, улетает в черную дыру, когда Стайлз наконец фокусирует взгляд. Внутри все леденеет, хотя у него и так зуб на зуб не попадает от холода. — Я тут подумал и решил, что тебе необходима небольшая стимуляция. Что-то, что подлатает твою память. Стайлз его едва слышит. Он напрягает руки, прикидывает свои силы. Затем немного приподнимается, но потолок тут же кренится влево, а желудок предательски сжимается. Когда он последний раз ел?.. День назад, два? Время здесь тянется со скоростью парализованной улитки. Голос задорно хмыкает и пару секунд молчит, должно быть, ожидая его реакции, но Стайлз молчит тоже. Он смотрит только перед собой. На залепленную скотчем морду и жмурящиеся от боли карие глаза. Стайлз механически подмечает, что людей здесь пятеро, помимо «Зорга». — Между прочим, достать его было не так легко. Одному из моих ребят он вырвал хороший клок мяса, так что нам пришлось перебить твоему малышу позвоночник, но жить будет. А если ты хорошо постараешься — будет и ходить. Знаешь ли, ветеринарная индустрия не стоит на месте. Я даже позабочусь о том, чтобы твоему псу дали обезболивающее и подарили инвалидную коляску в качестве бонуса. Но для этого мне нужно твое содействие, Стайлз. Что ты об этом думаешь? — Я думаю, что тому, кто вас трахает, стоит делать это получше, сэр. Он чувствует горячую, шершавую, неожиданно широкую ладонь на своем лице. Его треплют по щеке, как нашкодившего пятилетку, но со стороны больной скулы, и боль простреливает череп навылет. — Ты мне нравишься, Стайлз. Мне нравятся люди с характером, я ведь и сам такой. Но у нас с тобой конфликт интересов. Только по твоей, заметь, вине. На этот раз его бьют, не применяя физического насилия. Его бьет звук. Всего лишь сухой щелчок взводимого курка. — Ты вляпался по уши, Стайлз, но ни черта не понимаешь. Тварь, которую ты «спас», опасна и нуждается в изоляции. — Прямо как вы. — Ну вот зачем ты это делаешь? Зачем так сильно меня огорчаешь? Стайлз видит, как нога в тех самых дивных ботинках, на которые ему до колик хотелось наблевать, опускается на ребра пса. Буллет тоненько, совсем по-щенячьи визжит, дергает головой, пытаясь достать до ноги затянутой скотчем мордой. Хруст ребер очень сухой и короткий. Но Стайлзу хватает этой секунды, чтобы вскочить на ноги и кинуться вперед. Его хватают быстрее, чем он успевает сделать три чертовых шага. Хватают — и вбивают в стену, словно мячик для тенниса. Только, в отличие от мячика, его скручивает болью, метнувшейся разрядом тока от вывихнутого плеча к затылку. Она такая сильная и яркая, что на пару мгновений Стайлз слепнет. — Я вообще пацифист, — продолжает «Зорг», — перечисляю деньги в Фонд больных ДЦП. Мне регулярно присылает открытки с благодарностями вставший на ноги мальчик. Год назад он наконец-то научился писать. Я за людей, Стайлз. А ты толкаешь меня на вещи, которые мне крайне, крайне не нравятся. Где альфа? Стайлз стискивает зубы, пытается шагнуть вперед, но его вдавливают обратно в бетон. Буллет больше не скулит. Только слабо и хрипло дышит. Влажный нос блестит от крови, в грязном свете она кажется глянцево-черной. — Жизнь животного ты поставил выше своей — хорошо. Мне этого не понять, но я согласен. А что насчет жизни зверя за зверя, м? Ему, знаешь ли, больно. Или ты садист? Нет? Место, Стайлз. Назови место — и этот маленький кошмар для тебя и твоего лохматого приятеля закончится. Ну? — Я достану тебя. — Считаю до трех. Один. — Достану и вырву трахею через жопу. Стайлз не сводит взгляда с Буллета. Тот слабо перебирает передними лапами, пытается подползти. — Два, — Зорг делает паузу и затем стреляет. Звук такой глухой, что похож скорее на хлопок. На секунду Стайлз даже верит, что его правдоподобно развели, но Буллет судорожно дергается, издает короткий, предсмертный визг. — Я убью тебя, — Стайлз говорит так спокойно, что даже почти равнодушно. — Не представляешь, как часто я это слышу. Хочешь узнать, где эти люди сейчас? Но Стайлз не хочет. Он не спрашивает, просто смотрит. «Зорг» больше не прячется, он стоит в круге света над Буллетом, задумчиво склонив голову, словно и впрямь ждет, что Стайлз спросит. Обычный, ничем не примечательный мужчина лет пятидесяти, а может, и старше. Стайлз запоминает каждую морщину. Он успевает выжечь это лицо в своей памяти прежде, чем его тяжело бьют в живот, бьют прицельно, со знанием дела. И кажется, у него лопается печень. Стайлз сгибается пополам, и его все-таки выворачивает желчью. Зорг со своими тенями уходит, ни слова не говоря. Буллет остается лежать, и под его головой растекается темное пятно крови. А затем гаснет свет. От боли сознание слегка тормозит, мысли — сплошная скользкая каша. Нейроны перегружены, и ЦНС шлет все в пешее эротическое. Стайлз не особо-то понимает, в какой момент оказался на коленях — до того, как люди ушли, или после. Резкий запах рвоты и крови бьет в нос, но Стайлзу на это насрать. Согнувшись, он ползет вперед, пока колени не упираются во что-то мягкое и еще теплое. Лишь тогда Стайлз чувствует, как сильно его колотит. Дрожь похожа на коротковолновые разряды, она прошивает каждую мышцу, отзывается в занемевших руках, висках, обжигает солью глаза. Стайлз склоняется, утыкается лбом в колючую шерсть. После выстрела в голову не выживают. Ни собаки, ни люди. Шанс есть, миллионная доля процента, и Стайлз хватается именно за нее, когда пытается услышать небьющееся сердце. Ну же, Буллет. И не из таких передряг выходили. Ему не хватает сил произнести это вслух. Он прекрасно знает, к чему все это ведет. Он не жилец. Осознание не взрывает мозг. Стайлз принимает его спокойно. Холодно настолько, насколько это возможно. Все, чего ему хочется сейчас, — развязать руки. Погладить Буллета в последний раз. А затем взять ствол и перестрелять всех этих уебков. Он натягивает веревки. Морщится от боли в опухшем запястье, но пробует снова. И снова. Вот он приводит Буллета домой в первый раз. И снова. Вот Буллет впервые берет кусочек колбасы с его руки. И снова. Вот Буллет сонно сопит и забирается на застеленную кровать, когда Стайлза морозит от температуры. Образы, картинки, воспоминания, все это — вспышки в кружащейся от жажды и голода голове. Кажется, пару раз или больше он теряет сознание. Выключается на несколько минут или часов. Но затем вновь приходит в себя. И когда узел наконец поддается, пространство заполняется звуками. Стайлз принимает их за слуховые галлюцинации. Топот. Рык. Вой. Гам человеческих голосов. Нет, это определенно не галлюцинации. Потому что галлюцинации не могут хватать за шиворот и тащить. Дверь распахивается с грохотом, похоже — с пинка. — Шевели ногами. Стайлз старательно делает вид, что пытается. Его ведут по плохо освещенному коридору к широкой и короткой, будто оборванной, лестнице. Он машинально отсчитывает ступени. Ему понадобится где-то полминуты, чтобы окончательно освободиться и вырубить сопровождающего. Но у охранника шестизарядный, а, судя по количеству голосов, которые слышит Стайлз, людей в коридоре больше. Он говорит: — Эй, Терминатор. Мне надо отлить. — Потерпишь. — Тащить его не прекращают. — Нассышь на пол — вытру его твоим лицом. Стайлз равнодушно просчитывает другие варианты. Их не то чтобы много. Он догадывается, куда его ведут, но неопределенность, сука такая, все портит. Мысль о смерти его не пугает. Ее неотвратимость он понял еще в далеком детстве. Если жизнь — это рельсы, по которым ты бредешь, то смерть — это поезд, под который ты ляжешь. А когда ты работаешь на Бюро, когда постоянно рискуешь своей задницей, шкурой и психикой — к этому привыкаешь. Привыкаешь слышать фантомные гудки каждый день, когда участвуешь в вылазке или видишь на стене портрет в черной рамке. Стайлз не боится смерти. Напротив. Сегодня он собирается побыть у нее на подхвате. Его выводят в очередной коридор, напоминающий загиб аппендикса, но этот явно аккуратнее, чище, и люди здесь, похоже, бывают чаще. Во всяком случае конкретно сейчас их здесь десятка два, не меньше. Их спины перекрывают обзор, но Стайлз видит прутья клетки и нацеленные на нее дула М4. Один из толпы поворачивается, смотрит на них, кричит что-то (кажется, это арабский), и охранник, ведущий Стайлза, огибает их по дуге. Стайлз поворачивает голову так, что, чудится, с хрустом смещаются шейные позвонки, и успевает заметить. Мозг моментально фильтрует факты: серая шкура, желтые глаза, двухметровый рост и пятидюймовые клыки, пытающиеся перегрызть металл. Он вспоминает Питера. Тот единственный раз, когда видел его в альфа-форме. На мгновенье сердце замирает, но тут же долбит с утроенной силой. Это не Дерек. Стайлз не знает, каким седьмым чувством, но он понимает это, и в груди становится чуть свободнее. Это. Не. Дерек. Перед глазами мелькают воспоминания: склад, брызги крови. — Резче. — Его грубо дергают вверх, схватив за выбитое плечо, и глаза выжигают крохотные золотые искры. Стайлз стискивает челюсти, но послушно ускоряется. Примерно так, как ускорялась черепаха в известной басне. Его выводят на улицу, и мороз моментально вгрызается в щеки, кусает за скулы. Стайлз считает. Десять людей, включая охранника. Шесть пуль. Белое содержимое черепных коробок, капающее на снег, пока — лишь в его воображении. Стайлз глотает ледяной воздух, вскидывает голову и упирается взглядом в водянистые глаза «Зорга». Серые, с грязными каплями рыжины, они смотрят со смесью брезгливости и разочарования. Возможно, так смотрят на нелюбимого ребенка, принесшего поделку из дерьма и палок. «Зорг» щурится, тяжело опирается на трость, расслабляя больную, видимо, ногу. Окружающие его полукольцом охранники не шевелятся. Не подают никаких признаков жизни. Только облачка пара вырываются из ноздрей. — Мне крайне жаль, юноша, — произносит он наконец, — я не любитель новостей, но иногда смотрю их, когда подагра донимает. Ты вроде как неплохой парень, Стайлз. Спас эту милую девочку от папаши-ублюдка. Наплевал на приказ больших боссов, плюхнулся с головой в болото, а теперь даешь задний ход. Что, если я скажу тебе, что за счет альфы можно помочь тысяче таких девочек? — Скажу, что спасение мира злодеем — самое тупое клише. — И все же, Стайлз. Ты ведь вертишься на этой карусели. Ты знаешь, как это работает. Иногда надо пожертвовать боевой единицей, чтобы сорвать большой куш. — Поэтому вы пристрелили мою собаку? — Схватываешь на лету. Ты знаешь, что результаты экспериментов, которые проводили фашисты во время Второй мировой, активно используются современной медициной? Что их исследования и наработки толкнули прогресс вперед? Мы сможем вывести его за пределы возможностей. Просто подумай. Просто вспомни, сколько солдат погибло в Афганистане. Ираке. Вспомни сослуживцев, которых ты потерял. Подумай о детях, страдающих из-за крохотной ошибки в ДНК или из-за того, что им просто не повезло. И представь, что всего этого могло бы не быть. Что смертельные раны могут зажить за день, а те, что заживают месяц, — за час. О том, что солдат сможет определить расположение врага по звуку его пульса. Твой друг стал настоящей находкой — так хотел помочь… — А вы рассказали ему о том, что включает в себя помощь? — Это несущественные детали. Важно лишь стремление. Я не стану больше распинаться, Стайлз. Но дам тебе шанс. Последний. Он ныряет ладонью под распахнутое пальто и достает беретту. — А как же Эмираты? — Проблемы с транспортировкой, — «Зорг» отвечает не моргнув глазом, — так что тебе светит пуля. А затем я скормлю то, что от тебя останется, малышу, которого ты видел. — Это ему вы скормили половину своего персонала? — Стайлз тянет время. Несколько секунд. Охранник от него уже отошел. На пару шагов, но этого хватит. Сердце чуток тормозит, но Стайлз делает вдох, и узел поддается. — Сопутствующий ущерб. А теперь отвечай на вопрос. Где альфа? — У тебя за спиной. Дальнейшее происходит быстрее паузы между двумя ударами сердца. Когда воздух разрывает выстрел, Стайлз двигается вбок рывком, заходя за охранника, и тот судорожно вздрагивает, заваливаясь назад. Стайлз выдергивает оружие из расстегнутой кобуры в одно движение. Он больше не видит перед собой людей. Только цели. Как на стрельбище. Сердце колошматит до аритмии, адреналин проясняет сознание лучше десятка таблеток адералла. Воздух кажется вязким, как сироп, время замедляется, и Стайлз отсчитывает его выстрелами. Спуск, мишень оседает вниз, снег взрывается кровью. Спуск — по ушам бьет чей-то крик. Спуск, спуск, спуск. Бедро обжигает боль, мышцы гудят от напряжения, они агонизируют болью. Кажется, ему прострелили ногу. Он успевает долететь до «Зорга» и приставить дуло под его подбородок. Выстрелы звучат почти синхронно, но раскаленного корпуса беретты, упершегося ему в грудь, Стайлз почти не чувствует. Это похоже на укус насекомого, а вспышка алого у самого лица — куда ярче. Последний патрон. Стайлз жадно хватает ртом воздух, но получается с трудом. Он теряет равновесие, заваливается на Зорга, и в снег они падают вместе, валятся парой мешков. Один — мертвый. Второй — пока еще живой. Грохот железа, короткая очередь над головой доносится приглушенно, словно кто-то бьет по подушке. А вот вой, прокатившийся над снежными заносами, — так четко, будто воет сам Стайлз. Но его глотка сейчас не в лучшей форме. Его глотка способна исторгать из себя лишь кровь, и в какой-то момент Стайлзу кажется, что он захлебнется. Во рту горько, солено, кисло и мерзко, и хочется сплюнуть, но губы немеют, как на приеме у стоматолога. Спину обдает жаром, его накрывает что-то большое, слишком громоздкое, но сил повернуть голову и взглянуть нет. Желание, стремление, банальное любопытство — все умирает в зачатке. Стайлз словно подвисший процессор. Нервная система выдает череду бесконечных ошибок, кулер перегорел, и блок питания, кажется, тоже. Он держится в сознании на врожденном упорстве и чуде, но чудо считает до десяти и выключает свет.