Дневник сумасшедшей.

А вдруг там валяюсь я? В сорокоградусную жару, посреди тротуара, в окружении зевак, которые машут руками и что-то кричат, лежит человек. Его голова запрокинута, тело вытянуто, точнее, натянуто дугой, одежда испачкана в кровь. Что с ним случилось? Почему никто до сих пор не набрал «Скорую», а некоторые держат в руках телефон только для того, чтобы как можно скорее достать камеру? Что движет этими людьми? Что движет теми, кто проходит мимо? В центре города-миллионника, в толпе, которая горохом рассыпана по каменным дорожкам, однозначно есть медицинские работники. Врачи, медсестры или санитарки задирают головы, поднимают глаза к небу, вдыхают спертый, прожаренный воздух и идут дальше. Я – среди всех – иду дальше. Ничего не происходит. Ничего плохого не происходит. Меня никто не знает, и я не знаю никого, кто бы мог меня остановить, попросить помощи. Я не волшебник, чтобы движением рук сращивать поломанные кости, расслаблять бронхи, гасить эпилептические волны в мозгу. По сути, с пустыми руками, без медикаментов, я не способна ни на что. Я даже сомневаюсь, что с ходу определю, что случилось. А эта толпа, все они, будут смотреть на меня своими округлившимися в ожидании глазами, требовать решительных действий, просить о помощи, которую я смогу дать не более, чем остальные зеваки. Я бы хотя бы вызвала «Скорую». Какого черта они еще не сделали это? Ладно. Я иду дальше, мечтая как можно скорее пройти мимо этого проклятого места. Мне на сегодня и своих дел хватает. Нещадная жара, нависшая над городом, не уходит уже второй месяц. Навалившаяся работа не дает мне шанса уехать в деревню, к маме, где строят сарай и кладут асфальт. Они вполне справляются без меня, а я, увеличивая собственную значимость, думаю о том, что без меня вряд ли эта затея увенчается успехом. Я должна быть там, где берут начало корни, питающее мое тело, чтобы смотреть, участвовать, чтобы жить. Без деревни мое тело вянет. Я чувствую, как я разваливаюсь. Последние пару недель не было ни дня, когда я чувствовала бы себя здоровой. Не было ни дня, чтобы я не чувствовала боли. Боли в животе, в мочевом пузыре, в голове, зубе, десне, боли в матке. Я вся состою из боли. Я соткана из нее. Я просто жду момента, когда она меня выведет из строя. Интересно, какой орган откажет первым? Хорошо было раньше, когда единственная боль, которая меня волновала, была боль в душе. Органе, существование которого весьма сомнительно. Его не изучают на анатомии, не исследуют на вскрытии. Но я ее чувствую внутри грудной клетки, в районе солнечного сплетения, она нещадно и почти постоянно печет. Я ненавижу себя. И никогда себя не прощу за то, что сдалась. За то, что из-за синдрома отличницы не стала бороться, боялась проигрыша и проиграла. Он никогда не знал меня настоящую, я сама не дала себе не единого шанса. Не единого шанса. Тогда мне казалось это все волшебством, сейчас это стало моим наказанием. Я громко вдыхаю воздух сквозь стиснутые зубы. Грудь сковывают невидимые цепи, я не могу их порвать, хотя иногда они значительно ослабляются. Когда я ощущаю себя почти счастливой. Сейчас – это не то время. Была ли я когда-то счастлива? Может, в тот момент, когда он предлагал заехать за пиццей? Я ощущала себя такой важной, такой целой, такой правильной. Сейчас я разваливаюсь. Как недостроенное здание, состоящее из кирпичиков, мое тело тяжелеет, глаза закрываются, легкие отказываются качать воздух. Каждая клетка меня болит и нещадно ноет, мне душно. Мне физически плохо, или я уже не разделяю боль физическую и моральную? Я боюсь подходить к лежащему человеку. Потому что я не смогу ему помочь. Я не справлюсь. Как не справилась и с тем, с чем мне повезло. Я отворачиваю голову, когда иду мимо. Меня не замечают, я будто не существую для тех, кто сосредоточен на пострадавшем человеке. Я прохожу, проплываю сквозь толпу. Когда бесполезные зеваки оказываются позади, когда тот, кто нуждается в помощи, так и не получает ее, потому что они достают камеры и начинают снимать, вместо того, чтобы – мать их! – уже вызвать "Скорую" и не трогать своими руками – мать их! – сбитого машиной человека – они начинают его переворачивать, крутить, как мешок с картошкой – там же может быть травма шейного отдела позвоночника! – я рефлекторно оборачиваюсь, чтобы глянуть краем глаза за жертвой людской слабости и неуверенности, боязни остановиться. Я не виню их. Надо мной самой тоже нависают статья и прокурор, манящий пальцем. Неправильно оказали помощь? Сломали ребра при реанимации? Не оказали помощь? Иди-ка сюда, родной мед.работник, и получай срок. Никто не хочет сидеть, никто не хочет обтекать за непрофессионализм, бегать по судам и доказывать, что ты не собирался его добивать, а хотел помочь. Я тоже не хочу. Поэтому оборачиваюсь в самом конце, когда вернуться уже будет странно и невозможно, когда я ушла от места события и смотрю лишь затем, чтобы узнать знакомое платье, чтобы рассмотреть волосы и понять, что лицо сбитой – полностью соответствует тому, которое я каждый день вижу в зеркале. Это я лежу там, а ко мне никто не подходит. Никто не подходит. Никто не…